Аленький злобочек

Глава 2. Не оранжерея, а проходной двор какой-то!

Позабыв про декохт для сыпи, Настасья суетливо листала “Справочник растений со всего мира”. Какая уж там сыпь, когда это чудовище только что прямо на глазах у зелейницы совершило такое непотребство, что нарочно не придумаешь.

Случилось это когда Настя (не без гордости) рассматривала проклюнувшиеся у цветка зубы. Зубы вышли первостатейные: ровные, белые, но заостренные… нечеловеческие. Требовать человеческих зубов от экзотической флоры казалось странно, поэтому Настасья была довольна результатом случайного эксперимента и открывающимися для ее дела перспективами, но ровно до того момента, пока в оранжерее не зажужжала жирная черная муха.

Сначала девушка не обратила на нее внимания, зато назойливое насекомое не обошло своим вниманием новый цветок. Усевшись на алый лепесток, муха стала премерзко потирать лапки. Настасья уже собралась согнать нахалку, как вдруг губы цветка растворились, словно калитка перед дорогим гостем, и с еле слышным влажным хлопком сомкнулись, не оставив от мухи и крылышка.

Зелейница тоже сначала открыла рот, затем закрыла и схватилась за голову, а потом и за ботаническую энциклопедию. Ибо крепкие зубы это, конечно, хорошо, но лучше, если покупатели не будут жрать этими крепкими зубами мух. Такое безобразие даже как побочный эффект не заявишь!

Представив себе, как вместе со скляночкой зубозакрепляющего декохта вручает покупателю пакетик сушеных мух – комплимент от заведения! – девушка застонала.

Поэтому Настасья перелистала уже половину оранжерейной библиотеки в надежде прочесть, что Coccinius pendulum и без всякого декохта по природе своей питал гастрономическую склонность ко всем тварям летающим и ещё немного к ползающим.

Ну вот что ей стоило попросить какую-нибудь Hydnora africana? Тоже аленький цветочек, но как глянешь, так вздрогнешь – чудище неведомое, пасть разевающее! Такой “ароматный” подарочек с запахом фекалий батюшка вряд ли бы до Заонежа довез, и если бы сам не выбросил по дороге, так команда корабля бы постаралась. А умудрился бы привезти, сейчас бы не в пример проще было цветочек в энциклопедии найти, вон аж две страницы про ее плотоядную страсть к жукам навозникам исписано, а про Coccinius pendulum ничего.

Когда в первые полчаса поиски не увенчались успехом, девушка решилась на еще один эксперимент. А ну как случайность? Или вовсе почудилось после бессонной ночи…

Поймать вторую муху не стоило и пытаться, но вот прямо над входом в оранжерею натянул свою сеть мушиный классовый враг – паук. Настасья подтянула к двери табуреточку и бесстрашно полезла ловить. Иные девицы поойкали бы для приличия, но у зелейницы со всеми рабочими ингредиентами разговор был короткий. Паук еще не успел осознать всех превратностей своей судьбы, а Настя уже запихивала восьмилапого в пасть “аленькому цветочку”. Цветочек не имел ничего против… и расправился с подношением в мгновение ока.

В этот-то щекотливый момент, когда одна из паучьих ножек еще торчала меж зубов батюшкиного подарка, в оранжерее раздался странный скрипучий звук, протянуло сквозняком и на фоне папоротников против солнца нарисовалась мужская фигура.

Внутри у Настасьи все похолодело: а ну как сейчас батюшка увидит ее “приготовления к женихам”, да еще паучью ножку эту несчастную… Но холод быстро сменился гневным жаром: для низкорослого купца фигура была слишком высока, да и стройна, чего уж там, к тому же появилась не со стороны входа, а оттуда, откуда сейчас веяло сквозняком.

“Вор!” – поняла Настасья.

Всякое случалось в доме Букашкиных, слывших зажиточными даже на Милионной улице, но чтобы тати средь бела дня в окошко лазили – такого еще не было.

От возмущения позабыв не только о своей хрупкости, но ещё и громкости ( по совести говоря, закричать было бы куда более правильным решением), Настя схватилась за первое, что попало под руку – мотыгу.

– Еще шаг и зашибу! – бесстрашно пригрозила она. – Не стыдно на чужое добро зариться?

Зариться в оранжерее было особо не на что, ананасы и те не поспели, но злодей скорее всего об этом не знал, поэтому угрозе не внял, даже наоборот сделал несколько шагов вперед. Совсем совесть потерял!

Настасья слов на ветер не бросала, подхватила со стола ближайшую склянку (мотыга пригодится для ближнего боя, расставаться с ней было жалко) и запустила ей в вора.

– Ай! Вы что творите? – Преступник метнулся в сторону и наконец-то стал виден в деталях.

Темноволосый молодой человек был одет не хуже иного денди с променада – вот это криминальные элементы нынче пошли! Видно дело его процветает, даже желтые перчатки надел, не понятно для форсу ли, или слышал о новой науке дактилоскопии.

Настасья мимоходом отметила и прямой нос, и как-то по особенному изогнутые губы, но ни секунды не сомневалась, что никакая внешняя привлекательность не помешает ей отмотыжить супостата, поэтому грозно подняла свое оружие.

Тут произошло неожиданное.

– Анастасия Степановна? – вдруг неуверенно произнес вор (вор ли?) и следом затараторил, выставив руки вперед. – Подождите! Вы всё неправильно поняли! Я только что был у вашего батюшки, но так и не смог с ним толком объясниться. А дело важное, не терпящее отлагательств!

“Не вор. Хуже!” – догадалась Настя. – “Жених!”

Мотыга сама опустилась в ослабевших руках.

Этот Букашкин – сумасшедший какой-то.

Платон никак не мог прийти в себя после разговора с соседом. Видимо, совсем плохо дела у его дочери обстоят, раз он в первом попавшемся госте жениха видит!

И у папаши дела худо – с головой.

Платон Медведев ему на роль будущего зятя не подошёл! Он, между прочим, первым на потоке по успеваемости был! И отмечен грамотой за оригинальный подход в выпускной работе!

Правда, Платон не торопился делиться с Букашкиным своими достижениями. А ну как злобный дух обнаружился у соседей не просто так? Не даром же тетушка от них не в восторге? Плавает за товарами разными за моря-океаны. Мало ли, что он там привозит под видом иноземных безделиц? Поэтому Платон решил не хвастаться и о магических своих навыках всем подряд не сообщать. Но род Медведевых сам по себе не из последних!

Правда, отец был не слишком рад, что сын выбрал магическую стезю, а не продолжил купеческие традиции. Тут Платон не соврал: с отцом отношения у него сейчас были не самые близкие. Ну ничего! Вот пройдёт он в орденатуру, тогда даже отец оценит достижения отпрыска!

Только для этого сначала нужно найти и локализовать бесплотную сущность, что спряталась где-то поблизости. Прежде чем та устроит катаклизм уездного масштаба, чем порушит все амбициозные планы Медведева-младшего.

А этот сумасшедший Букашкин не дал Платону даже толком оглядеться!

Отрок лет шестнадцати довел его до входной двери и, старательно изображая взрослого человека, который устал от тягот власти, указал на выход.

– Будьте добры, сударь, покинуть дом. Вам тут не рады. Ворота сами найдете?

Вы поглядите, каков наглец! Не проводить посетителя до выхода – проявить к нему редкое неуважение.

Впрочем, сейчас это было даже на руку.

– Всенепременно!

Платон же не сказал, что найдет их сразу?

Тем более, он их и не терял.

Двери захлопнулись за Медведевым, стоило ему ступить за порог. Платон на всякий случай отошел от дома, чтобы усыпить бдительность провожатого. Хотя в особую предосторожность мальчишки не верилось.Наверняка слишком много чести будет гостю, с его точки зрения. И все же Платон подстраховался и не спеша, прогулочным шагом, добрался почти до ворот. Но, немного не доходя, нырнул за развесистый куст цветущего жасмина. Здесь он намеревался убедиться, что никто маневра не заметил, и подумать, что делать дальше.

Степан Гордеич был купцом зажиточным и усадьбой мог похвастаться обширной. Дом в два этажа с подклетью, окна и карнизы с резной отделкой-кружевом. Огромный амбар с обитой железом дверью и здоровенным замком, наверняка зачарованным. Конюшня. Флигель с пристроенной оранжереей. Помещений много. Искать – не переискать.

Если хозяин дома не заметил духа, то, вероятно, он вселился не в животное и не в человека.

Хотя это не точно.

Духи, как читал Платон в учебниках, бывают хитры. Особенно, высшие. Не те, которые остаточные эманации от сильных переживаний одаренных особ. Такие, словно эхо, не способны ни на что, кроме как вызывать те самые эмоции, которыми были порождены. А высшие сущности возникают из сильных магов, которые не желают оставаться в Нави, а в Правь их не пускают – не заслужили. И если дух, которого недопризвал Платон, из них, то ситуация складывалась весьма щекотливая.

Такие духи сохраняют сознание, память и, что самое плохое, прошлую личность со всеми ее недостатками и, как правило, дурным характером. Обычные люди, не обладающие даром волошбы, не представляют для них интереса. Между духом и человеком, в которого он вселяется, происходит как бы усреднение. Поэтому они охотятся на сильных и умных магов. А если таковых поблизости нет или есть, но не по зубам, предпочитают переждать в артефактах-носителях, как те сущности, которых Платон в университете призывал.

Хуже, если Медведев его прямо из Нави вытащил. Тогда артефакта у него нет, и он вполне мог подчинить кого-нибудь из домочадцев (или даже приходящих слуг) и притаиться. В таком случае действовать нужно быстро, пока ему не удалось добраться до какого-нибудь не подготовленного к встрече мага.

Платон был готов принять удар на себя. Поэтому, надеясь, что мимо не проходит патруль Стражи, запустил поисковое заклинание. Оно слабо, но отреагировало. Значит, дух не ушел. Вектор указывал на флигель с оранжереей. Платон отправился к нему в обход, вдоль забора, чтобы не попасться на глаза случайному наблюдателю.

На удачу одно из окон оранжереи было приоткрыто. Распахнув его пошире, Платон протиснулся внутрь. Его чуть не сбило с ног жаром и экзотическими ароматами. Пальмы с огромными листьями, тропические лианы, диковинные цветы – всё это окружало со всех сторон, будто из Заонежа он провалился куда-нибудь в джунгли. Медведев так растерялся от неожиданности, что оступился и чуть было не упал.

– Еще шаг и зашибу! – прозвучал грозный девичий голос из глубины оранжереи. – Не стыдно на чужое добро зариться?

Медведев не подумал, что окажется здесь не один, и попытался скрыться, но в его сторону полетела склянка, разлетевшись на осколки о ближайший ствол дерева.

– Ай! Вы что творите? – Платон чудом увернулся и неожиданно оказался прямо перед хозяйкой.

Ею оказалась симпатичная девушка: миленькая, маленькая и стройная, в наряде не самом модном, но, безусловно, выдающем достойное происхождение. Она растерянно смотрела на визитера.

– Анастасия Степановна? – дошло до Платона. – Подождите! Вы все неправильно поняли! – Он выставил перед собой ладони. – Я только что был у вашего батюшки, но так и не смог с ним толком объясниться. А дело важное, не терпящее отлагательств!

Лицо хозяйки исказилось отчаянием, и тут поисковое заклинание, которое маг так и не свернул, вдруг встрепенулось и указало прямиком на девушку.

Сердце упало.

Несчастная жертва его непростительной ошибки! Он должен немедленно все исправить!

– И что же такое важное вы хотите сообщить? – От тона девушки веяло таким холодом, что вся диковинная теплолюбивая флора должна была уже покрыться сосульками.

– Я…

Нужно срочно изгнать бесплотную сущность, пока та не нанесла разуму девушки непоправимый ущерб! А для этого необходимо запустить заклинание. По возможности – незаметно. А как это сделать, если он стоит на виду?

Платон нерешительно шагнул назад, под прикрытие деревьев.

– Я хотел сказать, что у вас потрясающая коллекция растений! Батюшка вам привозит их из своих странствий? Мне тут одно очень понравилось… – Он шагнул за куст с гигантскими пестрыми листьями и стал вычерчивать в воздухе активирующую формулу.

– Так вы с моим батюшкой о коллекции растений общались?! – наступала на него одержимая хозяйка с угрозой в тоне.

– Ну… не только… – Удерживать в голове заклинание и находчиво отвечать не удавалось. А еще нужно было скрыться с ее глаз, чтобы захватившая тело сущность не заметила подозрительные действия. – Еще мы…

И тут Платон почувствовал тонкий будоражащий аромат, исходящий со стороны Настасьи Степановны. Он шевельнул ноздрями, вдыхая… Девушка, казалось, удивленно обернулась назад.

Всего на мгновенье.

И оно показалось Платону бесконечным.

Эти огромные ореховые глаза должны смотреть только на него, вдруг понял он. Эти нежные розовые губы созданы для поцелуев.

Его поцелуев.

Он шагнул навстречу самой красивой девушке в его жизни.

Она тоже неловко сделала шаг к нему.

Платон бережно обнял тонкий девичий стан, и их уста слились…

…Муха – полбеды. А вот паук, которого в тебя засовывают силком – это просто фу!

Просто верх “фу”!

Хотя… Если распробовать…

Атрокс поймал себя на этой мысли и содрогнулся. Парализованный слепо-глухо-немой карлик, которого кормят пауками!

Его чуть не вырвало.

Но в пищеварительном соке томился паук, распространяя вокруг себя сытое удовлетворение.

Светло, тепло, влажно…

Паук. И муха. Прекрасная пара, когда они вместе в желудке…

Ленивая нега охватывала Атрокса, погружая в полуденный сон, когда прикосновение чужой магии заставило его встрепенуться. Кто-то его искал! И, судя по ауре, – тот самый маг-безумец, который его и призвал!

Некоторым их жизнь слишком лишняя. Атрокс с удовольствием поможет самонадеянному юнцу. Главное, чтобы тот вытащил Атрокса из этого бесполезного тела! А потом Атрокс и с наглой одаренной девицей, которая сует в него пауков, расправится.

С другой стороны, пауки, как выяснилось, весьма питательны…

Пусть живет!

Приближение мага бодрило. Даже парализованные многочисленные (Атрокс до сих пор не мог понять, почему ему кажется, что их много) конечности карлика, казалось, обрели упругость и силу. Предвкушение скорого освобождения возбуждало. От этого членистроногая пара переварилась с такой скоростью, что Артрокс снова почувствовал голод. Несмотря на поток живительной энергии, которую вливало в него солнце, хотелось чего-то… Более существенного.

Дурачка-мага, например!

Атрокс в душе захихикал от собственной шутки. И когда он ощутил магические эманации ритуала изгнания, был готов от счастья из штанов выскочить! Но, во-первых, штанов у него не было. Хотя с чего он так решил? При девице же карлик должен лежать в штанах? А во-вторых, его намертво заклинило в этом теле.

Каждый пасс, каждый магический символ, который приближал освобождение, наполнял Атрокса блаженством. Блаженство и даже эйфория распирали его изнутри, будто газы после квашеной капусты, и вдруг – п-пу! – вырвались наружу.

В тот самый момент, когда маг закрыл первый контур заклинания, чтобы ослабить путы, удерживающие духа в теле. Недоучка-маг вновь совершил ошибку. Заклинание изгнания было нужно, чтобы вытащить духа, который упирается в теле и не хочет его покидать. А Атрокс был готов вырваться в любой момент. Но не мог. Идиотка с пауками заперла дух неудачливого костеца в бесполезном сосуде. И теперь, когда “сосуд” дал трещину, Атрокс рванул из него со всей скоростью…

Но заклинание внезапно прервалось.

Зато теперь Атрокс мог видеть! Та его часть, которая выбралась наружу, магическим зрением обозрела округу. Да, как он и думал, маг был совсем юнцом! Пусть не прыщавым, а вполне себе с видным телом. Будущее тело Атроксу понравилось. Высокое, ладное. Хорошо о нем прежний хозяин заботился. Молодец! Атрокс доволен.

А вот то, ради чего недоумок прервал заклинание на полпути, возмутило костеца до глубины души! Представьте себе, юнец целовался! Целовался с той самой девицей, которая его, Атрокса, приковала к телу…

И тут он оглядел себя.

Точнее то, в чем он оказался заперт.

…Раньше ему казалось, что вершина невезения – быть привязанным к парализованному карлику.

Но подлая зелейница поймала его в горшок! В то самое растение, под корни которого Атрокс сунул свою филактерию!

Это был позор! Это был такой позор, о котором Атрокс умолчит в своих мемуарах, которые непременно напишет после захвата мира. Он даже не овощ! Он какой-то уродливый цветок! Цветок, лепестки которого усеяны зубами!

Вот почему ему понравилась муха!

И паук!

Паук больше. Потому что сам паук больше. Чем муха. Мысль о членистоногих тварях заставила его затрепетать от вожделения.

Отчаяние вкупе с голодом и мечтами о топоте волосатых лапок по лепесткам наполнили его гневом, как ранее – эйфорией. Атрокс ощутил, как распирает его злость, бессилие и… жажда мух.

П-п-у!

Костец почувствовал облегчение.

А юнец-маг и вертихвостка-зелейница оторвались друг от друга. О! Это работает! Атрокс напрягся и изверг из глубин остатки гнева. Лица парочки брезгливо исказились.

Ну же! Самое время продолжить заклинание!

И в этот момент в дверь (Атрокс вдруг осознал, что находится не в лесу, а в светлой застекленной постройке) постучали.

Видят боги, очень старался Степан Гордеевич не сетовать на нынешнюю молодежь, но с появлением Медведева-младшего все старания пошли насмарку, и купец позволил себе по-стариковски побубнеть. На фоне первого жениха даже Петька и тот казался вполне себе кандидатом.

Марфа Ивановна-то куда смотрела?

Стоило вспомнить о свахе, как она собственной персоной объявилась перед воротами Букашкинского дома. Увидеть это из окна, да еще поверх забора Степан Гордеевич смог единственно благодаря гренадерском росту соединительницы сердец и судеб. Накрахмаленные оборки ее чепца только-только проплыли над коваными завитками, обвитыми плющом, а купец уже спешил навстречу, чтобы высказать все свое неудовольствие, пока не расплескалось.

Но булькающий котел возмущения пришлось прикрыть крышкой, потому что Марфа Ивановна была не одна.

На пороге вместе с ней стоял господин среднего роста, средних лет, и судя по виду среднего же достатка и образования. Из выдающегося в нем была разве что черная гусеница усов над верхней губой, и та смотрелась будто приклеенная.

Наметанный глаз Степана Гордеевича дал осечку – оценить визитера с налету ну никак и не получалось.

– Степан Гордеевич, дорогой! – гаркнула сваха и все многочисленные оборки ее наряда, не могущего скрыть воинской стати русской валькирии, затряслись в ногу и в унисон. – Рада вас видеть в добром здравии!

“И эта про здоровье!” – обреченно подумал купец, начавший уже сомневаться, не ходят ли на улице какие слухи про его семейство.

– А вы, Марфа Ивановна, смотрю, все цветете. Экий румянец, боюсь, женихи, вас увидав, к нам доходить перестанут. Кстати, о женихах: вот так подарочек вы ко мне с самого утра прислали! – не удержался от подколки Букашкин.

Сваха, румянец которой был родом из лавки косметических товаров, кокетливо поправила чепец.

– Хорош? – без тени раскаяния, даже с гордостью какой-то спросила Марфа Ивановна. – Таких уже больше не делают!

– Делают, еще как делают, – посмел возразить ей купец. – Сейчас куда ни плюнь везде обалдуй.

Сваха поджала губы и набрала воздуха в могучую грудь, профессиональное достоинство ее было задето.

– Да я… да со всем тщанием… ну подумаешь возраст… зато какой экземпляр!

– О, экземпляр тот еще! – не мог не согласиться Степан Гордеевич. – Где вы его подобрали на ипподроме или в бильярдной?

– Да как можно на такого человека наговаривать! – Марфа Ивановна побагровела так, что вот уже и румянец перестал быть заметным на ее лице, а чепец с оборками сам по себе отчего-то начал принимать форму шлема. – Ежели вы моему выбору не доверяете, так и…

Договорить, к счастью, у нее не получилось. Черные усики плавно так то ли вплыли, то ли просочились между свахой и купцом.

– Ах, друзья, сахарные вы мои, медовые, не ссорьтесь! Или, коли уж вам так угодно-с, поссорьтесь после того, как представите меня нежнейшей Настасье Степановне!

– Это еще кто? – совсем невежливо спросил Букашкин, будто только сейчас вспомнив о существовании “среднего” господина.

– Так выбор мой, – в тон ему ответила сваха, уже опустившая забрало. – Но если вам не надо…

– Кузьма Кузьмич Кузнецов, – влез и тут усатый, тыча юркой и скользкой, как рыбешка, ладошкой в хозяина дома. Пришлось жать. – Да вы, может, и про меня слышали-с. Давеча мы с партнером моим, Веретенниковым, бились с вами за царский стол. Проиграли-с, но такой глыбе как вы, Степан Гордеевич, не стыдно и проиграть-с.

Господин имел ввиду конкурс на поставку заморских вин и деликатесов ко двору. А уж Веретенникова знали по всей Росее, очень Степан Гордеевич доволен был, что хоть в малом удалось утереть нос матерому конкуренту.

Чтобы участвовать в таком конкурсе, Кузнецов должен был быть своему партнеру под стать. Букашкин бросил быстрый взгляд на Марфу Ивановну и та, позабыв про ссору, едва заметно кивнула, дескать да, проверила, и сам Веретенников за претендента поручился.

Степан Гордеевич просветлел лицом.

– Так а что же мы стоим на пороге, пойдемте в дом! Нет, не в дом! Заглянем сначала в оранжерею, познакомлю вас с Настенькой! Прошу!

Поцелуй отчего-то показался Настасье соленым, как морская вода, раскаленным словно солнце и… внезапно пахнул подгнившими водорослями.

Тут в голове у зелейницы что-то щелкнуло.

Жених. Непонятный аромат. Внезапный поцелуй, да ещё с галлюцинациями…

Ах, он слизняк!

Зелье приворотное!

Настя оттолкнула наглеца прочь и залепила ему звонкую пощечину.

Запах стал только гуще. Вместо того чтобы вновь поднять мотыгу, девушка поморщилась и поднесла ладонь к лицу, чтобы зажать нос.

Хотелось спросить наглеца, неужели он настолько ни во что ее не ставит, что не потрудился даже купить зелье подороже, чтоб хоть пахло прилично и от поцелуев не отвлекало… Не в том смысле, конечно! Профессиональное замечание!

Но в дверь оранжереи постучали.

Настасья, смущенная собственными мыслями, вздрогнула и обернулась, а когда повернулась обратно, незнакомца уже и не было, будто привиделся. Только запах этот тошнотный остался.

– Настасья, дочка, ты там?

Странно, чего это батюшка вздумал церемониться? Никогда-то его закрытая дверь в оранжерею не останавливала.

– Гости у нас!

Вот и ответ! Небось еще женихов привел и давал время подготовиться – красоту навести.

Настасья, не будь дура, оправдала родительские надежды. Отбрасывать мотыгу не стала (что зря что ли столько времени держала?), но свободной рукой хорошенько так прошлась по волосам – взъерошила – после чего оглянулась в поисках еще какого экстравагантного аксессуара.

Аленький цветочек все так же перекатывал в зубах паучью ножку, на “губах” его играла глупая улыбка. Глупая, потому что над бутоном неизвестно когда появились два стебелька до безумия напоминавшие глаза краба.

“Украшение не хуже сыпи”, – подумала Настя, пристраивая “аксессуар” в подмышку.

В общем, когда дверь оранжереи отворилась, батюшка даже попятился. А Настасья лишь глаза посильнее выпучила, да челку из-под губы сдула на грязный лоб – чтоб видно было, уработалась невестушка, мочи нет еще и с женихами здороваться.

– Э-э-э, – не сразу нашелся как представить сие чудо гордый отец, – Настасья, дочь моя… любимая.

На этом родительское красноречие иссякло.

– Ах, затейница какая! Все-то в саду хлопочет! – запела за плечом батюшки сваха, напрасно подававшая подопечной знаки пригладить вздыбленные волоса.

– Вижу-вижу, что не только красавица, но и хозяюшка знатная, – медовым медовым голосом пропел блеклый незнакомец, к которому Настя и присматриваться не стала – много чести.

Все трое морщили носы, но ни один не решился спросить, что за смрадный дух стоит в оранжерее.

“Хозяюшка” тоже почесала нос… о черенок мотыги и поприветствовала гостей:

– Доброго утра, Марфа Ивановна! А с кем это вы пожаловали?

– Кузьма Кузьмич, – поперек свахи протянул руку “медовый “ и препротивно задвигал черными усиками, будто таракан. – Очень рад знакомству-с.

Настасья сделала вид, что тянет руку для поцелуя и при этом чуть не прибила женишка мотыгой, но того это не остановило. Он как-то гуттаперчиво извернулся всем своим телом, чуть из сюртука не выскочил, но поцеловал-таки мокрыми губами кончики протянутых пальцев.

Настя внутренне скривилась, но виду не подала, жеманно захихикала, с дурнинкой, и сунула под нос галантному кавалеру аленький цветочек, пусть-ка в губы его зацелует, раз пошли такие нежности.

– А я вот парфюм уникальный для себя придумываю. Цветы для него подбираю. Нравится вам, Кузьма Кузьмич?

Всех четверых снова обдало смрадом, и Настасья поняла, что запах-то и взаправду идет от заморского подарка!

– Никогда ничего подобного не нюхивал-с! – и тут не растерялся жених. Ничем его не проймешь!

Зато батюшку с Марфой Ивановной еще как проняло, вон как переглядываются, только что телеграммы друг другу не шлют. И верно, едва Настя решила кавалера дожать, как вмешалась сваха.

– Ну вот познакомились, для первого раза и довольно. Пойдемте, Настасья Степановна, нальете мне стакан воды, уж больно жарко. А батюшке вашему с Кузьмой Кузьмичем, наверное, есть что обсудить, – и за мотыгу Настю невзначай так из оранжереи тянет.

Девушка поборола в себе желание черенок отпустить и полюбоваться Марфой Ивановной, барахтающейся в кусте жасмина (это уже слишком, да и жасмин жалко, еще маменька садила), покорно пошла следом.

Так они в дом и зашли, с мотыгой и аленьким цветочком. Инструмент Настя оставила в прихожей, а цветочек водрузила на стол перед гостевыми креслами в надежде, что долго нюхать сваха его не выдержит. Налила Марфе Ивановне воды из графина, подала смиренно.

– Ты, Настасья, чего это удумала? – угрожающе низким голосом протянула сваха, к воде не притронувшись. – Батюшку и меня позорить?!

Настя же страха не чувствовала, будто вместе с нежданным поцелуем куража какого-то набралась. Отбиваться получалось легко и весело, небылицы слетали с языка на одном дыхании.

– Ах, Марфа Ивановна, голубушка! Перепугалась я! Ног под собой не чуяла! Как себя показать, о чем говорить? Я же до того с мужчинами разговоров не водила, батюшка строгий! Да и если б я раскрасавица была, вот как вы, с румянцем во всю щеку, так и помолчать можно было бы. Решила соригинальничать, и вот что вышло… Совсем все испортила, да?

Голос Настасьи дрожал, на глаза набежали слезы, и сваха оттаяла, потрепала сиротку по голове, пригладила взъерошенные волосы.

– Ну полно тебе, полно! Румянец – дело наживное, мы с тобой в лавку одну сходим, я тебе столько женских хитростей покажу, вот где у нас все женихи будут! – Марфа Ивановна показала здоровенный кулак словно собиралась передушить всех женихов разом.