Алхимик должен умереть! Том 2

Глава 2

— И сколько это будет стоить? — спросил Костыль. Он всегда спрашивал про деньги первым. За это я его и уважал.

— Для наших — нисколько. Для приюта — бартер: услуги, еда, информация. А вот для города… Давайте прикинем.

Я достал из небольшого хранилища у амбара холщовый узелок и развернул его на верстаке. Внутри лежали аккуратно разложенные пучки трав и маленький глиняный горшочек, закрытый тряпицей.

— Корень валерианы. Пустырник. Шишки хмеля. Ромашка. Мята. Липовый цвет. Душица. Мед. Мука.

Я касался каждого ингредиента, называя имя. Словно представлял дорогих гостей на приеме.

— Все в сборе. Мышь собирала травы последние четыре дня. Мука — от Фроси, в счет будущей мази. Мед вчера принес Кирпич. Все готово.

— А в городе-то кому это надо? — не унимался Костыль. — Там аптеки есть. Лекари. Зачем им наши горошины?

А вот это хороший вопрос. Правильный.

— Потому что аптека — это для тех, у кого есть серебро, — ответил я. — Маленький пузырек валериановых капель у Циммермана на Литейном стоит пятьдесят копеек серебром. Пятьдесят! А хватает их от силы на неделю, ну, может, дней на десять, если сильно экономить. За это грузчик в порту горбатится три дня. А сон ему нужен каждую ночь. Жене его — тоже. И ребенку, у которого режутся зубы, и который, не смолкая, орет до рассвета.

Я обвел их взглядом.

— Наша горошина будет стоить полкопейки медью. Пол-ко-пей-ки. Десять горошин — пять копеек. Этого хватит на декаду спокойного сна. Ни один аптекарь в городе не предложит такой цены. Ни один. Да еще за такой состав!

Тим присвистнул.

— Это ж мы… это ж у нас отбоя не будет.

— Именно, — кивнул я. — Но это еще не все. Пилюли будут двух видов.

Я разделил пучки трав на две группы, распределив их по верстаку.

— Первый — детский, мягкий. Ромашка, мята, липа, чуть-чуть валерианы. Одна горошина — и ребенок засыпает спокойно, без криков, без боли. Но при этом не беспробудно. Если крикнуть — проснется. Если пожар, если Семен напьется и вздумает заявиться посреди ночи — проснется. Это важно. Я не хочу, чтобы кто-то из малых слишком медленно продирал глаза и из-за этого попал под горячую руку надзирателя.

Мышь едва заметно кивнула. Она, как никто, умела читать между строк: в приюте, где ночью может случиться все, что угодно, беспробудный сон — это не отдых, это приговор.

— Второй вид — взрослый, крепкий. Валериана, пустырник, хмель, мята, душица. Тут сила другая. Одна горошина — легкое успокоение, две — глубокий сон на всю ночь. Для грузчиков, для мастеровых, для баб, которые весь день на ногах. Для любого, кто отдал бы последнюю рубаху за одну ночь без боли и бессонницы.

— А различать-то их как? — подала голос Мышь. — Если перепутать, можно и малому дать взрослую…

— Не перепутаем. Детские будут светлые, желтоватые. Пахнут ромашкой и мятой. Приятные. Взрослые — темнее, зеленовато-коричневые, с резким запахом. Даже в темноте по запаху отличишь. И дополнительно я буду добавлять в них крошку угля — мелкие черные вкрапления. С виду точно не перепутаешь.

Костыль потер подбородок.

— А если кто скопирует? Рецепт-то не больно хитрый, травы — вон они, на каждом пустыре растут.

Я усмехнулся. Костыль поднял именно тот вопрос, который задал бы любой купец на рынке.

— Скопировать — можно. Повторить — нет. Потому что дело тут не только в травах, Костыль. Дело в пропорциях. В том, сколько варить, до какой густоты уваривать, когда снять с огня, сколько меда добавить. Чуть больше валерианы — человека стошнит. Чуть меньше — не подействует. Я знаю эти пропорции, лучше, чем кто-либо другой.

Это было правдой. Однако не самой важной ее частью. Самую главную часть — то, что я дополнительно направлял в сырье эфир, структурируя действующие вещества на уровне, недоступном ни одному деревенскому травнику или даже городскому аптекарю, — я, разумеется, не упоминал. Моя команда верила в науку трав. Пусть пока так и остается.

— Значит, так, — подвел я итог. — Вечером собираемся здесь. Будем делать первую партию обоих видов. Мышь — проверь еще раз все травы. Если найдешь брак — убирай. Тим — набери воды побольше. Костыль — подкинь заранее углей в печку, пусть прогреется до ровного жара. Мне нужно тепло, но не пекло. Хорошо?

Три кивка.

— Тогда — на обед. И держим язык за зубами.

Они разошлись — бесшумно, по одному, с интервалом в несколько минут, как я и учил. Сначала Мышь вильнула за угол амбара и исчезла. Потом ушел Тим, нарочито громко шаркая и делая вид, что выбирается из зарослей после справления нужды. Последним — Костыль, неторопливо, с безразличным лицом, постукивая своей палкой.

Я остался один.

Солнце ползло по стене амбара, прогревая парусину и еловые лапы нашей нелепой крыши. Пахло смолой, сухой ромашкой и — слабо, на грани восприятия — валерианой. Легкий, землистый запах, от которого хотелось зевать.

Я разложил перед собой ингредиенты и начал мысленно выстраивать последовательность. Константин Радомирский когда-то конструировал кристаллоэфирные реакторы, способные питать энергией целые кварталы. Сегодня он будет лепить горошины из травяного теста.

И не найдется такой силы на свете, которая заставила бы его остановиться.

После ужина — жидкой каши с луком, в которой Фрося по моей просьбе «случайно» забыла кусок сала, доставшийся нашему столу, — мы снова собрались в Сердце.

Вечер выдался теплый и безветренный. Под навесом было почти уютно: крыша давала тень, от нашей импровизированной печки тянуло ровным, ленивым жаром. Угли горели именно так, как я и хотел: без пламени, но с глубоким, устойчивым теплом. Костыль хорошо знал свое дело.

Я расставил на верстаке все, что нам предстояло использовать. Два глиняных горшка. Один, побольше, для варки, другой, поменьше, для замеса. Деревянная плошка с широким дном, в которой удобно было толочь. Кружка из обожженной глины — тяжелая, грубая, но с толстыми стенками, которые хорошо держали жар. Тряпица для процеживания. Ложка — деревянная, отполированная до блеска сотнями прикосновений. Горшочек с медом. Мешочек с ржаной мукой.

И травы.

Я разложил их отдельно, двумя кучками, как утром. Слева — мягкие: ромашка, мята, липовый цвет. Справа — тяжелые: корень валерианы, жесткий и узловатый, пучок пустырника, горсть шишек хмеля — мелких, зеленовато-желтых, с тонким горьковатым духом.

— Начнем с детских пилюль, — сказал я. — Они проще. И я покажу на них весь ход работ. Потом уже примемся за взрослые. Мышь, иди сюда. Тим, Костыль, пока просто смотрите и запоминайте. Потом будете помогать.

Мышь подсела к верстаку. Глаза у нее блестели. Сразу было заметно, что ей до жути нравится процесс приготовления любого средства или снадобья. Из всей моей команды она единственная получала от работы не только выгоду, но еще и что-то вроде удовольствия. Любопытство — это отличный двигатель для любой работы. Я знал это лучше, чем кто-либо.

— Первый этап — порошок, — начал объяснять я, подвигая к Мыши плошку и пучки трав. — Ромашка, мята, липовый цвет. Все это должно быть сухим. Проверь еще раз.

Мышь взяла цветок ромашки, растерла между пальцами. Он рассыпался с тихим хрустом, оставив на коже желтоватую пыль.

— Сухой, — подтвердила она.

— Хорошо. Теперь ломай это все и толки. Как можно мельче. Нам нужен порошок. Не крошка, не крупные ошметки, а максимально мелкий порошок. Чем мельче он будет, тем ровнее ляжет в тесто, тем лучше будет горошина.

Мышь кивнула и принялась за работу. Тонкие, цепкие пальцы, привычные к мелкой, кропотливой работе, разламывали сухие стебли и соцветия, а потом каменной ступкой растирали их в плошке. Круговыми движениями, старательно и терпеливо. Запах почувствовался сразу — теплый, солнечный, чуть сладковатый. Ромашка и мята. Запах, от которого хотелось закрыть глаза и дышать.

— Это… приятно пахнет, — сказал Тим с легким удивлением, будто не ожидал от «лекарства» ничего, кроме горечи.

— Так и нужно. Дети не станут так просто класть в рот то, от чего воротит. Вкус и запах — половина дела.

Пока Мышь толкла, я занялся тяжелой и ответственной частью. Взял корень валерианы, небольшой, длиной в палец. Для детской порции много не нужно. Положил его на верстак, обернул в чистую тряпицу и несколько раз ударил небольшим камнем, а затем растер, разбивая жесткие волокна. После этого развернул и тщательно осмотрел. Да, этого вполне достаточно.

— Костыль, кружку, — я, не глядя, протянул руку.

Он подал мне глиняную кружку. Я ссыпал в нее измельченный корень, залил водой — примерно с полстакана — и поставил на самый край печки, туда, где жар был ровный и не слишком сильный.

— Вот это, — я постучал пальцем по кружке, — будет готовиться. Долго. Отвар должен увариться до двух-трех ложек — густых и темных. Именно там и сосредоточится вся сила. Корень отдает воде всю свою суть, а мы эту суть запираем в горошину.

— А если передержать? — спросил Костыль.

— Тогда все сгорит. Станет горькой черной дрянью, которая ничего, кроме тошноты, не даст. Поэтому делаем на малом огне. Никакого пламени. И кто-то обязательно должен следить за процессом.

— Я послежу, — кивнул Тим и пересел ближе к печке. Он устроился по-турецки, подобрав под себя длинные ноги, и уставился на кружку с сосредоточенностью часового.

Я позволил себе легкую улыбку. Хорошо. Каждый при деле.

Пока валериана тихо побулькивала на печке, а Мышь растирала травы в порошок, я перешел к подготовке взрослой партии. Здесь все было серьезнее.

— Теперь второй вид. Тут компоненты злее, — по привычке начал я комментировать свои действия.

Я разложил на тряпице корни валерианы — в три раза больше, чем для детских. Рядом — пустырник: жесткие серо-зеленые стебли с мелкими листьями. И шишки хмеля: легкие, бумажно-сухие, шуршащие при каждом прикосновении.

— Все это пойдет в еще один отвар. Залью водой и буду уваривать, пока не останется вот столько, — я показал пальцами. — Треть кружки. Густое, темное, с сильным запахом.

— Да и так воняет, — простодушно заявил Тим, покосившись на пустырник.

— Будет вонять сильнее, — пообещал я. — Пустырник с хмелем при варке дадут такой дух, что кошки с забора попадают. Но именно этот дух — залог того, что взрослый мужик после двух горошин проспит ночь, как младенец.

Я взял второй горшок — побольше, с широким горлом — и повернулся к нашему главному техническому приобретению последних недель.

Самовар.

Он стоял в углу, под навесом — медный, пузатый, побитый жизнью, с вмятиной на боку. Пятилитровый трудяга, которого Кирпич приволок через полгорода, замотав в дерюгу и перекинув через здоровое плечо, как мешок с картошкой. Где он его раздобыл — я не спрашивал. Кирпич лишь буркнул, что «с трактира у Калашниковой пристани, за долг», и этого мне было достаточно.

Внутри, на стенках самовара скопился толстый слой накипи, который нам потом пришлось долго отскабливать и вымывать, ручки позеленели, наверху недоставало заглушки. Но, несмотря на это, он был целый, рабочий. С жаровой трубой, с помощью которой угли давали ровный, управляемый нагрев.

Я приоткрыл крышку и заглянул внутрь. Тим, по моему указанию, заранее наполнил самовар водой из колодца и разжег угли в трубе. Вода была горячей — не кипяток, но близко к тому.

— Тим, подкинь угля. Мне нужен кипяток через четверть часа.

Тим, оторвавшись ненадолго от кружки с валерианой, нашарил рукой горсть древесного угля из мешочка и аккуратно ссыпал в жаровую трубу самовара. Тут же внутри зашипело, и из топки потянуло жаром.

— Готово, — по привычке ответил он.

Пока вода в самоваре закипала, я вернулся к Мыши. Она закончила с порошком — плошка была полна мелкой, желтовато-зеленой пыли, пахнувшей летним лугом.

— Отлично, — я растер щепотку между пальцами, оценивая помол. Мелко. Не идеально, но для наших целей сойдет. — Очень хорошо, Мышь. Теперь отложи эту порцию и приготовь еще отдельно мяты. Нам понадобится мятный порошок для обвалки. Горошины будут липнуть, если их не обвалять. Мятная пыль хорошо решит эту проблему.

— И пахнуть приятно будут, — добавила Мышь.

— Точно, — улыбнулся я. — Вот видишь, ты уже думаешь, как торговец.

Она смущенно фыркнула, но уголки губ дрогнули. Почти улыбка. Для стеснительной Мыши это был настоящий подвиг.

Я зачерпнул кружкой кипяток из самовара — осторожно, поддерживая тряпицей, чтобы не обжечься. Залил пустырник, хмель и нарезанный корень валерианы, а потом поставил горшок на кирпичи, прямо к углям.

— Костыль, еще раз напомню на будущее, чтобы больше не повторяться, — произнес я, не оборачиваясь. — Концентрированные отвары готовим всегда на малом огне. Большой убивает силу трав. Они не терпят насилия. Только уважение.

— Совсем, как люди, — усмехнулся Костыль.

Я на мгновение замер. Потом повернулся и посмотрел на него. Костыль сидел у входа, привалившись к стойке, с тем же непроницаемым выражением, которое он всегда носил, словно маску. Но на этот раз в его глазах мелькнуло что-то. Будто бы тень глубокой, но старательно скрываемой мысли. Признаться, Костылю в очередной раз получилось меня удивить. Этот парень был не так прост, как могло показаться с первого взгляда.

— Да, — задумчиво кивнул я. — Именно как люди.

Мы замолчали. Какое-то время единственными звуками были тихое бульканье отвара, шорох мяты под пальцами Мыши и далекий, приглушенный лай дворовой собаки.