Аленький злобочек

Глава 3. Вперёд, только вперёд!

Ужас от неожиданного открытия всё ещё не отпускал. Он – какой-то вонючий цветочек! Причём, вонючий во всех смыслах сразу! Хотя возможность выпускать разные газы Атрокса порадовала. Пусть ему недоступна магия, но подгадить мерзким людишкам он еще способен!

Атрокс снова почувствовал, как его переполняет гнев, и со злорадным наслаждением выпустил его из себя. Парнишка-прислужник, окроплявший целительной влагой горшок, сквасился лицом и, прикрыв нос, сбежал из комнаты.

Ну и прекрасно!

Теперь никто не будет мешать Атроксу строить зловещие планы!

И ловить мух!

О, это дивное чувство, когда муха пытается вырваться из ловушки, но все больше и больше приклеивается к стенке цветка…

Так им и надо, тварям!

При жизни на острове, еще в бытность Атрокса обычным человеческим магом, эти крылатые бестии попили немало его кровушки. Как он их ненавидел!

Что ж. Пришла пора перемен.

Теперь он будет пить их кровь и пожирать их плоть!

С глубокой и искренней любовью!

Пока в недрах ловчего цветка мухи превращались в питательный бульон, Атрокс пытался найти хоть что-то утешительное в своем незавидном положении. Однако получалось не слишком убедительно.

Он наконец обрел способность видеть и слышать. Это уже хорошо. Но то, что он увидел, было очень, очень плохо!

У него сохранились способности к магии. Это радовало. Но воспользоваться ими Атрокс был не в состоянии, поскольку ему нечем было произносить звуки и делать пасы. Это приводило в отчаяние.

Он мог вырабатывать запахи. Разные. Это замечательно. Но пока непонятно, как их контролировать. Это расстраивало…

Пучина безнадеги затягивала его все глубже и глубже…

Неужели он ни на что не способен, кроме мести мухам и бессмысленного нытья? Атрокс сумел выбраться с необитаемого острова! Неужели он не найдет выход сейчас, когда от власти над миром его отделяет жалкое препятствие в виде цветочного горшка?

Он сможет! Сумеет!

Атрокса переполнило чувство собственного величия. Оно распирало изнутри пока, наконец, не прорвалось наружу. Какая жалость, что вокруг не нашлось ни одного человека! Было очень любопытно, как его идеальность воспринималась людьми на запах. В затихшем доме тушили свечи. Вряд ли кто-то появится сейчас в комнате, чтобы оценить его совершенство.

Тишину нарушал только стук крыльев о стекло. Какой-то глупый ночной мотылек рвался в окно. Интересно, чем отличается мотылек от мухи? Атрокс весь застыл от неожиданной мысли. Его интересовал не размах или окраска крыльев, а сугубо гастрономический аспект.

Словно в продолжение фантазий, крупная ночная бабочка впорхнула в комнату. Цель была близка – только руку протяни. Но рук у Атрокса не было. И от этого было тоскливо, обидно и голодно. Это ощущение сочилось отовсюду, как вода из худого умывальника. Немедленно лети сюда, котлета с крыльями!

Бабочка, бесцельно мечущаяся под потолком, вдруг изменила направление. Мотылек стремительно приближался, пока не опустился на листик. Его любопытная голова повернулась к цветку. Свернутый хоботок раскрутился и нежно коснулся Атрокса.

Словно молния пронзила его!

Влажный хоботок и шесть крохотных волосатых лапок, щекоча, двинулись вдоль центральной жилки к средоточию наслаждения – пищеварительному цветку. Атрос затих, боясь спугнуть возможное счастье. Ближе, еще ближе… Маг сдерживал охватившее его вожделение, тончайшей струйкой выдавливая ее из себя. Наивная букашка сделала несколько неуверенных шажков…

И зев цветка сомкнулся.

Ха-ха-ха!

Жаль, что Атрокс не может услышать, как его гомерический хохот отражается от потолка. Но ничего. Дайте время…

Убаюкивающее пресыщение охватывало тело и разум… Но в темноте послышалось жужжание и стук тупого мушинного тельца о стекло. На смену лени пришло негодование. Сонливость как рукой сняло.

Он не должен подчиняться желаниям жалкого тела. Он должен найти способ выбраться отсюда! В отчаянии маг дернулся вверх, наружу…

И ощутил, как цветочный организм отреагировал на его порыв. Почки в пазухах листьев зашевелились и проклюнулись. А это идея! Атрокс сосредоточился в одной пульсирующей точке и мысленно направил в нее все питательные соки, приправленные магией. И ощутил болезненный отклик: крохотный росток начал вытягиваться.

Очень медленно.

Раздражающе медленно.

Давай скорее, тупой росток! Нетерпение и ярость накрыли Атрокса и взорвались фейерверком.

В сожалению, воображаемым.

Лихорадочное возбуждение сменилось безысходностью. Он бездарность! У него опять ничего не вышло!

Однако сквозь пелену отчаяния маг ощутил в теле некоторые изменения, не столь очевидные на первый взгляд. Цветок рос. В почве шевелилась, множилась сеть корней, захватывая пространство горшка, как плесень – кусочек оставленного на столе хлеба. Тянулись вверх пробужденные почки. У основания пищеварительного цветка мучительно прорывались наружу два новых бутона.

Хо-хо-хо!

Ощущение всесилия вернулось. Это было невероятное наслаждение: расправлять тонюсенькие зачатки листьев, пронзать землю новорожденными корешками. Почему он всегда считал растения бесполезной помехой?..

Из всеохватной эйфории Атрокса выдернул непонятный шорох в дальнем углу. Еле уловимый стук крохотных коготков по полу приближался, и скоро к горшку метнулась темная хвостатая тень.

Мышь!

Животный (точнее, растительный) ужас охватил мага. Память предков подсказывала: мышь – это чудовищный монстр! Возможно, самый страшный. Перед внутренним взором Атрокса промелькнули пугающие картины: вот мышь вонзается в его лист. Вот отгрызает нежные побеги. Вот перекусывает тонкий стебелек, что связывает пищеварительный цветок с остальным телом…

Страх всколыхнулся внутри черной волной.

Прекратить панику!

Атрокс попытался отделить свои мысли от ощущений цветка.

Мышь – это всего лишь грызун, мелкий и гадкий!

…но очень питательный!

Эта мысль заставила задрожать наклюнувшиеся побеги. Спокойнее, Атрокс. Спокойнее. Нужно всего лишь загнать мерзкую тварь в ловушку! Он сосредоточился на ощущениях. Чем мышь не мотылек? Нет крыльев, есть хвост и шерсть. Все! В остальном – такая же безмозглая каналья. Ее всего-то нужно приманить.

Атрокс припомнил ощущения. которыми звал мотылька.

Мышь подняла голову и пошевелила усами.

Иди, милашка, я тебя заждался! Здесь есть кое-что такое, какой ты никогда не пробовала! Так вкусно, что усики оближешь!

Мышь словно услышала зов и сиганула на горшок.

Острые коготки вонзились в стебель, когда бестия начала свое восползание к вершине. Маг поморщился. Мухи и мотыльки приятнее.

Тем временем грызун поднялся к цветоносу и… вероломно цапнул Атрокса в основание цветка. Мага захлестнул гнев такой силы, что даже мышь, уловив его, затряслась от страха. Не так! Атрокс выпустил из себя обманчиво-сладкое приглашение. Чуть больше, чем раньше. Мышь, не в силах сопротивляться, защетокатала стебелек усиками и, карабкаясь по крутому боку цветка-ловушки, поползла вверх. К зеву.

Маг с трудом дождался, пока она протиснется внутрь, туда, где ее ждал ядовитый нектар, и резко опустил запирающий лепесток.

Только теперь он осознал, сколько сил заняла охота.

Он сонно потянулся. Услышал, как внизу с глухим “чпок” треснул горшок – корням требовалось больше пространства. И погрузился в дрему. День был полон открытий и нового опыта.

Было слишком много всего.

Нужно переварить!

Стоило девице отвернуться на стук в дверь, как Платон ретировался восвояси. Не зря, ох, не зря тетушка его о соседском семействе предупреждала! Это чем же таким купцы Букашкины занимаются, пользуясь удаленностью от столичной стражи, в тихом городке Заонеже?

Устроили тайную зельеварню для запрещенных снадобий! Не мудрено, что злобная сущность нашла себе пристанище в этой обители порока! Платон решительно маршировал по улице, нервно одергивая за манжеты рукава рубахи. Это надо же до чего страх потеряли: будущего орденанта Тридевятого Ордена богатырей земли русской приворотными миазмами травить!

Он, конечно, тоже молодец!

Поддался слабости!

У Платона было оправдание: девица была не так ужасна, как ему представлялось.

Пусть ей не хватало столичной утонченности, но привлекательности она была не лишена. Даже напротив. Наверное, это и есть то самое очарование зла, о котором рассказывали на лекциях профессОры. Обаяние порока. Притягательность напасти. То влечение, которое вызывает балансирование на грани.

Платон внезапно ощутил, как воспрянул духом от этих… пагубных размышлений.

Нет, как будущий богатырь земли русской и защитник слабых и обездоленных он просто обязан протянуть руку помощи этой оступившейся деве. Его долг – спасти от злобной сущности барышню, которую беспринципный отец толкнул на кривую дорожку преступного промысла.

Медведев преисполнился собственной значимостью, и пред внутренним взором его вставала картина, как изгоняет он злобную сущность из барышни Букашкиной, и падает она без чувств в его объятия. А потом ее ресницы трепещут, глаза открываются, и Настья Букашкина оторопело вопрошает его: “Кто вы, мой спаситель? Что сталось со мною? Где я?”. Платон очень скромно поведал бы о том, как избавил ее от смертельной напасти.

Тут девица бросилась бы его благодарить, но Платон был бы тверд… В моральном смысле, разумеется! Потому что, само собой, спасал он не ради благодарности, а вовсе из призвания!

И так Платон погрузился в мысли, что неожиданно обнаружил себя на пороге тетушкиного дома. И как он успел сюда добраться? Не иначе, остаточное действие приворотных миазмов. Будущий орденант одернул камзол и распахнул дверь, дивясь нерасторопности дворецкого. Причина оной обнаружилась в прихожей.

Тётушка восстала от недугов и изволила уделить время управлению хозяйством. Унылое заброшенное жилище на глазах наполнялось светом, чистотой и блеском усилиями рьяной челяди.

– Любезная Мария Михайловна, похвально, что вы вознамерились последовать указаниям целитикуса, но не перетрудитесь ли вы с непривычки? – проявил заботу Платон. – Как вы себя чувствуете?

– Ох, да, Платоша… Надо мне отдохнуть… – Тетушка прижала пальцы ко лбу и оперлась о предложенный локоть. – А ты, Алексашка, проследи, чтобы всё выполнено было на совесть! Не то я – ух!..– погрозила она кулачком дворецкому, вытянувшемуся во фрунт, и поковыляла в направлении спальни.

– Нельзя же так сразу! – журил ее Платон. – Надо же постепенно!

– А как же постепенно, Платоша? Совсем от рук отбились. Дом в запустении. Рано они меня похоронили! – Мария Михайловна вновь погрозила кулачком.

– Кто же, тетушка?

– Все, все, Платошенька! – вздохнула она. – А ведь я еще о-го-го!

Тут она споткнулась и не упала только благодаря поддержке племянника.

– Вот вы немного полежите, отдохните, пообедайте, и станете еще огогее! – пообещал Платон.

– Все бы тебе смеяться надо мной, – обиделась тетя. – Да и некогда мне лежать! Вели коней запрячь! Надобно мне до модистки съездить. Даже на улицу выйти променадить не в чем! – Она притормозила у зеркала и поправила прическу.

И ведь Медведев в гостях всего несколько дней, а уже какое преображение! Как благотворно влияет на самочувствие больной компания мага!

– Вы, тетушка, прекрасно выглядите! – из жалости поддержал родственницу Платон. – Хоть сейчас замуж.

– А и выйду! Вот возьму и выйду!

Тут Медведев забеспокоился. Он-то воспринял бодрость тетушки как улучшение. А вдруг это наоборот? Вдруг ей напротив, хуже стало, – только с головой? Вдруг это отдача от его провала с призывом?

Пальцы заледенели от ужаса.

– Тетушка, может, к целитукусу заодно заглянем? Он вам лекарство какое еще пропишет? Для бодрости духа? – зашел Платон издалека.

– А и заглянем! – неожиданно легко согласилась Мария Михална.

Платон настоял на обеде. Тетушка с аппетитом поела – впервые с момента приезда племянника – и собралась даже прежде, чем тот галстук успел повязать.

Мысли его были заняты соседкой.

Он был настроен спасти барышню Букашкину.

Но чтобы это осуществить, для начала следовало каким-то образом снова попасть в соседский дом. Очевидно, что со Степаном Гордеевичем у них вышло недопонимание. Теперь следовало его развеять, как бестелесную сущность над кладбищем.

Разумеется, Платон не собирался жениться так рано. Но ради спасения девушки, пострадавшей от его самонадеянности, был готов пойти на жертвы и притвориться.

– Тетушка, а не посоветуете ли вы мне хорошую сваху? – заговорил Платон, когда они сели в повозку.

– К Настасье Букашкиной, что ли, решил свататься?! – вспыхнула Мария Михайловна.

– Почему сразу к ней? – сдал назад племянник. – Подумал просто, что городок у вас окраинный, модными веяниями не развращенный, девушки, должно быть, здесь скромные и работящие. Подумал, батюшке было бы приятно, если бы я невесту у него на родине нашел.

Тетушка закивала:

– Доброе дело! Только свах у нас-то немного. Пожалуй, только Марфа Ивановна и заслуживает доверия. Она, помнится, еще когда меня сговаривали, в помощницах у свахи ходила.

Лицо тетушки не выражало восторга от воспоминаний. Но Платон слыхивал, что брак тетушки был крепким, но не слишком счастливым. Супруг ее на момент женитьбы уже успел схоронить первую жену, с которой не нажил детей. Надеялся, что молодка подарит ему наследников, но и здесь не сложилось. Видать, не в женах было дело. Осталась Мария Михайловна одинокой бездетной вдовой. Оттого, видимо, не радовали ее воспоминания прошлых лет.

Доехав до центра, первым делом Платон проводил спутницу к целитикусу. У того, на удивление, не оказалось больных, и Марию Михайловну он принял сразу. Медведев, волнуясь, просидел под дверью, дабы не смущать своим присутствием родственницу.

Вышли они: дохтур и тётушка, в приемную вдвоем и довольные. Целитикус сообщил, что наконец-то его порошки дали результат, у патиентки наблюдается “прохрэсс”. Выписал ей пару травяных сборов и вручил пузырек с собственноручно изготовленной микстурой.

Платон выдохнул. Раз и дохтур наблюдал улучшение, значит, беспокоиться не о чем. Он оставил Марию Михалну у модистки, а сам отправился к дому брачной посредницы.

Сваха Марфа Ивановна потрясала воображение. Она была просто воплощением провинциальных идеалов. Первый критериум красоты гласил, что красивой женщины должно быть много. Марфы Ивановны было много везде: в длину, ширину, высоту – высоты она была выдающейся, почти с Медведева ростом! И своей неуемной энергией и зычным голосом она, казалось, заполняла все пространство гостиной. А принимала Марфа Ивановна посетителей у себя дома. Из мелких мазков складывалась картина преуспевающей мещанской вдовы: чайные пары тончайшего чайнизского фарфора, тебризкий ковер на стене, зеркало в кованной оправе, механические часы на комоде. Будто сваха в бальной книжке галочки карандашом проставляла: чтобы каждый танец был оптичен. Всё на месте, всё посетителям предъявлено.

– Так чего желаете-с, Платон Алексеич? – по мещанскому обычаю набеленая, насурьмленная, нарумяненная, Марфа Ивановна сверкала, как рождественская елка: аж глаза слезились. – У нас для доброго жениха любая невеста найдется! На самый взыскательный вкус!

Она поднялась со стула, чтобы поухаживать за гостем и самолично налить чаю из расписного самовара.

– У нас-то барышни, небось, посерьезней будут, чем в столицах! – продолжала нахваливать она. – Вам какого сословия надобно?

– Мне надобно Настасью Степановну Букашкину, – без лишних предисловий уведомил Платон.

Сваха, которая как раз в этот момент поднесла к губам чашку, закашлялась.

– Неужто чем-то нехороша девица? – навострил уши Медведев.

– Хороша! – тут же взяла себя в руки Марфа Иванова. – Всем так и хороша. И лицом пригожа, и характером покладиста, и рукодельница какая! И рассудительная не по годам, – расхваливала товар сваха. – Только уже целых два жениха к ней сватаются. Уж не знаю, выгорит ли ваше дело? – Она озабоченно покачала головой. – И женихи серьезные.

“Не под стать вам, молодому да борзому”, сквозило между слов.

– И кто же они? – Собственно, Платон не намеревался жениться. Ему был нужен предлог, чтобы попасть в дом. Однако намек на то, что он, Платон Медведев, в качестве жениха не подходящ, а если и подходящ, то уступает в качестве, его неожиданно задел за живое.

– Так вот наш тутошний купец Петр Афанасьевич Пяточкин, мужчина солидный, представительный. Он хошь и вдовец, но такой любой невесте превосходную партию составит! А второй – тоже из столицы, купец Кузьма Кузьмич Кузнецов, еще вполне молодой да хваткий! – расхваливала сваха, будто Медведев был невестою.

А он и женихом-то был не совсем. А уж невестою совсем нет.

– Кузнецов? – Платон напряг память. – Не знаю такого. А чем торгует?

– Разными заморскими диковинами, да пряностями, да горячительными напитками для лиц состоятельных. – Марфа Ивановна приосанилась, будто это было ее личное достижение.

Да, послужной список Кузьмы Кузьмича был достоин уважения.

Только Платон никогда о таком не слышал. Не то что он знал каждого столичного купца. Да и интересы Медведева-младшего последние годы были больше мажескому промыслу посвящены. Но уж больно специфический товар! А Платон худо-бедно в отцовских делах участвовал, пусть и не так, как старший брат, которого отец прочил себе на замену.

– Как интересно! – восхитился Платон. А не подпольную ли торговлю ведет господин хороший Кузьма Кузьмич? Не одного ли он поля ягода с купцом Букашкиным и одержимой дочерью его Настасьей?

Родина требует крайних мер! Платону выпала тяжкая миссия разворошить это осиное гнездо и прикрыть лавочку!

– И все же я хотел бы попробовать свои силы, – расправил он плечи. – Уж больно заинтересовала меня эта барышня. По-соседски, – добавил он.

– А не вы ли, Платон Алексеич, давича к Степану Гордеичу захаживали? – Лицо хозяйки озарилось догадкой. Хотя куда уж сильнее озаряться-то?

– Я, – повинился Медведев. – Недоразумение у нас со Степаном Гордеичем вышло…

Марфа Ивановна с пониманием покивала, дескать: “У всех бывает, но вы рассказывайте, рассказывайте!”.

– Понимаете, какой конфуз случился… – Платон все взвесил и решил рискнуть. – Смею ли я рассчитывать на приватность?

– У вас возникли денежные проблемы? – с тем же пониманием и даже сочувствием предположила сваха.

– Как вы могли подумать?! – возмутился Медведев. – Всё совсем не так! Понимаете, я – дипломированный магикус, точнее боевой маг!

На лице собеседницы появилась сложная смесь из восхищения, любопытства и недоверия.

– Да! Могу предъявить вам все документы. И смею надеяться, что попаду со дня на день в Тридевятый Орден богатырей земли русской, – не удержался он от похвальбы. – Но боюсь, что для Степана Гордеича, потомственного купца, мои достижения могут оказаться не слишком… подходящими, – подобрал он слово. – Я не хотел бы врать о своем занятии. Но и признаваться вот так сразу, пока дело не сладилось, я бы поостерегся. Вы можете мне помочь?

Марфа Ивановна исполнилась важности. Наверное, Платон был первым магикусом среди ее клиентов. На челе ее читались мечтания о том, как она потом будет рассказывать будущим невестам и их родителям, каких только невероятных женихов у нее ни водится! Даже магикусы настоящие. С дипломами.

– Разумеется, помогу. Будьте уверены, все улажу, а тайна ваша останется только между нами! – горячо пообещала сваха и закрыла рот на щеколду.

– Ну чем не невеста? – на разные лады приговаривала Настасья, подражая тону Марфы Ивановны.

Девушка щедро и уверенно подводила перед зеркалом брови черной краской. И что, что разные? Зато прямые какие! Вразлет, к вискам! Женихи дар речи потеряют от этакой красоты.

Румяна Настя наносила прихлопывая, аккурат как сваха учила, а что выходило пятнами, будто крапивницей от заморского фрукта апельсина пошла, так в этом деле сноровка нужна, глядишь, жениху к десятому и научишься – там можно будет и о замужестве подумать.

Настасья отстранилась от зеркала и окинула себя восторженным взглядом.

Хороша!

Вся как есть: от высоко взбитых и закрепленных батюшкиной фиксатурой волос до пуговиц выбранной Марфой Ивановной блузы, под которую служительница гименея горячо рекомендовала подложить специальные подушечки – для представительности линий.

Настя и рада стараться. Линии получились такие представительные, что их гордая обладательница почти перестала видеть ступни собственных ног и едва могла скрестить руки. Декохты, конечно, в таком снаряжении готовить затруднительно, но ради красоты и потерпеть можно, тем более что красота эта нужна была исключительно до обеда, после приличные кандидаты в женихи уже не ходят.

Уверенная в собственной неотразимости и безопасности Настасья выпорхнула из комнаты и едва не наступила на Петю. Паренек выпучил на нее глаза и даже начал заикаться от прелести ее неписанной.

– Н-настасья С-степановна, у-у в-вас т-там эт-тот з-зуб-бастый… я его в-водой, а-а он в-вонять! Прямо в лицо! – Возмущение на секунду излечило Петино заикание, но не заставило оторвать взгляда от новоприобретенных хозяйкой “представительных линий”.

Настя и без того собиралась заглянуть сначала к Аленькому цветочку (вычитала кое-чего интересное про Coccinius вечером), потому кивнула и повела смоляной бровью с самым важным видом – дескать, разберусь. Петя окончательно присмирел и вдобавок к заиканию начал икать.

Пусть.

Главное, чтобы батюшке раньше времени не нажаловался.

По привычке Настасья хотела сбежать с лестницы легкой ланью, но пришлось остановиться – изгибы заволновались. Поплыла степенной лебедушкой. А ведь в чем-то да права была сваха, щедро делившаяся женской премудростью.

На этой занимательной мысли Настя вошла в гостиную и тут же думать забыла о всяких женских хитростях. Если Пете поведение цветочка не нравилось, то Coccinius pendulum добросовестный полив мальчишки явно одобрял. Вон как корни из горшка повыбрасывал, того гляди своими “ногами” уйдет в поисках более вместительной плошки!

Настасья подхватила подарочек на руки будто дитятко драгоценное, зубастое, и припу… нет, все так же степенно пошла в сторону оранжереи – авось до гостей еще и пересадить успеет. Пусть заморская флора не только Петю своими умениями радует.

В оранжерее девушка выбрала горшок, расписанный легкомысленными курочками, другого такого же вместительного просто не нашлось, подготовила землю, не боясь испачкаться, и стала сноровисто, со знанием дела подкапывать цветочек, по детской привычке (как матушка еще учила) приговаривая:

– Расти-расти цветочек, под самый потолочек… Ах ты молодец какой! И корни, и веточки в пазухах выпустил… Скоро совсем большой будешь…

Зелейница торопилась и видимо оттого ей казалось, что корни шевелятся в ответ на ее похвалу. Чего только не примерещится в оранжерее под бликующей листвой – Настасья привыкла и внимания на то уже не обращала.

Но вот все было готово, и в самый ответственный момент, вынув растение из горшка, Настя услышала глухой стук о плиты пола, будто упало нечто круглое и перекатилось. Цветок весь будто вздрогнул в её руках. Словно испугался, что его тоже постигнет участь камня. Хотя камню-то какое дело? Упал и лежи! Водрузив Coccinius pendulum в новый горшок и прикопав понадежнее, девушка присела и попыталась обнаружить, что же такое уронила.

Под столом тускло поблескивая металлическими вкраплениями, частично залепленными землей, лежал камень размером и формой похожий на яйцо.

Вот так находка!

Может, оставила какая сказочная птица иль черепаха, когда цветочек пересаживали? Надо будет у батюшки спросить, где же он раздобыл подарок. Чудилась теперь Настасье за Аленьким цветочком некая тайна экзотического свойства.

Зелейница положила камень на стол и тут же забыла о нем, потому что Косинус вдруг покачнулся в своем новом пристанище и начал заваливаться на бок – будто листьями потянулся к находке.

Вроде и не так уж много времени потратила Настасья на пересадку, но вернувшись в дом, обнаружила под дверями гостиной батюшку, который уж весь палас в прихожей истоптал от нетерпения. Еще б чуток задержалась – и было бы до дыр.

– Настасья! – строго начал родитель, но тона не выдержал даже до второго слова, сбился при виде преобразившейся дочери, дальше запричитал запинаясь. – Мы тебя обыскались, дочка! Марфа Ивановна пришла с дорогими гостями, сидят, ждут, нехорошо…

Настю уж и хохот распирал, и чувство нашло такое, лихое, бесшабашное, будто все проблемы ее и не проблемы вовсе, а так, воробьиных чих.

– Готовилась я, батюшка, – смиренно отвечала она. – И подарок вот ваш пересадила, чтоб не стыдно было в гостиной поставить.

Батюшка лишь мельком глянул на горшок в расписных красных курочках (кстати, необыкновенно шедших к лепесткам и зубам) и предпочел заострить внимание на более существенных переменах.

– Дочка, может, ты еще того… подготовишься… мы подождем… умыться, причесаться – оно ж недолго…

– А Марфа Ивановна сказала, что так будет хорошо, – резонно возразила Настасья. – Или вы мнению ее не доверяете? Так как же ей женихов тогда выбирать? Кого она привела в этот раз?

– Присмотрись к Кузьме Кузьмичу, – ответил присмиревший отец, и борода его одобрительно шевельнулась.

– Это тот, что с черной гусеницей под носом? – поморщилась Настасья.

– У солидного мужчины должна быть растительность на лице. И вообще главное, чтобы человек был основательный…

Настасью будто злой дух за язык укусил, она и перебила:

– А вот стали бы вы сами целовать человека с эдакой мочалкой над верхней губой?

– Окстись, ты что это такое говоришь, дочка! – вырвалось у батюшки раньше, чем он осознал, в какую ловушку угодил.

– Ну то-то же, а мне вот предлагаете! Ах ляд с вашими женихами, пойду пообщаюсь, – и перехватив поудобнее Аленький цветочек, Настасья потянула на себя дверь гостиной.

Створка еще не успела до конца открыться, а лихое настроение уже сбежало с будущей невесты как вода. Одно дело – припугнуть своим видом Кузьму Кузьмича, а совсем другое…

Оказывается, сваха привела не одного кандидата в женихи, а сразу двух.

Толком еще не осознавая причины, Настасья как-то разом почувствовала на себе и кривые кляксы черных бровей, и пятна румян, будто кто отхлестал по щекам, и грудь свою бутафорскую.

Рядом с погрустневшей свахой и Кузьмой Кузьмичем, плотоядно поправлявшим черную гусеницу усов, сидел тот самый молодой человек из оранжереи. Рот его еще вчера так дерзко сорвавший первый поцелуй с уст Насти, был приоткрыт в удивлении от ее новоприобретенных объемов.

Настасья попыталась сделать шаг назад, но сзади уже напирал батюшка.

– Доброе утро, – глухо сказала девушка, низко опустила голову, сделала два шага в комнату, поставила Аленький цветочек на кофейный столик (куда ближе было) и развернувшись вылетела вон. – Извините!

Вслед ей понеслись прилипчивые комплименты Кузьмы Кузьмича:

– Ах, Настасья Степановна, ах царица! В скольких городах и странах был, а такой красоты не встречал-с!

Уши «царицы» пламенели, и желала она только одного – побыстрее добраться до умывальника.

Дочкин вопрос все никак не выходил у Степана Гордеевича из головы, и, сам того не осознавая, купец то и дело косился на черную щетку усов Кузнецова. Сваха в это время всеми правдами и неправдами старалась сгладить атмосферу, повисшую после неожиданного бегства невесты – пусть старается, гонорар ей обещан такой, что, ежели понадобится, сама вместо Настьки под венец пойдет.

По поводу дочки Степан Гордеевич как раз не переживал. Мало ли в девичей голове дуростей. Ну засмущалась, ну убежала, что ж с того? Все серьезные люди, которым надлежало Настасьину судьбу порешать, тут они, в гостиной остались.

Букашкин солидно огладил бороду и сел в хозяйское кресло, которое стояло аккурат напротив софы, где посреди женихов, аки буй середь морских вод, возвышалась Марфа Ивановна. Уловив торжественность момента, сваха примолкла, и в гостиной воцарилась выжидательная тишина.

Степан Гордеевич крякнул (опять же для пущей солидности) и уставился на женихов… Вернее хотел уставиться, грозно так, вопрошающе, но не вышло. Прежде чем профессионально впиться в соискателей Настасьиной руки, глаза его как бы сами собой скользнули по Косинусу Пенделю и тут уж не могли не остановиться…

Мало того, что цветок подрос и дочкиными стараниями переселился в горшок с фривольными курицами, так еще и смотрел на купца с хищной белозубой улыбкой.

Вроде не было у него на острове такой…

Да нет, точно не было! Букашкин бы заметил. Скорее всего…

Не выдержав «взгляда» экзотической флоры, Степан Гордеевич все так же солидно и серьезно, как и все что он делал прежде, наклонился вперед и без зазрения совести повернул Косинус «лицом» к гостям.

Это было верным решением.

Все трое как по команде подобрались и сложили ладони на коленях, что твои школяры на сложном экзамене.

Экзамен им и предстоял.

– Ну, Марфа Ивановна, рассказывайте, – грозно начал купец. – С Кузьмой Кузьмичом мы познакомились и остались друг другом довольны. А вот со вторым вашим протеже, кажется, уже обо всем переговорили и больше в гости не ждали…

Сваха с трудом оторвала взгляд от Косинуса и, надо отдать ей должное, быстро пришла в себя.

– Ох, знаю я, Степан Гордеевич, о чем и как вы переговорили. Тут же по-иному надо, деликатно, с пониманием. Напали на Платона Алексеевича с расспросами, он и растерялся.

– Это я-то напал?! Куда уж как деликатно поинтересовался, чем занимается и на какие доходы будут жить мои внуки! – отбросив всяческие политесы взвился Букашкин, так что даже борода встала дыбом.

Но Марфу Ивановну эта вспышка нисколько не напугала.

– По воле батюшки Платон Алексеевич сейчас проходит обучение в одном из столичных университетов.

Кузнецов, сидевший по правую руку от свахи, не скрываясь картинно закатил глаза. Да и было от чего… Еще бы, студентус, а туда же – в женихи.

– Чему учится? – с подозрением спросил купец, вполне солидарный с Кузнецовым.

– С отличием учится, – весомо ответила Марфа Ивановна и тут же, на одном вдохе продолжила: – Собственный капитал у Платона Алексеевича есть, наследство покойной бабки со стороны матери. О том Платон Алексеевич добровольно вызвался необходимые бумаги предоставить.

Степан Гордеевич с гораздо меньшим сомнением оглядел излишне модную фигуру Медведева, сбрасывать со счетов студентуса не стоило. Да, такой родственник сулил определенные проблемы, но и выгоды тоже немалые (ежели с умом найти к его семейству подход). Бабку его, старую скрягу Соколову, купец знал хорошо. И если не прокутил оболтус ее состояние… Одно имение в Загорках тянуло тысяч на сорок, а то и сорок пять.

Выигрывая себе время на размышление, Букашкин решил предаться любимейшей из своих забав – сталкиванию конкурентов лбами.

– Что ж господа, вижу я, вы серьезные люди, но и дочь моя девица редких достоинств и обращения потребует с собой самого чуткого, хотелось бы мне послушать, чего вы ожидаете от возможного союза и что можете предложить, – с этими словами Степан Гордеевич с видимой расслабленностью откинулся в кресле, сам же коршуном следил за женихами из-под притворно-мягко опущенных век, поглаживал бороду и одобрительно крякал в нужных местах.

Первым, снисходительно поглядев на стушевавшегося Медведева, начал Кузьма Кузьмич:

– Я, любезный Степан Гордеич, так скажу-с, без лишних прикрас, видя как вы о своей дочери заботитесь, жизнь положу, чтоб обращаться с нею не хуже, а получится, так и лучше-с. Принцессой у меня в золоте будет ходить, с серебра есть, парчой, мехами, соболями укутываться. Дом поставим-с в столице на Соленой, а коли захочется, то и с оранжерей…

– Позвольте позвольте, – вдруг перебил конкурента молодой Медведев, и Степан Гордеич не без тайной радости повернулся в его сторону (от посулов Кузнецова внутри уже все слиплось), – так на Соленой выкуплено все давно, одни родовые гнезда, кого вы собрались потеснить? Поповых? Сурковых? Или может самого князя Гнединского?

Купец мысленно потер руки. Заглотил наживку молодчик! Сейчас эти двое на изнанку вывернутся, лишь бы насолить друг другу.

– А вот не позволю! – вдруг резко и решительно сказал до того насквозь елейный Кузьма Кузьмич. – Мои связи и возможности не вашего ума дело-с. У вас будет время выступить, а сейчас не мешайте мне говорить.

– Ну что вы, что вы, – быстро залопотала сваха, наглаживая взвинченного жениха огромной ладонью по рукаву. – Уверена, что Платон Алексеевич ничего плохого не имел в виду и спросил исключительно из интереса столичного жителя.

– А хоть бы и так, пусть не лезет-с. Сбил вот.

– Вы закончили на оранжерее в центре столицы, – ехидно подсказал Медведев, так, что даже несведущей в делах недвижимости свахе стало ясно, насколько нелеп такой прожект.

Кузнецов впрочем и глазом не моргнув продолжил.

– Выезд, понятно, парадный, четверней запряженный-с. Театры, опера несколько раз в неделю, заграни…

– Это как же вы четверней собрались к Гран Театру подъезжать, интересно-с? – вроде бы негромко, в сторону съехидничал Медведев, но его соперник замолк, будто поперхнувшись.

Букашкин ожидал очередного взрыва негодования, но Кузнецов взял себя в руки, недовольно пошевелил черной гусеницей усов и сказал.

– А знаете, любезный Степан Гордеевич, давайте, сначала послушаем молодого человека, а то он так бьет копытом-с, что того гляди нас всех перетопчет от нетерпения.

– А давайте послушаем, – благосклонно отозвался Букашкин, предвкушая еще одну порцию развлечений.

Но то, то он услышал, превзошло все его ожидания…

Медведев младший поправил свой куцый, сшитый по последней моде пиджачишко, хотел будто в подражание Степану Гордеевичу огладить и бороду, но вовремя опомнился – лишь почесал подбородок.

– Вы, Степан Гордеевич, не смотрите, что я молод и к отцовскому делу не приставлен, традиции и семью, в которой родился, чту. Дом в столице это, конечно, обязательно и, может быть, даже оранжерея в имении. Вот только где это видано, чтобы женщина из крепкой купеческой семьи по театрам да операм разъезжала? Дома пусть сидит, бытом занимается. – Молодчик, набравшись гонору, хлопнул ладонью по дивану, подняв в утреннем солнце облачко пыли.

Так-то Настасья бытом занималась, хозяйство вела.

Букашкин, в полном изумлении приподнял брови, но жених еще не закончил.

– Детей пусть рожает. Я вам, Степан Гордеевич, может, и не большой помощник, но внуков воспитаю – любо дорого будет поглядеть!

На этот раз купец крякнул без всякого притворства. Хотелось бы ему посмотреть, как этот молодец праведную купчиху из Настасьи вылепит. Не надорвалась бы… лепилка.

На кого, сказала Марфа Ивановна, он там в своих университетах учится? Эх, упустил момент переспросить. Степан Гордеевич открыл было рот, чтобы исправить досадную оплошность, но недовольный поворотом событий Кузнецов его опередил. Куда только вся ласковость делась…

– Воспитание внуков это вопрос сам собой разумеющийся!

– Когда вы их собрались воспитывать? – насмешливо переспросил студентус. – В перерывах между оперой и театром? В антрактах?

– А вы на переменах между лекциями? – не остался в долгу Кузьма Кузьмич. Разговор переходил на чуть более острый тон, чем планировал Степан Гордеевич. – Уж будьте покойны, лучших нянек и гувернеров я своим детям обеспечу. Разве можно утруждать Настасью Степановну такими делами?

– А потом сразу в Староцарскую гимназию с глаз долой? – с необъяснимой ехидцей спросил Медведев.

– Почему бы и нет…

– Хотя бы потому, что из столицы она уже года два как выехала и детей нашего сословия не принимает…

– Ваших детей, может, и не принимает-с, – не моргнув глазом ответил Кузьма Кузьмич, – а у Кузнецова завсегда нужный человек при дворе найдется

– Вы на что намекаете? – студентус пошел багровыми пятнами.

– Да разве ж я намекаю? Прямо говорю-с.

– Сейчас же извинитесь, или мы будем вести беседу в другом месте и по другим правилам! – Медведев, по юности лет так и не сообразивший, что оппонент специально выводит его из себя, вскочил на ноги и даже схватился за перчатку, готовый немедленно привести в действие свою угрозу.

Сваха в испуге вскинула руки к лицу, но не потеряла момента, вмешалась.

– Платон Алексеевич, голубчик, – она ловко сцапала юнца за локоть, не допустив рокового движения, – давайте выйдем, что уж тут попусту воздух сотрясать. Степан Гордеевич вот нас проводит, а потом с Кузьмой Кузьмичом сам разберется.

Видно хватка у Марьи Ивановны была надежней чем у африканского крокодила, потому что рука Медведева безвольно повисла, а сам воинственный молодец вынужденно следовал за свахой: начнешь сопротивляться – такая не моргнув глазом по полу поволочет.

Букашкин встал и последовал за ними в коридор. И то верно: только дуэлиев благородных в солидной Купеческой слободе не хватало! Ишь, понаехали с первопрестольной со своими порядками! А о Настеньке что потом говорить станут?