На завтрак разносолов не было. Позавчерашний хлеб и подсохший плавленый сыр. Запивали, правда, настоящим «Липтоном» — на днях громили палатку и кое-чего захватили, хотя Лепчик постоянно предупреждал, чтобы ничего не брали, а только портили, но на эти предупреждения блатные «клали с прибором» и багажник своей «девятки» набивали регулярно.

В качестве десерта выступил недопитый вчера коньяк. Блатные повеселели и пошли к машине.

Зяма надел ту куртку, которую прихватил в какой-то квартире. Он уж и не помнил, в какой.

Ларек стоял на отшибе, около пожарной каланчи, поэтому пешеходы к нему подходили редко: между остановками, никаких магазинов поблизости нет, сзади парк. Но точка была выгодная: тут было легко припарковаться, легко развернуться в другую сторону, а кроме того работал он круглосуточно. Поэтому не хирел, а напротив, расправлял крылья.

Вначале это был просто столик с прохладительными напитками да жевачкой, потом перекупленный у «Союзпечати» ларек, потом станционарный павильончик. И все это время владелец его исправно отстегивал от выручки Близнецам. А тут вдруг решил еще покруче обосноваться, сделал на перекрестке светящуюся рекламу, к павильончику пристройку соорудил, купил два холодильника, потому что лето, и напитки должны быть холодными.

После этого бросился Близнецам челом бить, дескать, увлекся, подрядчики подвели, потратил много очень. Повремените, а за мной не заржавеет, потом отдам. Короче, сам сунул голову в пасть.

Близнецы, — не сами, конечно, — согласились, но назначили такой процент, что по всему выходило, через месяц или полтора вся торговая точка переходит в их полное владение.

Хозяин тут запаниковал, попытался ссуду взять, занять у кого-нибудь. Но ссуды просто так не давали, а в долг боялись, все уже знали, что Близнецы на это местечко глаз положили.

Поняв, что обложили его плотно, хозяин стал хвататься за соломинки и даже обратился в милицию. Тут с ним вовсе общаться перестали, даже оптовики шарахались от него, как от чумного. Милиция же пообещала охранять и вменила в обязанности патрульной машине к нему заворачивать и проверять — жив ли? Патруль заворачивал регулярно, менты бесплатно брали сигареты и вообще кому что нравится. Хозяин даже как-то вздохнул с облегчением, потому что у патрульных аппетиты были примитивные и вообще люди оказались не в пример приятнее, чем близнецовские бандюги.

Но рано радовался: дурной пример может быть заразителен, и Близнецы совершенно закономерно решили его наказать.

Ну, во-первых, потому что деньги не платит. А во-вторых, потому что подрывает уверенность во всесильности мафии.

Тут и появились Зяма с Петро — как двое из ларца, одинаковы с лица:

— Что, старый хозяин, надо?

— Ребят, проблемы какие? — хозяин наклонился к окошку и получил суховатым остреньким кулачком в глаз. Он отлетел к задней стене и порушил спиной полки с припасами. Сверху на него попадали банки, бутылки, пакетики…

Чего-то подобного он давно ждал. Но уж никак не мог представить, что займутся им вот так, внаглую, среди дня. Однако дверь в павильончик была заперта крепко, на окнах решетки. Никак до него было не добраться. Тут нужен был автоген.

Это блатные и сами поняли, пока кололи стекла и, матерясь, как голодные волки ходили вокруг магазинчика.

— Что, суки, взяли? — вопил хозяин в припадке вызванной шоком отваги, зажимая ладонью кровоточащий глаз. — Сейчас патруль подъедет и сядете у меня!..

— Пока мы сядем, ты сдохнешь! — хорохорились блатные, но оружия у них с собой не было и до хозяина добраться они явно не могли. И товар полноценно попортить тоже. Из всей вылазки получилось полное безобразие и срам, за который, они это знали, отвечать придется по самому высокому счету. Близнецы терпеть не могли, когда их, по их мнению, позорили шестерки.

По улице тем временем сновали машины. Некоторые притормаживали, но останавливаться никто не хотел. Пешеходы, углядев прямо по курсу такие красоты, спешно форсировали проезжую часть и торопились по своим делам по другой стороне улицы.

Но блатные знали, что подленький народец только тут трусит, а добежит до первого мента и заложит их, как, пить дать заложит…

Так что времени было не так много. На все про все минут пятнадцать.

— Ах, сука, — бесновался Петро, тряся ручищами неподатливые решетки. — Упаковался? Думаешь, не доберусь!..

Зяма тем временем пытался достать сквозь разбитые окна сигарет и не порезаться. Но хозяин, заметив маневр, осмелел настолько, что подлетел изнутри коршуном и что есть силы жахнул по алкающей руке палкой. Зяма дернулся, пропорол осколками кожу и завертелся на месте, подвывая от страха — вида своей крови он не переносил.

— Петро, Петро! — хотел жаловаться он, но заметив, что порез пустяковый, вены не задеты, даже опьянел со злости.

— Петро! — дико завопил он, бросаясь к машине. — Дверь ему там подопри чем-нибудь!

А сам уже тянул из багажника канистру с бензином.

— Чего? — не понял Петро стратегического хода.

— Дверь подопри, пидер!

— Ага! — Петро бросился выполнять приказ младшенького, а тот, вихляясь всем телом от тяжести в руке, подплыл к павильончику и стал плескать на его стенки бензин.

— Сейчас ты у меня маму вспомнишь, — приговаривал тон, — Сука, ты у меня будешь знать…

Заметив, что дело пахнет жареным; причем в прямом смысле, хозяин струхнул и заметался по своему магазинчику:

— Ребят, вы что? Вы в своем уме-то? Эй, ребят? Вы чего это задумали-то?

— Ща узнаешь! — визгливо вопил Зяма.-Петро, заводи тачку, он мне руку порезал!

Петре полез в машину, с завистью наблюдая, как его любовничек чиркает спичками.

Пламя лупануло неожиданно сильно, так что Зама отскочил в страхе и бросился к машине. Та сорвалась с места и через секунду скрылась в переулках.

Хозяин носился по магазинчику, как огромная крыса. Он голосил и бился в дверь, которую открыть не мог.

Тут у пожара стали останавливаться машины и кто-то догадался сбегать в пожарную часть.

Пожарные проявили себя как высокие профессионалы: они подъехали меньше чем через минуту и весело залили палаточку сверху до низу. А потом топориками отомкнули дверь и выволокли на свет божий хозяина, на котором ожогов не было, но трясся он здорово.

А еще через сорок минут подъехала милиция.


* * *

Договорились, что Паша уедет утром. Поэтому Ник не слишком торопился: особенно часто мелькать в том районе тоже не следовало. Вообще, выходить на улицу не по делу было теперь Нику заказано.

Сначала его несколько расстроила перспектива просидеть безвылазно в номере всю неделю. Не то, чтобы номер был нехорош, но сидеть взаперти не хотелось, тем более, что погода, кажется, разгуливалась, становилось тепло и хотелось скорее на воздух, когда-нибудь за город, на речку. Костерок, трезвящее купание, впитывание скупого здешнего солнца. Как-то неожиданно для него самого получалось, что поменяв климатический пояс, Ник поменял и пристрастия. В Америке он к солнцу относился спокойно: его там было сколько хочешь и все к твоим услугам. А здесь, где солнечных дней в году три недели, о чем Ник, возможно, и не знал, но помнил подсознательно, солнце в небе рождало внутренний трепет счастья.

А на улицу было нельзя. Кроме того Ник боялся, что Деб с американской настойчивостью и презрением ко всему невозможному каким-то образом выяснит его номер телефона и позвонит.

Ему очень хотелось слышать ее голос. При любом воспоминании о ней он как-то внутренне слабел и в сознание вползала узкой змейкой щемящая тоска. Именно поэтому он и не хотел ей звонить. И не хотел, чтобы звонила она.

Потом, потом, когда все кончится, он ей позвонит, а лучше сразу приедет, объяснит все, все забудет и все вспомнит… Но раскалывать сейчас свое «я» он не имел права.

Его американская жизнь оказалась полноценной, самостоятельной, как круг. Оттуда, из заокеанского далека, казалось, что она вмещает в себя и Россию, и старого друга, и воспоминания, и возможность объединения. Действительность оказалась сложнее, болезненнее. Здешняя жизнь неожиданно приняла столь же самодостаточные и законченные формы. Ну, если не круга, то квадрата. И две эти фигуры не имели никаких точек соприкосновения.

Ник мог находиться либо там, либо здесь. Прекраснодушные иллюзии, что квадрат можно чуточку округлить, а кругу придать несколько неострых углов, остались в прошлом. В том, которое до смерти Сергея.

Чтобы выиграть в предлагаемых обстоятельствах, Ник должен был точно и жестко отнести себя к квадрату и о круге просто забыть. Только тогда брезжила неясная возможность успеха.

Звонок Деб вырвал бы его и погрузил в другие координаты, заставил бы смотреть на людей, как на людей, уважительно относиться к законам и не нарушать правила дорожного движения. А как раз этого Ник позволить себе не мог.

И шикарный номер, хорошая одежда, деньги — все это на самом деле могло иметь право на существование не как его жизнь, а как легенда, «крыша», лишь помогающая завершить его миссию в пределах прямых линий и колючих углов.

Нет, Ник не хотел, чтобы Деб до него дозвонилась. Он старался не разрешать себе даже думать о ней. И случись кому спросить его, кто такая Деб? — Ник без запинки ответил бы, но не так, как раньше, то есть не представляя себе конкретного, очень дорогого

и любимого человека, а как разведчик, которого на проверке легенды, — читай: совершеннейшей мякине, — не проведешь.

Все эти мысли в полусне довольно вяло переваливались у Ника в голове. Вставать было рановато и Ник, предвидя беспокойный день, давал себе поблажку понежиться лишние минутки.

Наконец, Ник услышал требовательный зов желудка. Желудок, в отличии от самого Ника, уже проснулся и хотел есть. Пришлось уважить.

Он заказал завтрак в номер и наслаждался хрустящими простынями, приятным запахом собственного одеколона, терпким кофе. Кофе был восхитителен, удивительное ощущение спокойствия вызывал мягко тянущийся вверх от первой утренней сигареты голубоватый дымок.

Все тело было расслаблено и нега плавно обволакивала его. Глаза опять слипались.

Ник чуть было не заснул вновь.

Но он по опыту знал, что этого допускать нельзя. Сон после пробуждения обеспечивал разбитость на весь день, а она как раз была противопоказана. Как ни приятно в постели, как ни много времени до вечера, надо было вставать.

Ник пружинисто вскочил и занялся обычными утренними упражнениями. Потом принял душ и допил уже остывший кофе;

Одеться он постарался не слишком приметно, на здешний манер — джинсы, рубашку, куртку.

Застегивая молнию и примеривая у зеркала подходящее скучающе-простоватое выражение лица, Ник внутренне улыбнулся своим опасениям, что проведет всю неделю взаперти. Времени-то было мало. А дел впереди — немеряно. Это сегодня можно было понежиться, а дальше все пойдет быстрее. Как музыка на магнитофоне, который «зажевал пленку»: вроде все в порядке, нота за нотой, и вдруг сбой и все быстрее, а ноты все выше, скороговорка, писк, тишина.

«Вот и прогуляемся по городу, — решил про себя Ник. — А заодно и посмотрим, где проведем вечер…»

Все постепенно стало подчиняться привычной схеме: проверка места, где надо было проводить операцию, расчет путей к отступлению, выбор точек обзора, запасные варианты…

Ник прекрасно знал, что подобными мелочами пренебрегать нельзя. Это Наполеон ввязывался в бой, а потом решал, что делать.

Но этот номер и у него проходил лишь до поры до времени.

На всякий случай Ник огляделся: все ли в порядке в номере? Не может ли хоть что-нибудь теперь выдать в нем неамериканца? Окурки только здешние. Грязная посуда собрана на поднос и оставлена на столе — его предупредили не выставлять ее за дверь, как это обычно делается в западных отелях, — воруют чашки. Ник тогда не очень поверил, да и сейчас, рассматривая топорный общепитовский дизайн, украшенный золоченой надписью «ресторан», засомневался, что кто-нибудь позарится на эти потресканные красоты, но оставил, как просили.

Одежда на месте, и только американская, косметика… Впрочем, заметил у телефона листик из блокнота с телефоном и надписью по-русски «аэрофлот», который немедленно скомкал и сунул в карман — выкинуть на улице. И тут заметил свой кипятильник.

Конечно, столь нехитрые переделки мог совершить человек любой национальности. Но если такой инженерный порыв характерен для нормальных русских, то американец или, скажем, европеец, орудующий ножом и отверткой, выглядит несколько странновато.

Жаль было кипятильника, но пришлось потратить время, поставить на место вилку и включить телевизор в сеть. Тот нормально работал. Чашеварочку же пришлось завернуть в пакетик, куда из ведра присовокупить и отрезанную вилку — мусор не выносили.

Это тоже надо выкинуть на улице.

Он еще раз оглядел комнату. Все было в порядке.

Он заглянул в ванную, захватил маленький походный спрей с одеколоном и сунул его в карман. Для пущей убедительности достал из сумки журнал «Премьер» и, раскрыв наугад, положил на тумбочку и кровати и вышел из номера.


* * *

Выкинув лишнее в урну не при выходе из гостиницы, а на одном из перекрестков, Ник шел по спокойным улицам, заглядывал в пустые витрины, которые его больше не удивляли. Народу было мало — рабочее время. Среди прохожих преобладали пожилые люди с сумками.

«Это добытчики еды, — догадался Ник. — Пока все на работе, они ходят по магазинам, стараясь купить что-нибудь… Как это говорится — практичное. Представляю себе, как быстро вымерли бы американцы, если бы были обречены на подобный «шоппинг». И моим не помогли бы все лекции о выживании в экстремальных условиях…»

Вопреки собственным ожиданиям, Ник совсем не жалел своих бывших сограждан. В их жизни для него, не было ничего чрезвычайного: он помнил свою жизнь здесь. Она ничем не отличалась от сегодняшней. И теперь, оглядываясь назад, на все странные периоды своей жизни, он понимал, что счастливым, наверное, можно быть везде. И трудности преодолевать тоже можно везде. В конце концов эти люди, попади они в стерильный американский мир, скорее всего тоже не сумели бы вписаться в него. Им бы и там пришлось выживать — только по-другому. Учиться улыбаться, учиться искать и не терять работу. Кстати, и учиться работать. Даже экономить им пришлось бы учиться. Казалось бы, они умеют это делать прекрасно, но в Америке все по-другому: хочешь получше сэкономить, надо побольше потратить… Он вспомнил, как развеселился, когда услышал в какой-то дурацкой телепередаче заполошное выступление американской феминистки, которая говорила, что в России ужасно тяжелая жизнь и женщинам приходится покупать все в больших упаковках, чтобы свести концы с концами…

Нет, он не драматизировал здешней жизни. Жизнь она и есть жизнь. Но то, с чем столкнулся лично он и его близкие — Сергей и те люди, которые как бы по наследству сделались Нику близки, — это было недопустимо.

Это надо было поправить.


* * *

Ник подошел к «трубе». Днем место не показалось ему ни страшным, ни криминогенным. Играл неплохой джаз уличный оркестр, художники частью продавали свои работы, частью предлагали свои услуги в качестве портретистов.

Тут же продавались сувениры: матрешки, расписанные шахматы, платки, еще какая-то ересь. Надо бы купить что-нибудь Деб и соседям, но сейчас Нику было не до того.

Он внимательно осмотрелся, выбрал место, где судя по всему, можно припарковать машину и откуда легко можно было вырулить как в ту, так и в другую сторону проспекта. Отсюда открывался неплохой вид на толкучку, но ясно было, что «надземная» часть скорее всего интереса не представляет.

Фланируя, Ник спустился в переход.

Это было отличное место для всего: восемь выходов на разные концы площади, бестолочь коридоров, подслеповатый свет редких ламп, спрятанных не в стеклянные, а в жестяные абажуры с узкими прорезями, скупо отпускающими свет. Гвалт нищих, какие-то монашки, визгливо тянущие псалмы и трясущие маленькие картонные иконки перед лицами прохожих, не то призывая к покаянию, не то проклиная… Группки темных личностей, тяготеющих к темноватым местам, как-то непонятно себя вели поскольку ничего не делали, а просто мрачно стояли.

На более или менее светлом месте два боксера-тяжеловеса продавали сосиски с кетчупом и пиво. Около них клубилась небольшая очередь. Воняло туалетом.

«Тут будет не просто, — отметил Ник. — Но сдюжим…»

Он выбрал местечко у лотка с газетами, откуда большая часть перехода просматривалась довольно хорошо, прикинул, как бежать к машине, проделал этот путь не торопясь, но поглядывая на часы: полторы минуты…

«Много, очень много… Но бежать нельзя ни в коем случае, все всполошатся, начнется сутолока… Просто быстро, по-деловому идти. Сэкономлю секунд пятнадцать, но все равно много…»

Он попытался найти столь же удобное место поближе к стоянке, но поиски успехом не увенчались. Там, правда, висел рядок телефонов-автоматов, из которых один по недоразумению работал. К нему стояла очередь человек в семь — удобно, но видно внутренность «трубы» хуже. Ник отметил место, как возможное и запасное.

Выйдя под солнышко, он присмотрел хорошенький проходной двор, на тот случай, если по какой-то причине машиной воспользоваться не удастся или его будут ждать. А ведь могли и ждать. Если жирдяй из кафе решил его заложить, то ждать станут непременно и, скорее всего, именно тут. И как раз сегодня вечером, поэтому проходной дворик казался совершенно не лишним.

Особенно кстати в нем были сложены штабеля ящиков. Проходя, Ник тронул их рукой, те качнулись.

Если придется бежать, то этими ящиками всю погоню можно завалить. Пока они через них перелезут, Ника и след простынет. Очень ему дворик понравился. Милый такой, с чахлыми деревцами, с детской площадочкой, на которой в этот ранний час уже распивали граждане.

Ник еще раз окинул взглядом площадь и неспеша направился обратно в гостиницу: обедать.


* * *

Было около часа дня, когда Ник, стараясь не привлекать к себе ничьего внимания, прошел в подъезд Пашиного дома.

Немного поковырявшись, он все-таки открыл хлипенький замок его квартиры и прошел внутрь.

Квартира без Паши казалась значительно просторней, но зато в ней явственней ощущался запах какой-то неустроенности, отсутствия уюта, а привычный отечественный бедлам так и лез в глаза. Шкаф с отвислыми незакрывающимися дверцами, валяющиеся тут и там на полу заготовки для заклепок и кнопок. В углу собралась немаленькая стопа старых газет. Шторы, задернутые в этот солнечный день, обнаруживали на просвет какие-то потеки и пятна. Продавленый диван, накрытый грязноватой тряпкой, местами обтрепанной, местами засаленной — во всем этом было такое щемящее запустение… Квартирка напоминала заскорузлые башмаки потомственного бомжа: еще вместе с самим бомжем они как-то смотрятся, составляя единое стилистическое целое, но отдельно, снятые, выглядят уже не ботинками.

Заметнее стали какие-то кислые затхлые запахи, тишина вокруг поскрипывала, булькала трубами, шуршала. Узенький солнечный лучик прошивал комнату насквозь, и в нем лениво переваливались крупные яркие пылинки.

Ник постоял немного в прихожей, как бы решая, с чего начать и борясь с чувством безысходности. Непонятно почему, но очутившись в этой квартире, пустой и к нему совершенно безразличной, он ощутил острую тоску и множество нехороших предчувствий. Казалось ему, что квартира от Паши отдыхает и живет своей жизнью, словно больше Пашу внутрь себя не пустит, а его, Ника, чтобы тоже не мешал, спасать в случае чего тоже не будет, выдаст… Не крепость это. Потому что не его, Ника, дом. Да и вообще какой-то ничей не дом. Предательством веяло отовсюду. Предательством и недоброжелательностью.

— Распустилась без Пашки? — вслух спросил Ник у квартирки. Это, конечно, была слабость, но от звука собственного голоса нехорошие предчувствия немного отступили. — Смотри у меня, нажалуюсь, он тебе даст по почкам… Своих не узнаешь. Да и чужих тоже.

Квартирка притаилась, видимо напугавшись. Знала, что крут Паша. Разнесет, не пожалеет.

Заметив перемену в настроении квартирки, Ник удовлетворенно кивнул головой и прикинул, как действовать дальше.

Дел было немного, но упустить ничего было нельзя.

Ник начал с того, что разделся и, ступая босыми ногами по холодным кафельным плиткам, прошел в ванную, где старательно смыл хозяйственным мылом запах своего одеколона и дезодоранта. Затем немного разлохматил перед зеркалом прическу, захватил с полочки перед мутным зеркалом опасную бритву, поставил туда одеколон: возвращаться в отель с запахом мыла нельзя. А бритва должна была пригодиться: он ее приметил еще пару дней назад и положил на нее глаз, заметив, что Паша бреется не ею, а электрическим «Харьковым».

Ник вышел обратно в комнату, где распотрошил бумажный сверток с блеклыми надписями «УНИВЕРМАГ» и достал оттуда заблаговременно приобретенное русское белье и носки.

Сначала он поддался брезгливости и попытался надеть белье ни до чего не дотрагиваясь: повсюду мерещились ему тараканы или, хуже того, вши.

Вшей Ник ненавидел. Даже в Афганистане, где они были практически у всех, он безжалостно от них избавлялся, вместо дезодоранта брызгаясь раз в неделю «Дихлофосом». Тараканов тоже терпеть не мог. Пауков не выносил. К мухам испытывал брезгливость.

Как-то раз даже в энциклопедии вычитал, что страхи эти называются ксенофобией — ужасом перед инородным.

Но какое же это инородное? Ник, славно проснувшись, посмотрел на себя со стороны: чистенький американец не желает загрязнить себя, собираясь немного покопаться в здешней грязи, чуточку эту грязь почистить, но остаться в стороне от вшей, тараканов и мух, потому что они такие неприятные.

«Только без Достоевского, — одернул себя Ник. — Времени мало».

Ник спокойно сел на диван, натянул на себя белье, которое при ближайшем рассмотрении оказалось бельгийским, и стал надевать вчерашние шмотки.

Заложил ли его хозяин кафе? От ответа на этот вопрос должно зависеть его поведение. Если все чисто, то особенно дергаться пока не следует. Но даже если его и ждут, беспокоиться нечего. Он еще очень далеко, не считается опасным, не примелькался.

Как в детской игре «горячо-холодно», Ник пока находился в «холодной» зоне, а значит — практически безопасной. Ситуация изменится, когда станет, «горячо». Вот тогда от него потребуется вся его изобретательность и хитрость. Ну, до этого еще много, времени. Может, целые сутки. А может, если не повезет, и все двое. Хорошо, что дата вылета фиксирована: игра пойдет не

постепенно, а этаким «блицем». Причем противник еще не знает, что с ним играют блиц — пока раскачается, пока приготовится, пока поймет, что к чему…

«Все преимущества пока на моей стороне, — с удовольствием отметил Ник — А раз так, то вперед, красноармеец, пора знакомиться с материальной частью.»

— Ну, жди меня, — велел он квартире и та обреченно согласилась.

На всякий случай, Ник оставил в ванной гореть свет, взял ключи от машины и вышел из квартиры. Из замка ключ вынимался, только если его немного повернуть. Чисто машинально Ник это отметил и, вынув ключ, поправил головку, чтобы стояла строго вертикально. В подъезде никого не было и он спокойно спустился во двор.

«Запорожец» изнутри он никогда не видел. И радости от знакомства не испытал.

На руле залихватскими ушами торчали никелированные ручки, убогость приборной доски поражала. Кресло практически не двигалось. Мало того, в машине не было пристяжного ремня.

Это Ника удивило больше всего. За езду без ремня в Америке запросто могли наложить такой штраф, что в эту сумму укладывалось пять таких машин. А то и лишить прав, что вообще близко к краху всей жизни.

Однако, поколебавшись, Ник решил, что раз ремня нет, можно и не пристегиваться. Все равно он без документов, так что в случае чего неприятностей не избежать! Только эти неприятности самые скромные по сравнению с остальными.

Он вставил ключ в замок и, с замеранием сердца, включил стартер. Тот весело застрекотал, но мотор так и не завелся.

«Ничего, — подумал Ник. — Это бывает. Надо просто чуточку подождать и попробовать снова.»

Он закурил и взглянул на часы. Была половина второго. Полчала на дорогу, но надо еще поездить, привыкнуть к движению, научиться пользоваться ручными педалями… И не опоздать к четырем.

— Ну, давай, родной, — вслух попросил он машину. — Я потом тебя подрегулирую, а сейчас не томи. Поехали, а?

Он дернул стартер, и машина, словно откликнувшись на просьбу, завелась.

Нику сразу заложило уши, и в нос ударил явственный запах бензина. На машине, в салоне которой пахнет бензином, ездить нельзя, она может загореться.

Но если надо, то можно и на такой машине.

Ник медленно выжал рукой сцепление, поддал газу и «Запорожец» на удивление легко тронулся с места. Тут надо было держать ухо востро: крутить руль, пока жмешь на газ, не так-то просто так что за удачное начало можно было считать невстречу с липой, что росла на тротуаре.

— Липу мы не тронем, — уговаривал Ник машину. — Зачем нам липа? Тем более в цвету. Пусть растет…

Не выказывая особой прыти и путаясь в скоростях, машина вырулила на улицу и потрусила по направлению к центру.

Ник подивился обыденности происходящего. Вот так, без всякого пафоса, просто, он едет убивать людей. «На войну», как выразился Паша. Мстить за своего друга и его близких.

«Это даже хорошо, что без пафоса, — решил Ник. — Пафос оставим на потом. Вот выпьем в конце с Пашкой, тогда и скажем высокие слова. Если, конечно, язык повернется. А сейчас надо поспокойнее, как на работу».


* * *

Перед тем, как ехать к «трубе», Нику непременно надо было поспеть к вещевому рынку Тот, впрочем, находился по дороге, и Ник еще с утра внимательно изучил карту города,

Ему надо было двигаться таким образом, чтобы и не спешить особенно, и нигде не задерживаться.

Неторопливо стрекоча, Ник двигался в потоке машин, удивляясь, как это они умудряются при полном отсутствии разметки все вместе сразу не стукнуться, тем более, что и ехали все кучей, как попало, словно стая ласточек.

Сам он, пару раз увернувшись от шалых грузовиков, решил быть понаглее и тоже начал шнырять из ряда в ряд, заодно выясняя, какая у «Запорожца» предельная скорость.

Она оказалась невелика. Максимум, который можно было выжать на прямом участке, оказался равен восьмидесяти километрам. Но на восьмидесяти километрах ехать было страшно: машина дрожала всем своим металлическим телом, руль под руками знобило, при торможении сильно вело влево. Кроме того, от тряски с полу стала подниматься вековая пыль, а окошко со стороны водителя то ли заклинило, то ли была какая-то особая хитрость в его открывании, словом, не поддавалось даже на уговоры. Пришлось открутить то, что со стороны пассажира, но легче не стало. В него несло гарью от соседних машин, и грохот в салоне стал такой, что Ник перестал слышать собственный голос.

Скорость пришлось снизить.

«Поправим», — решил про себя Ник.


* * *

Он припарковался у рынка, который помнил мирным, с картошкой и огурцами, весами-уточками, металлическими гирями, бабами из села…

Теперь рынок показался ему просто устрашающим. На небольшом пятачке гужевался народ с тележками, сумками, пакетами. Все прилавки были завешены сверху донизу совершенно фантастическим барахлом, едой с иностранными этикетками, сигаретами, обувью. На земле сидели дядьки, выложив перед собой на тряпочку какую-то почерневшую от времени сантехнику, шайбочки, тройники, патроны для ламп и сами лампы. Один пискляво выкрикивал:

— Сгоревшие лампы, сгоревшие лампы…

Как ни поджимало Ника время, он наклонился к мужику, перед которым высилась горка из обычых лампочек— и все они действительно были сгоревшие.

— Мужик, — недоуменно спросил Ник. — А на фиг они нужны? Они же и правда горелые.

— В том-то и смысл, касатик. Ты на работу ходишь? — ответил вопросом на вопрос мужик, хитро блеснув

пьяноватым наглым взглядом.

— Ну, — неуверенно ответил Ник.

— Вот купи у меня пару ламп. Там целые вывинтишь, эти на место вкрутишь, глядишь и гешефт какой поимеешь.

— Вот это да! — восхитился Ник и двинулся своей дорогой, дивясь прихотливости ума ординарного россиянина. Ему бы в голову такое не пришло.

Рынок кишел, как муравейник в теплый летний день. Ник продирался сквозь толпу, выискивая то, что ему было нужно. Он был уверен, что найдет.

Наконец он попал в ряд, где не было цыганят, попрошаек, каких-то подростков и бесконечных баб с сумками через плечо. Тут продавались вещи подороже. Китайцы торговали аппаратурой, рядом кто-то выкладывал на прилавок вполне приличную на первый взгляд одежду.

«Вот тут и моя гуманитарная помощь», — немного грустно подумал Ник, но останавливаться на этой мысли не стал.

Наконец он набрел на группу кавказцев, торгующих газовыми баллончиками. Вид у них был хмурый и неприветливый.

Ник остановился перед прилавком, разглядывая товар.

— Бери, дарагой, бери! — Затараторил один из продавцов. — Товар хароший, из Германии. Очень нужно по жизни, поверь мне, сам знаю! Ай, как опасно жить стало, просто продыху нет никакого…

Он поводил руками, цокал языком, косил глазом в сторону, словом, напоминал хитрую, но глуповатую птицу. Ник мельком глянул на него:

— А что-нибудь посерьезней есть? — спросил он. Кавказец, оглянувшись вокруг, показал Нику из-под

полы газовый пистолет:

— На пятнадцать метров на повал любого валит. Италия делает. Газовое оружие — очень хорошая вещь. Я сам проверял, стрельнул в корову, а та с копыт. Бери, не пожалеешь…

И он вновь, уже спрятав пистолет, продолжил свою птичью пантомиму.

— Мне нужн ствол, — почти шепотом, наклонившись к продавцу, произнес Ник, глядя eму прямо в глаза. — Не газовый. Платить буду долларами.

— Что-то одет ты как-то… кавказец отвел глаза.

— В следующий раз в бронежилете приду, а сейчас уж как есть..

Кавказцы тем врменем вышли из-за прилавка и разошлись по сторонам от Ника. Двигались они как бы каждый по своим делам, но конечная цель — окружение покупателя, — скоро была достигнута без особого труда.

Тем более, что Ник не делал никаких попыток улизнуть, а все так же спокойно, с ленцой, стоял у прилавка.

— Я один, — так же тихо произнес Ник продавцу. — И я не из милиции.

Продавец отошел в сторону и начал о чем-то совещаться с подельниками на собственном языке.

«Странно как все, — отметил про себя Ник — Тут же всех через одного брать можно, а милиции нет; Эти, наверное, тоже Близнецам отстегивают, значит тоже с ними в замазке — отчего бы их. не положить?»

Наконец к Нику подошел другой кавказец в шикарном кожаном пальто и орлиным профилем:

— Двести пятьдесят, — коротко бросил он. — Макаров. И одна запасная обойма.

— Одной мало, — заметил Ник, и кавказец впервые с интересом посмотрел на него.

— Обойм больше нет. Россыпью по два доллара за штуку. Всего двадцать. Пойдет?

— Пойдет…

— Деньги покажи, — потребовал продавец.

Ник предусмотрительно вынул из кошелька деньги — около трехсот. Их он и показал кавказцу, вынув из кармана куртки. Тот остался доволен, подозвал к себе двоих, залопотал что-то, указывая на Ника. Потом вернулся к нему:

— С ними иди, да? Не здесь, да?

— Ствол у них с собой? — спросил Ник и, когда кавказец кивнул, ответил:

— Да.

Двое шли вперед перед Ником уверенно лавируя между людьми. Потом полезли сквозь какую-то щель в заборе и очутились в тихом переулке.

— В подъезд зайдем, — бросил Нику через плечо один из них..

Ник согласно кивнул и на всякий случай оглянулся. За ними никто не шел, видимо понадеялись, что эти двое справятся;

И он вошел за ними в подъезд.

Один из кавказцев быстро повернувшись, направил на Ника пистолет:

— Баксы давай, живо!

— Давай ствол, — спокойно ответил Ник.

— Ты что, уши утром не помыл, как мама велела? Баксы давай, фраер! Все карманы выворачивай! — Кавказец нарочно, вздрючивал себя, вводя в истерическое состояние, продемонстрировать, что он не в себе, что сейчас начнет стрелять…

Все это, или почти это, Ник видел. Видел он и настоящих людей без тормозов. Те не верещали, говорить или кричать было им лень. Они просто стреляли и все.

Мало того, Ник был почти уверен, что произойдет что-то подобное. Он и бритву взял, потому что ничего другого не ожидал. Он даже не рассердился и не раздосадовался. Он точно также, помнится, не обращал внимания на то, что его обвешивали или обсчитывали. Пришел сюда — соблюдай правила.

Но на этот раз он правила соблюдать не собирался. Вернее он сегодня играл по их же подоночьим правилам.

Ник сделал вид, что собирается достать деньги, но вместо долларов выхватил опасную бритву, другой рукой прихватив второго кавказца за шею и пригнув его горло к лезвию. Особенно миндальничать он не собирался, а потому провел бритвой по коже и на грязный пол закапала кровь.

— Деньги что-то потерялись, — оправдываясь, заметил Ник. — Без них придется.

Наступило молчание. Тот, что с пистолетом, никак не мог ожидать от Ника такой прыти. Он просто не знал, что делать. Второй, очевидно слабея в руках у Ника — от страха, а не от потери крови, что-то жалобно запросил на своем языке.

— Вы обратно вдвоем собираетесь, или ты его голову один понесешь? — зло спросил Ник. — Ну, что вылупился, урюк? Не привык, когда не слушаются? Привыкай… Пистолет на пол, медленно. И ногой ко мне.

Кавказец испугался, это было видно. Он медленно положил пистолет на пол и толкнул его ногой в сторону Ника.

Ник, ведя перед собой пленника и ничуть не заботясь о том, что бритва пилит ему горло, подошел к пистолету и, присев синхронно с кавказцем, а того уже ноги не держали, быстро перехватил пистолет в левую руку.

Он направил его на второго, а сам аккуратно вытер бритву о курточку первого и сунул в карман.

— Чего стоим? — удивился он. — Вторая обойма, живенько!

Тот протянул ему вторую обойму и сделал полшага вперед.

— Стой, где стоишь! — прикрикнул Ник. — Бросай сюда. Кавказец послушался и обойма со звонким металлическим стуком упала к ногам Ника. — Хорошо, — отметил Ник, пряча ее в карман.

— Слушай, мы это, просто шутить хотели, — забормотал старший. Второй лежал в ужасе на полу, зажимая рукой порез на шее и, кажется, всхлипывал.

— Ну вот и пошутили, — легко согласился Ник. — Шутка удалась! Пока.

И Ник собрался выйти из подъезда, но старший кавказец все-таки не выдержал и ринулся за ним:

— А деньги?

— Чуть не забыл! — Ник резко развернулся, чего кавказец явно не ожидал. Он готовился напасть на Ника сзади, но просчитался.

Откуда ни возьмись, в пах ему ударила нога, а когда пол начал стремительно приближаться, в переносицу с хрустом врезалось ребро ладони Ника.

В подъезде стало тихо.

«Убил, наверное, — безразлично думал Ник, спокойно выходя в переулок. — От такого удара ломается кость и осколок идет в мозг. А может и выживет. Только зачем? Ну, еще месяцев шесть, ну, год… Все равно убьют. И всех их убьют. Торговля оружием — слишком денежное дело. А потому торговцы оружием живут очень хорошо и очень богато. Но очень недолго.»

Ник знал это в основном по Афганистану. Там тоже сновали такие — то ары, то пакистанцы, то залетал какой-нибудь прапорщик к душманам, со своих складов снабжая их нашим же оружием. Ник долго был в плену и заметил, что жизни всем им отпущено было от силы года полтора. А потом, на первой же крупной партии, их убивали. Не по злобе, а просто чтобы не платить.

Ник сориентировался в переулке и через минуту сидел за рулем «Запорожца».

Карман ему приятно оттягивало оружие. Он проверил механизм. За пистолетом явно ухаживали, он был смазан и в хорошем состоянии.

Ник не очень любил эту модель, но, как он предполагал, «Макаров» у него ненадолго. В ближайшее время у него будет возможность выбрать себе оружие по вкусу. Если, конечно, повезет.

Но на первое время и «Макаров» не плох. Даже очень хорош. Таких много, примелькаться с ним сложно. Конечно, если начнут кавказцев трясти, те его мигом сдадут. Не милиции. Ментам слова не скажут, а вот своим бандюкам еще как настучат.

Только что они смогут сказать? Машины никто из них не видел, а самого Ника хоть описывай, хоть не описывай…


* * *

Место, которое он выбрал для парковки, оказалось удачным. А за время пути он несколько освоился и с мотором, и с коробкой передач, и с педалями. Около «трубы» он оказался задолго до четырех.

Чтобы лишний раз никому не мозолить глаза, Ник открыл крышку мотора и с помощью отвертки немного подтянул крепления на шлангах, проверил свечи и отрегулировал обороты так, чтобы машина могла ехать достаточно быстро. Будет шумновато, и бензин станет уходить в чудовищных количествах, но за скорость этого не жалко.

Будучи человеком осторожным, проверил и колеса. Подкачал одно, надеясь, что влево вело именно из-за него. Надо бы поменять их местами: на передних резина стерлась значительно сильнее, — но оказаться со снятым кслесом в самом интересном месте он не хотел и оттого рисковать не стал. Ничего, покатается и так.

Не заперев дверь, он, ровно без четверти, вышел к «трубе» и закурил «Яву», пачку которой тоже приобрел накануне.

За то время, пока Ника не было, место это несколько изменилось.

Фланирующей публики поубавилось, с нею пропали большинство сувенирщиков и художников. Оркестр, игравший джаз, тоже исчез. На его месте надрывался чем-то нечленораздельным какой-то юнец с гитарой, которому подавали нехотя, слишком истерично он пел.

Несмотря на то, что до сумерек было еще далеко, сюда стекались какие-то темненькие людишки, которые вели себя пока на удивление тихо. Чем-то обменивались. Из рук в руки сновали деньги.

У входа под землю оживленно беседовали пять или шесть немых. К ним подходили молодые ребята, что-то покупали.

«Дилеры, — понял Ник. — Торгуют наркотиками. Вот там идет валютная возня. А что же тогда под землей?»

Он спустился в переход и подошел к выбранному месту. На его беду лоточник уже сворачивал свою лавочку, аккуратно заправляя непроданные газеты и журналы в рюкзак и складывая легкий столик.

Как ни странно, в основном тут торговали цветами. Ник подивился ценам, которые оказались раза в четыре выше американских. За спинами каждой группки хорошеньких цветочниц стояли один-два качка. У тех что-то тоже было на продажу, но что, Ник рассмотреть не сумел. Что-то они предлагали, передавали свертки любителям цветов. Иногда те уходили не только с цветами, но и уводили с собой цветочниц. Механизм был предельно прост: заказчик тыкал кому-нибудь из сутенеров в понравившуюся девчушку, отслюнявливал деньги и брал ту с собой. А то захватывал и пару. Один раз Ник заметил, как девица заупрямилась, но тут же получила от своего благодетеля такого тычка по ребрам, что чудом не свалилась. Взвизгнула тихонько и пошла… Впрочем, подробности Нику были не интересны.

Когда газетчик ушел, Ник оказался на виду. Стоять было нельзя, место, любовно выбранное с утра, прогорело. Он медленно двинулся на запасную точку.

У телефонов все так же стояла очередь. Ник встал в нее и глянул на часы. Было без четверти четыре.

«Хорошо, что очередь еле двигается, — подумал Ник, — Глядишь, и зверь на ловца прибежит. Давай, беги сюда. Ловец уже на месте и не заставляй его ждать…»

— Горя-а-а-чие пирожки! — голосила рядом баба с громадной кастрюлей, стоящей перед ней на хлипкой табуретке. Она размахивала перед собой вилкой, словно дирижировала. — С мя-а-а-сом пирожки! Горя-а-а-чие пирожки!

От кастрюли гадко пахло прогорклым горелым маслом и острым, чтобы прибить запах тухлятинки, фаршем.

Ник понимал, что торгует баба гадостью несусветной, но рот сам собой наполнился слюной.

«Ну, вот, — отметил Ник. — Совсем городской стал, пирожков хочется… Давно не травился.»

Он приказал себе забыть обо всем и сосредоточиться на окружающем.

И сразу, словно кто-то всесильный выключил звук: Ник рассматривал безмолвную сутолоку людей, стремясь в бестолковости обнаружить организующее движение. Надо было просто ждать и смотреть по сторонам.


* * *

Мухин сидел за своим столом в кабинете, который делил еще с тремя следователями, и смотрел в окно.

За окном слегка начинало вечереть, солнце уже било косо, подчеркивая редкие лепные украшения на доме напротив, фактурно подсвечивая деревца на бульваре, пряча в тенек грязь на тротуарах.

Мухин любил это освещение. Он просто смотрел в окно и ни о чем не думал. Надо было писать очередной рапорт, но терять эти короткие минуты затишья не хотелось. Соседние столы пустовали, в комнате стояла непривычная тишина. И даже по коридору никто не топал сапогами, не матерился с задержанными… Природа в этот час, даже преступная ее часть, казалось, отдыхает.

Мухин на время даже перестал быть Железякой. Он довольно печально и неторопливо думал о том, что вот опять остался один, а значит питаться придется всухомятку до тех пор, пока кто-нибудь из старых знакомых не позовет в гости.

Специальных праздников в ближайшее время не предвиделось. Квартиры тоже никто не получал. «Может, день рождения у кого?» — вяло подумал Железяка. Единственная возможность заманить к себе хоть какую-то особь противоположного пола была связана с гостями. На улицах Железяка знакомиться не умел, да и не любил. По ресторанам ходил редко и там знакомиться опасался, четко представляя себе контингент возможных девушек.

Нет, оставались только гости. Все его знакомые уже давно были женаты, у некоторых проклюнулись дети. Но у жен всегда находились незамужние подружки, которые поначалу непременно клевали на такую романтическую профессию, как следователь. Еще им нравилось, что он так одинок и неухожен. Как натуральные «русские женщины», вне зависимости от национальности, они хотели немедленно отправиться за гипотетическим мужем в Сибирь и там страдать, не просто так, а со смыслом.

«Снимались» эти девушки на раз, как зачарованные мыши за гаммельнским крысоловом брели за Железякой в его квартиру, безропотно отдавались и уже утром начинали убираться и стирать.

Все в них, болезных, было хорошо. Только не хватало им терпения. То есть терпение у них конечно было, но не безграничное. И стоило какому-нибудь придурку на резонный вопрос Железяки «Кто там?» начать стрелять через дверь, как они спадали с лица и через некоторое время под благовидным предлогом куда-нибудь исчезали.

И напрасно он пытался объяснить им, что дверь деревянная только со стороны подъезда, а изнутри обита стальным листом в восемь миллиметров толщиной — прострелить его только из гранатомета можно. То ли не верили, то ли боялись гранатомета.

Девушек его, кстати, уголовники не трогали. Только раз, года четыре назад один блатной по кличке Козырь попытался объехать его на козе. Его ребята подстерегли очередную Железякину подружку и, увезя на дачу, позвонили, потребовали отпустить одного из своих, — тот попался по случайности и сидел в КПЗ.

Железяка тогда в переговоры, не вступил, быстренько махнул в тюрьму и, не стесняясь, так уделал задержанного в камере, что тот через час выложил все — и где могут быть, и сколько может быть.

Опергруппы под рукой не было, и Железяка отправился на дачку один. Зашел, как выяснилось, удачно. Под горячую руку пристрелил он тогда четверых вместе с самим Козырем. Арестовал одного. Там все были пьяноваты, а этот даже не проснулся во время пальбы.

Тогда, помнится, его первый раз собирались выгонять из органов, но вступились знакомые, дело спустили на тормозах и из всего приключения неожиданно вышло повышение., по службе, поскольку дело представили так, будто Железяка в одиночку обезвредил преступное формирование.

Тем более, что про девушку стойко молчали все оставшиеся в живых участники приключения. И хотя все знали об истинных причинах, протоколы были чисты, как стакан «Боржоми».

Как ту девушку звали, Железяка, кстати, забыл, но с тех пор его пассии были вне разборок. А девушка, проведя с бандитами ночку, даже не стала к нему за вещами заезжать. Так и уехала в чем была к маме. А ведь ей ничего не сделали, а просто связали да бросили на пол в той же комнате, где пили, да в карты играли.

Железяка про ту историю новеньким не рассказывал, но когда говорил, что им ну совершенно ничего не угрожает, сам понимал, что звучит это как-то неубедительно. Тем более, что на всякий случай все-таки говорил, где лежит пистолет и даже пытался обучить им пользоваться.

Номер с пистолетом действовал безотказно. Как правило после него очередная девушка начинала вздрагивать при каждом скрипе, переставала спать по ночам и спустя неделю-другую съезжала.


* * *

Ник продвинулся за четверть часа до половины очереди и тут в сутолоке подземного перехода заметил некое образующее движение, словно в затхлую лужу влилось новое напористое течение и организовало пространство линейно вдоль себя.

Издалека появилась пара качков, которые с мрачным видом переходили от одного бизнесмена к другому, о чем-то базарили, сверялись с записной книжечкой, ставили отметки в ней, а затем от бизнесмена к ним перекочевывали дензнаки.

Никаких споров или неувязок Ник не заметил и подивился аккуратности и точности организации. Пожалуй, это было первое, что он отметил: работает, как часы. Все остальное как бы могло дать сбой, но в четкости путешествия сборщиков была какая-то чисто природная невозмутимость и поступательность. Они шли так, как солнце может идти от восхода к закату.

Рэкетиры прошли мимо и двинулись дальше по коридору подземного перехода, освещенные тусклым светом ламп.

Нику стало неудобно оглядываться. Он вышел из очереди и прошелся вдоль стены до удобной точки. Теперь он видел их спины. Ник внимательно огляделся: вроде никто их не прикрывал, работали внаглую, не заботясь ни о какой безопасности, как будто им вообще ничего не угрожало.

«А им и вправду ничего не угрожает, — вдруг понял Ник. — Они же всех запугали. Ну задержат их сейчас, и что? В долг давали, а теперь назад берем. И никто не рыпнется, не ляпнет, что это рэкет. Все согласятся: брали, дескать. Пришла пора вернуть. Кошмар какой!»

Просто так стоять у стены и наблюдать за. работой низшего звена мафии было не слишком удобно, поэтому Ник снял трубку неработающего телефона, привалился к стене спиной и продолжал наблюдения, время от времени кивая головой, как будто с кем-то разговаривал. Но не прошло и минуты, как рядом с ним встала девушка и стала искать в кошельке монетку. Она мешала обзору.

Совершенно автоматически прикрыв трубку рукой, Ник подался к ней:

— Он не работает.

— Что? — удивилась девушка.

— Телефон не работает, — пояснил Ник.

— Вы что, издеваетесь? — девушка оскорбленно вскинула бровки.

— Да нет, он правда не работает…

— Вы последняя позвонить? — к девушке приблизился какой-то мужчина в очках.

— Я, — отважно ответила девушка, победно глядя на Ника.

— Вы звонить? — подвалил молодой парень.

Тут Ник понял, что и это место выбрано им не слишком удачно. Пора было уходить, тем более, что сборщики отошли уже достаточно далеко.

Он повесил трубку и пошел за ними.

Девушка за его спиной трубку сняла и некоторое время слушала пустоту. Потом стукнула ладошкой по аппарату и раздраженно крикнула вслед Нику:

— Хулиган! Он же не работает!

Ник, не оборачиваясь, развел руками: я же предупреждал…


* * *

Следить за сборщиками было легко. Ник двигался за ними на расстоянии метров в пять. Когда те останавливались, он тоже останавливался у какого-нибудь ларька. Рассматривал барахло. Иногда покупал что-нибудь. То сигареты, то зажигалку, то жвачку. Один раз пришлось купить букетик гвоздичек, уж очень долго он ошивался у цветочного прилавка.

— Вам завернуть? — девушке хотелось слупить с него заодно и за цветастую бумагу с бантом.

— Нет, не надо, — Ник видел, как сборщики направились к выходу.

— Ну что вы, ведь подарок должен быть красивым! — и девушка сделала Нику «глазки».

— Не надо ничего заворачивать, — жестко и тихо ответил ей Ник, забирая букет. Девушка глянула на него с неожиданным страхом и букет отдала.

Ник вышел как раз вовремя, чтобы увидеть: сборщики подошли к обшарпанным грязным «Жигулям», в которых сидел молодой человек и читал газету. Они сели в салон и начали считать деньги.

Это было кстати. Ник как раз успел завести свою тарахтелку и припарковаться чуть впереди от их машины. В зеркальце заднего вида он мог наблюдать, как в той машине переговаривались, складывали деньги обратно в пакет. Потом сборщики вылезли и, как только «Жигули» включили «поворотник», Ник вырулил из своего ряда и пошел впереди, ожидая, что машина с деньгами сейчас его обгонит.

Не тут-то было. Нарушая все мыслимые правила, «Жигули», улучив момент, развернулись поперек всего транспортного потока и посвистали в другую сторону.

Ник на секунду растерялся, но медлить было нельзя и, рискуя расквасить пару-тройку машин, он повторил маневр, вызвав шквал гудков и мат.

«Хорошо бы ГАИ поблизости не было, — вяло подумал он. — От ГАИ на этой колымаге не уйти…»

Но ГАИ и правда не было. Тогда Ник понял, что потеть от страха времени нет и нажал на газ, рискованно обгоняя, стараясь догнать «Жигули».

На первом же светофоре те оказались через две машины от него. Но когда зажегся зеленый, как на зло, «волга» прямо перед Ником заглохла и пришлось ее круто объезжать и снова мчать в погоню.

Руль на «Запорожце» был чудовищно тугой, а сам он неповоротлив и медлителен. Следя за мелькающей впереди машиной, Ник попутно удивлялся, как на таких автомобилях вообще можно ездить? Он привык окунаться в движение как в сливки. Все эти гидроусилители, пневмоподвески, кондиционеры делали путешествие незаметным. А тут, ухватясь за руль, который все норовил вырваться из рук, и стараясь ни в кого не въехать… Нет, это страна героев.

Тут Нику показалось, что «Жигули» заметили слежку, потому что резко взяли вправо и встали, как вкопанные.

Перестроиться он не успел и движение протащило его еще метров пятьдесят, прежде чем удалось припарковаться.

Ник сидел в машине, соображая, чем себя выдал и поглядывал в зеркальце.

Водитель в «Жигулях» вел себя совершенно спокойно. Он выключил мотор и опять развернул газету.

— Ага! — сказал Ник машине. — Значит, ждем кого-то. Не дрейфь, малыш! Мы еще заткнем за. пояс Бонн и Клайда. Только бы следующая цель не приехала на «Порше»!

Ник как в воду глядел. К «Жигулям» подрулил не «Порш», но «Додж». Руки опускались. За «Доджем» он угнаться не надеялся.

— Держись, жестянка, — строго приказал он «Запорожцу». — Сейчас мы проверим тебя в деле…

Парень из «Жигулей» выскочил и с поклонцем передал пакет в открытое окошко «Доджа». Там считать не стали. Сунули в сумку и рванули с места.

Ник уже ехал в среднем ряду, когда его легко обошел преследуемый и свернул на трассу, выводящую из города. Подрезая автобус, Ник устремился за ним. Автобус недовольно загудел и замигал фарами.

— Сам знаю, что не прав, — согласился Ник. — Но видно таков мой прогноз по гороскопу на сегодня — правила дорожного движения нарушать… Заплывать за буйки… Играть со спичками…

Ему казалось, что он шутит. Но, как выяснилось позже, гороскоп его действительно был таков.


* * *

Железяка закурил и решил выпить чайку. Он раскрыл тумбу своего стола, где хранил немудреные припасы. В тумбе было одичало и пусто: несколько немытых стаканов, пустая бутылка из-под водки, газетный кулек с сахаром… Железяка проверил: оказалось, один кулек, без сахара. Чай присутствовал только в виде крошек, которые покрывали пожелтевшую от времени газету, постеленную когда-то на полку.

Оставалось проверить столы коллег. Если у одного взять заварки, у другого сахара, а у третьего чего-нибудь пожевать, то все они в целом в обиде не будут.

Железяка уже копался в столе Подугольникова, когда в коридоре раздались шаги. Казалось бы — ну шаги и шаги, что в них особенного? Но Железяка точно знал, это шаги к нему. Поэтому он сел за свой стол и с интересом поглядел на дверь.

Та как раз открылась и в нее заглянул молоденький сержант:

— Лейтенанта Мухина к полковнику! — отчеканил он.

— По какому вопросу? — спросил лейтенант Мухин, вылезая из-за стола.

— Не знаю, — честно ответил сержант.

— Ну, пошли, узнаем, — миролюбиво согласился Железяка и двинулся вслед за сержантом на третий этаж, где сидело начальство.


* * *

Железяке нравился полковник. То есть не как полковник или там, к примеру, как начальство. В этих ипостасях все одинаково плохи. Мухину нравился полковник как явление природы.

Был он здоров неимоверно и в собственном кабинете смотрелся неуместно. Все ему тут было мало: стол, который не мог прикрыть ремня и не доставал до пояса, телефонный аппарат тонул в мощной руке полковника— казалось, что трубку он берет двумя пальцами, чтобы не повредить; голова наполовину скрывала портрет Железного Феликса, который по традиции висел за его спиной.

Особенно хорош полковник был во гневе. В эти минуты Железяка им искренно и самозабвенно любовался.

Но на этот раз полковник был спокоен и не столько устраивал Железяке выволочку, сколько по-отечески журил:

— Присаживайся, боец…

«Значит, еще одно дело навесит, — машинально отметил Мухин, присаживаясь за стол и зачаровано глядя на полковника, который теперь возвышался над ним, как утес. — И, судя по доброму началу, дело — верный висяк…»

— Спасибо. Вызывали?

— Вызывал… Что это ты, страж порядка, вытворяешь? —в голосе появились далекие раскаты грома.

— Так, товарищ полковник, порядок стерегу! — просто ответил Мухин. — По мере сил и, так сказать, способностей, оберегаю честных тружеников от посягательств преступного элемента на их жизнь, здоровье и собственность.

— Оберегаешь, значит?

— Глупо отпираться, работа моя такая, — Мухин развел руками и сделал наивные глаза.

— А что там на взятии Бортняка случилось?

— Бортняка? — лейтенант искренно удивился. — А что это вы о нем-то вспомнили? Ума не приложу… Там как раз все чисто было, прошло гладко, лучше не придумаешь. Все целы, веселы, бандита взяли. А больше ничего и не случилось.

— Ты, Мухин, шутить со мной хочешь? Тебе, может быть, не в органах служить, а на, эстраду идти надо? Ничего себе «лучше не придумаешь», если ты, лично ты разбил лицо совершенно невиновному человеку?

— Воля ваша, но невинных я там не помню. Был какой-то один, но Бортняк пистолет достать хотел, так что не до вежливости было. И вообще, что же это он, невинный такой, делал ночью в гостях у трижды судимого гражданина Бортняка?

— Не зубоскаль. Мало ли кто к кому в гости…

— Нет, позвольте…

— Молчать! Когда! Старший! По званию! Говорит!

Железяка с трудом подавил в себе желание немедленно вскочить и встать совершенно смирно и руки по швам. Голос у полковника ему тоже нравился до самозабвения.

— Вполне уважаемый и порядочный человек. Лучший зубной врач в городе.

— А! Понятно! Бортняку на зоне зубы попортили. Прикус нарушили. А я, значит, арестом пациента дантисту такой гонорар обломал! Извинюсь. А он что же, официальную жалобу на меня подал?

Вопрос о жалобе полковник пропустил мимо ушей, как будто его и не было вовсе.

«Значит, забоялся стоматолог на меня по-настоящему бочку катить, — понял лейтенант. — Наябедничал просто… Полковник, видать, тоже у него клыки свои врачует… А у меня таких проблем нет, вот, значит, и осерчал я на эскулапа.»

— Смотри, лейтенант, как бы до суда дело не дошло, — веско заметил полковник и даже пошевелил значительно пальцем.

— Ну, на суде-то как-нибудь сдюжим. Дайте-ка припомнить… — лейтенант сделал вид, что припоминает. — Ну да! Он же на меня замахнулся. И опергруппа видела. Кого хотите спросите, все подтвердят. Точно… Я помню, дверь с петель, штукатурка сыпется, а тут он на дороге с кулаками.

— Кстати о двери. Вы, конечно, позвонили, представились…

— Конечно! Там участковый еще забавный такой, он кино насмотрелся, как заорет дурным голосом: «Именем закона!» Но те то ли не расслышали, то ли к закону без всякого уважения. Вот и пришлось дверь того… Ну не ночевать же на лестничной площадке?

— А врач говорит, что вы просто так, без звонка вломились.

— Ну, это он наговаривает.

— Наговаривает?

— Наговаривает! Ябеда.

Полковник грузно повернулся к окну, отчего по всей мебели в кабинете прошла мелкая дрожь, как будто начиналось небольшое землетрясение. Посмотрел в окно, пошевелил бровями. Потом, все так же глядя в окно, спросил:

— А собаку ты зачем застрелил?

— Так он и про собаку нажаловался? Интересно… В собаку я сам стрелял. И практически не целился, а попал. Это, на минуточку, не болонка была. И даже не пудель. Там такой пятнистый дог фигурировал… — лейтенант замолчал, подыскивая сравнение. — Вот, с вас размером. Половину комнаты закрыл. За ребят мне страшно стало, покусали бы их.

— Попрошу без сравнений, — заметил полковник. — За ребят, значит, испугался.

— Да уж не за себя. Меня-то собаки любят.

— Дикий тоже на тебя жалуется.

— А вы обращали внимание, как кого поймаем, он тут же жаловаться начинает. А все почему? Времени у них в тюрьме много свободного, вот и начинают выдумывать… Вас это на размышления не наводит?

— Наводит, лейтенант. Только размышления эти не в твою пользу. Потому что в управлении у нас штат большой, а жалоб больше всего именно на тебя.

— Это потому что я задерживаю больше всех.

— Не только. Ты Дикого голым через поселок вел?

— Ну, штаты я с него не снимал. Он сам до этого по крыше тоже не в смокинге прыгал, мошонкой своей опергруппу смущал. А уж когда задержали, пришлось к «воронку» как был проследовать.

Полковник хотел было еще что-то сказать, но лейтенант быстро продолжил:

— Доложу вам, это зрелище было! Но не мог же я ему свои штаны отдать? Представьте, Дикий, к примеру, в штанах, а я — нет. Выходим из леса… Комично получилось бы, органы позорило. Неудобно — офицер милиции все-таки.

— Гражданок крапивой бил?

— Этих потаскушек? Был грех. Только разве это битье? Мне бы волю, я бы их выпорол так, что мало бы не показалось. А это я так просто, помог задержанным проституткам проследовать до транспортного средства. В чисто воспитательных целях.

— Мухин, в то время, как у нас создается правовое государство, твои методы выглядят недопустимыми. Ты подумай об этом. Так и до фашизма дойти можно!

Фразой этой полковник Железяку неожиданно задел. Задел и обидел. Настолько, что он вдруг всерьез завелся:

— Да неужели? А я-то думал, что фашизм — это когда весь город в страхе перед этой мразью живет. Когда кучка подонков совершенно безнаказанно терроризирует население, насилуют посреди дня, убивают, а мы, значит, в роли наблюдателей.

— Ты патетику для собраний оставь, — вздохнул полковник, поскольку понимал, что лейтенант отчасти прав.

— За патетику извините, о методах своих подумаю. Разрешите идти?

Лейтенант начал вставать из-за стола.

— Не разрешаю.

Мухин и так знал, что его сейчас не отпустят. Его в этот кабинет вообще за другим вызывали, поэтому послушно сел и приготовился слушать.

— А как ты, лейтенант, на хазу Дикого вышел? — вдруг спросил полковник.

— Оперативно-розыскная работа, — развел руками Мухин, наивно глядя на полковника.

— Не доверяешь? Ни одного твоего осведомителя у нас в картотеке нет.

— Ну, в картотеку каждый залезть может… Да и осведомителей у меня нет никаких. Все сам… — горестно вздохнул Железяка.

Разговор про осведомителей Мухину очень не понравился. Не то, чтобы он не доверял кому-то конкретно, но ставить своих стукачей под удар в угоду инструкции он не хотел — те и так по лезвию ходили. К чему-то полковник клонил.

Словно в подтверждение этих мыслей, полковник прихлопнул ладонью по столу, отчего телефон невысоко подпрыгнул и жалобно звякнул:

— Сегодня на оперативном совещании, на котором тебя почему-то не было… Кстати, где ты был?

— Да уж не в кино бегал, — довольно желчно ответил Мухин. — Накладные по кирпичу на автобазе проверял.

— И как?

— Хорошо. Треть накладных липовые. Дачи все строят. Думаю, на южное направление в основном отгоняют и там в стройку.

У вас, кстати, где дача?

Полковник с интересом посмотрел на лейтенанта; который глядел на него ясными наивными глазами.

— Мухин, ты вообще думаешь, что говоришь?

— Да нет, это я так… — Мухин отвел глаза. — На всякий случай.

— Н-да… — полковник вновь повернулся к окну и секунду-другую помолчал. — Так вот, на оперативном совещании было решено поручить тебе одно дело. Месяц назад в органы обратился гражданин Коломеец, утверждавший, что какие-то неизвестные ему люди вымогают у него деньги…

— А! — вспомнил Мухин. — Магазинчик у Пожарки. Помню.

— Был магазинчик.

— Не уследили? — удивился лейтенант. — Это зря. Коломеец тот, конечно, сам хорош. Дал бы он показания, повязали бы всех и магазинчик бы на месте остался. Но, помню, затрусил он. А с магазинчиком что?

— Подожгли. С Коломейцем внутри. Слава Богу, от пожарной части там минуту хода пешком, сам-то не пострадал, а магазинчика нету.

— Жаль. Я там сигареты по ночам покупал.

— Теперь днем будешь запасаться. Короче так. Это удар по престижу наших органов. Человек обратился, а эти чмо из районного управления прошляпили.

— Да. Теперь фиг кто к нам обратится.

— А этого допустить нельзя! — полковник сказал это со всей возможной вескостью. — Короче: завтра, ты понял? — завтра! — этих бандитов надо взять.

— А Коломеец что говорит?

— Отгадай.

— Что ничего не видел, и вдруг пожар. Правильно?

— Точно. Но было их двое, на серой «девятке». Вот и все.

— Ну, этого больше чем достаточно! — язвительно заметил Мухин. — Я прям сейчас пойду их арестую.

— Шутишь опять?

— Какие уж тут шутки? «Девяток» этих в городе сотни три. И в большинстве парами на них разъезжают.

— Это твои трудности. На то ты и сыщик. Ступай и помни: это вопрос престижа. Чтобы завтра бандиты были задержаны.

Спорить было совершенно бесполезно. Мухин встал и, внутренне решив ничего не делать по этому делу, даже смирившись с возможным выговором, направился к двери.

— Постой!

Мухин остановился и посмотрел на полковника. Тот все так же смотрел в окно.

— Поймай мне их, Мухин.

— Ладно, — мгновенно переменив решение, просто согласился лейтенант. — Можно идти?

— Ступай.


* * *

Ник довольно хорошо чувствовал любую машину, поэтому не слишком волновался по поводу грохота, который издавал при движении его металлический конь. Гремели подвески, дребезжали дверцы, барабанили инструменты в багажнике. Мотор работал нормально. После превентивных мер и регулировки оборотов «Запорожец» смог не только установить личный рекорд, разогнавшись до ста километров, но на горках прибавлял еще десяточку. Которую, правда, на подъемах трагически терял.

«Додж» однако потерялся где-то в дали, и Ник проклинал себя и тихоходность своего автомобиля.

Вопреки ожиданиям, по трассе ехать было так же тяжело, как в городе. Несмотря на то, что еще не стемнело, Ник постоянно вылезал на полосу встречного движения — разметка и тут отсутствовала. В тех двух рядах, что шли из города, машины двигались, забив все пространство и с одинаковой скоростью километров пятьдесят-шестьдесят. Вправо никто не подавал. Вообще правый ряд был отчего-то свободнее левого и двигался немного быстрее.

Смекнув это, Ник перестроился в него и начал сновать между машинами, не успевая переключать сигналы поворотов. Ему гудели, над ним смеялись. Но он уверенно шел на ста и скорости не сбавлял, оставляя за собой не только тракторы и покосившиеся грузовики, но и вполне полноценные машины..

Ник знал, что «Додж» скорее всего поехал не очень далеко. Поэтому приходилось не только смотреть за движением, но и концентрировать свое внимание на периферийном зрении. Сейчас внутри Ника как бы сидело два человека: один был шофер, который сломя голову мчал вперед, а другой внимательно смотрел по сторонам, не увидит ли на какой-нибудь уводящей в сторону от трассы дорожке переваливающийся «Додж»?.

Вдруг движение в правом ряду застопорилось. Машины неуклюже перестраивались в левый и тащились медленно. В правом же просто стояли.

Проехали улитками с километр, прежде чем Ник, заставлявший себя не дергаться, не понял, что справа машины стоят не просто так. Это оказалась очередь за бензином.

«Господи! — удивился он. — Сколько же тут простоять нужно, чтобы заправиться?»

И тут, словно провоцируя его на проверку, на приборном щитке зажглась веселенькая красная лампочка, предуведомляющая о том, что очень скоро у него кончится бензин.

Такого предательства Ник не ожидал. Ясно было, что день потерян, завтра опять к четырем в «трубу», а потом эта бессмысленная гонка за «Доджем». Весь план рассыпался на части.

Справа как раз показались красные колонки заправки, около которых гужевались люди и толпились люди. И тут сердце Ника возбужденно подпрыгнуло: буквально метрах в двадцати от него из левого ряда вырулил тот самый «Додж» и, презирая условности правил, подъехал к заправке.

Ник, не торопясь, тоже прижался к обочине.


* * *

Лепчик подогнал машину поближе к колонке, перекрыв с нее выезд и, не заботясь ни о чем, грузно вывалился из кабины, разминая уставшие ноги.

К нему тут же устремился патлатый парень в замызганом комбинезоне, что дирижировал потоком машин. Весь его вид, доселе неприступный и нахальный, теперь являл собой угодливость и «чего изволите?»

— Полный бак, — лениво бросил Лепчик и, покуривая, отошел к краю площадки, где принялся расстегивать ширинку.

Подобная наглость и невозможность выехать с заправки волной окатила сомлевших от ожидания автолюбителей. Они полезли из кабин:

— Тебе чего, козел, закон не писан?..

— Безобразие!

— Мы четыре часа на солнцепеке!..

— А ну отгоняй свою тачку, а то…

Лепчик, не переставая струить желтоватую влагу, повернулся к очереди лицом и пошел в сторону самого голосистого.

Парень в комбинезоне зыркнул глазами по сторонам, решая, чью сторону принять, но в руках его уже был шланг и, сунув его в бак «Доджа», он примирительно обратился к очереди:

— Не волнуйтесь, товарищи! Все в порядке! Он занимал, отъезжал просто…

Но унять недовольных было не так просто.

— Ты что, самый козырной? — орал голосистый, приближаясь к Лепчику. — Все правы, а ты правее?..

Ник с интересом наблюдал за сценой и уже с внутренним злорадством предвкушал, как сейчас измордуют шоферы этого пухляка. Но скандалисты как-то рассыпали единый фронт. Кто-то неожиданно залез обратно в машину, кто-то остановился на полпути.

Словом, наступление захлебнулось, оставив авангард — голосистого, — без прикрытия с флангов и тылового обеспечения. Лепчик тем временем потряс концом, скидывая капельки, не торопясь заправил свое богатство обратно в штаны, застегнул молнию и, кивнув грязнуле: «Ты давай, давай, не отвлекайся…» — направился к крикуну:

— Ты чего, флендра? Смерти ищешь?

Лепчик точно знал, что до тех пор, пока его все боятся, он неуязвим. Все эти вопли и возмущения — ничто по сравнению с его наглостью. Поэтому ситуацию надо было «дожать», поставить под свой контроль.

Он тоже заметил, как поредели ряды нападающих, в конце концов оставив его один на один с малохольным крикуном. Это было кстати. Припугнуть надо было всех разом. А для этого наказать было достаточно только одного.

Крикун, почувствовав себя в одиночестве, забеспокоился и сбавил тон, внутренне надеясь, что, может, и пронесет:

— Ну, ты чего? Все четыре часа стоят… Попросил бы толком…

Не вступая в разговор, Лепчик мясистой пятерней толкнул оппонента в лицо.

Горластый, даже не предполагая сопротивляться, послушно отлетел назад и ударился спиной и затылком о чью-то машину:

— Ну ты чего, чего… — забормотал он.

— Глазенки твои повыдавливаю, понял? — Лепчик неспеша приближался к нему, зло щуря маленькие заплывшие глазки. — Ты у меня говно жрать будешь…

Ник потерял интерес к происходящему и решил заняться собственными проблемами. Он снял ногу с тормоза и машина плавно стала скатываться вниз, к колонкам. Остановилась как раз удачно, шланг мог дотянутся.

Его маневр остался незамеченным. Все зачарованно наблюдали за разборкой.

— Ты мне жопу вылизывать будешь, плевки собирать… Лепчик продолжал наступать, а притихший крикун

пятился от него вдоль ряда машин. Водители в них скромно потупливали и отводили глаза. Все как-то разом присмирели, вжались. Страшен был Лепчик. Пугал он их всех.

Чего, собственно, и добивался. Но по опыту он знал, что перебарщивать тоже нельзя. Не ровен час, кто-нибудь не выдержит, полезет на него с монтировкой, и тогда-то уж остальные поддержат — места живого не останется, размажут.

Поэтому он вглубь очереди заходить не стал, а также медленно двинулся к своей машине.

Работник колонки уже ее заправил и тоже наблюдал за драматической сценкой, когда Ник тронул его за плечо:

— Корешок, «Запорожец» заправь. Полный бак… Грязнуля вздрогнул, но, переведя взор на Ника, развеселился:

— Ты что, не в себе, ушастый? Может тебе и в шинку перднуть?

— Литр — доллар, — спокойно ответил Ник и покрутил у того перед носом несколькими банкнотами. — И скоренько давай:

Спешу я.

Работник сразу перестал иронизировать и без слов засунул шланг в бак «Запорожца». Он не мог отвести взгляда от денег и потому не сразу попал.

— Малой, — крикнул он напарнику. — Стекло человеку протри!..

Напарник начал протирать стекло, с удивлением глядя на Ника. Тот быстро отсчитывал деньги за сорок литров. Две новенькие двадцатки с портретом президента Джексона по плавной траектории исчезли в кармане комбинизона.

Лепчик тем временем, не глядя по сторонам и, что характерно, не заплатив, забрался в «Додж» и начал тыкаться на нем туда-сюда, пытаясь развернуться на узком пятачке. Мотор ревел, шины взвизгивали…

— Жаль машинку, — заметил Ник. — Исковеркает движок.

— Так ему и надо, — неожиданно зло ответил работник, тонко сплюнув в сторону. — Подонку.

— Это кто там опять без очереди влез?! — раздалось сзади из очереди.

Ник себя не переоценивал. Лепчиковой удавьей удалью он не отличался и испугать никого не мог, да и не хотел. Но бак уже был полный и, вскочив в машину, он круто развернулся, стараясь вписаться в поток на трассе.

— Смотри, братва, жопорожец подсуетился! — кричали ему вслед водители, а работник, вынув из кармана доллары, зачарованно рассматривал их и, глядя вслед машине Ника, заметил с некоторым оттенком философского восхищения:

— В какое мы все-таки интересное время живем, а, мужики?..

* * *

Ник водил машину лучше Лепчика, но тот был во всем наглее. Если Ник юркал во все дырочки и выскакивал вперед благодаря опыту и отличной координации, Лепчик пер напрополую, словно остальных машин вовсе не существовало. Вокруг него визжали тормоза и гудели сигналы, но Лепчик этого не слышал: окна в «Додже» были закрыты, кондиционер нагнетал в салон прохладный ароматизированный воздух, из динамиков неслась громкая музыка.

У Ника в салоне было серо и туманно от пыли, грохот стоял невообразимый, но теперь, уловив методику движения Лепчика, Ник его из виду не терял. Тот то уносился вперед по встречной полосе, то тормозил. Средняя скорость его была невелика. Ник же ехал равномерно и, если бы поставил перед собой такую цель, легко обошел бы преследуемого. Но он, предпочитал держаться чуть сзади, чтобы не прозевать поворот.

И, как выяснилось, правильно делал. Лепчик вдруг резко затормозил, «Додж» окутался клубами пыли и, перевалившись, двинулся в сторону от трассы по петляющему проселку.

Ник моментально прикинул свои действия. Вплотную за «Доджем», даже если его водитель и не подозревает о слежке, ехать не хотелось. Но чуть дальше Ник разглядел другой проселок, который шел почти параллельно первому. Он предпочел его.

«Запорожец» весело запрыгал по кочкам. Справа пылил «Додж».

Ник довольно хорошо ориентировался в здешних местах. За перелеском, к которому приближался сейчас «Додж», находился залив. Несколько «генеральских», как их называли за большие участки с соснами, дач, пансионат местного комбината металлоконструкций и спортивный комплекс «Динамо», где Ник начинал заниматься спортом.

Место было красивое. На берегу залива в выходные дни летом загорали, приезжая специально из города. Была лодочная станция, небольшое кафе, тир — словом, все те нехитрые развлечения, что обычно встречаются в зоне отдыха средней полосы. Деваться «Доджу» особенно было некуда и Ник не боялся его потерять. Поэтому, когда тот свернул в рощицу, Ник спокойно продолжал ехать своей дорогой, которая углубилась в ивняк.

Двигаться стало труднее. Почва тут была песчаной и запросто можно было подсесть в какую-нибудь яму с перспективой искать трактор, чтобы вытащить машину.

Стараясь не менять скорость, не особенно разгоняться и не тормозить, Ник продвигался вперед до тех пор, пока дорога, наконец, не вывела его на берег. Ивняк остался позади и теперь по берегу Ник быстро приближался к зоне отдыха.

Проехал запертый на замок шлагбаум с «кирпичом» и строгой надписью, что «Машинам на территорию зоны отдыха въезд строго запрещен». Шлагбаум стоял посередине директории, но сама дорога перед ним раздваивалась, огибала препятствие с двух сторон, а затем опять сливалась.

Вот начался перелесок и заборы дач. Ник проехал еще немного вперед, выбирая место для парковки. Удачное нашлось не сразу, но миновав пол-улицы, он развернулся и поставил «Запорожец» под сень развесистой бузины.

Заглушил мотор, вышел, посмотрел. Машина стояла смирно, в глаза не бросалась. Несколько сосен удачно прикрывали ее стволами со всех сторон — если придется уходить, то они скроют Ника на то время, пока он будет садиться за руль, являя собой легкую мишень. Хорошее местечко.

Ник не торопясь прошелся в обратном направлении. Выезжать следовало прямо и налево — через поле к трассе, которую можно было вычислить отсюда по гари и пыли, которые поднимались над ней плотным облаком.

Довольный осмотром, Ник сунул руки в карманы курточки, сжал рукой рукоятку пистолета и пошел, прогуливаясь и посматривая по сторонам.

Впрочем, особенно глазеть не следовало: человек любопытствующий обращает на себя внимание. Да в этом и не было большой необходимости. Следы протекторов ясно указывали, где несколько минут назад проехал «Додж». Не надо было ни наклоняться, ни ковырять палочкой в земле.

Следы вели к пансионату и там сворачивали в покосившиеся ворота.

Ник, насвистывая «Добро пожаловать домой, усталый мальчик», не торопясь вошел на территорию пансионата.


* * *


Железяка вернулся в свой кабинет и без особого интереса стал просматривать тоненькую папочку с делом, которое на него навесил полковник. Это дело было гиблое по всем возможным параметрам.

Свидетельские показания сводились к достоверному факту, что нападавших было двое и путешествовали они на серых «Жигулях». Словесные портреты уже давно ничего не давали: большинство «разъездных шестерок» были на удивление лишены какой бы то ни было индивидуальности. Короткие стрижки, спортивная одежда, борцовская фигура. Если тот или иной персонаж имел особые приметы или просто сильно отличался от усредненного типажа, он либо становился «авторитетом», либо рано или поздно выходил из игры. Некоторые мирно, но большинство с пулей в каком-нибудь жизненно важном органе.

Из вещественных доказательств имелась канистра, которую нападавшие бросили на поле боя. Эксперты проявили чудеса и смогли установить, что канистра была выпущена три года назад Пензенским станкостроительным заводом и хранился в ней очевидно бензин номер 93.

Зная экспертов как облупленных, Железяка мог смело предположить, что в саму канистру они даже не заглядывали и, спросив, какой марки была машина супостатов, предположили наиболее вероятное. Насчет Пензенского завода лейтенанта тоже посещали сомнения, но все это настолько ничего не давало, что не вызывало даже проблеска интереса.

Имелись кое-какие отпечатки пальцев: с одной стороны палатка так и не занялась. Но чьи это отпечатки, сказать было некому. Возможно, местных алкоголиков или еще кого. Их пока отправили в картотеку.

Но даже если по удивительной случайности и окажется— дня через два, три, — что «пальчики» правильные, родные и до боли знакомые, то имена бандитов и их фотографии следствию ничем не помогут. Надо будет их искать, а как в любой игре эта фаза наиболее длительная и неперспективная.

В конечном счете придется действовать старым дедовским способом: ловить какого-нибудь хулиганчика из организации и стрясать с него информацию за отпущение его скромненьких грешков. Не один, так второй расколется, будет лично Железякой выпущен в странствия на зарабатывание более серьезного срока, а на подсказанный адресок выедут оперы с ОМОНом, повяжут голубчиков и в кутузку. Железяке нравились эти слова «кутузка», «тюрьма» и он с удовольствием ими пользовался.

Но можно действовать и по-другому. Сразу обратиться к стукачу и спросить просто, без обиняков: кто палаточку потревожил и где их найти? Тот, если на серьезном крючке, информацию даст. Как не дать? Посажают менты в ту же кутузку. А там тоскливо и скучно. Заложит дружков. Тех опять-таки оперы с ОМОНом повяжут, а за доказательствами дело не станет. «Ваша канистра? Нет? А по почкам? Теперь признали? И теперь не признали? Тогда по печени…» Ну, а тут как раз и «пальчики» вернутся, с ними проблемы никакой. Если, конечно, их. А если не их, то всегда можно смухлевать по маленькой. Эти-то дактилоскопию не изучали, а за что там в заполохе хватались и сами не помнят.

Дело-то для них пустяковое. В сущности — хулиганство. Если бы не некоторый политический аспект, их и искать никто не стал бы, на что и рассчитано. Но тут Близнецы ребят подставили. Может, и сами не предполагали, в какую кучу дерьма влезают, но факт налицо.

Железяка выглянул в окно. Там скоропостижно темнело. Чая уже не хотелось, можно было собираться домой, но там как-то одиноко, тоскливо.

«Займусь быстренько павильончиком, в ночи повяжем шкодников, а там и на боковую, — решил Железяка и потянулся к телефону. — Порадую нашу башню пизанскую. Вот ему как маслицем душу смажем. К утру изловим, и ему радость. Мигом про Дикого и стоматолога забудет, станет любить меня и ставить в пример коллегам по работе…»

Он набрал номер:

— Здравствуйте, Константина будьте добры.

— А кто его спрашивает? — насторожился немолодой женский голос в трубке.

— Василий Горчаков, — назвал Железяка условное имя.

— А его нет. Что-нибудь передать?

Железяка давно приметил, что людей успокаивает, когда называют какое-нибудь конкретное имя. Все товарищи по работе и одноклассники выглядят как-то на удивление расплывчато, и недостоверно, вызывают ненужное раздражение и подозрение, столь же лишнее. А назвал имя — и вот пожалте: все в порядке. Не с каким-то абстрактным голосом дело имеешь, а с вполне конкретным человеком.

Пользовался он именами свободно и с удовольствием.

— А когда он будет? — придавая голосу максимум приличных интонаций спросил Железяка. — Или он все-таки дома? Так вы передайте, что Горчаков звонит, он возьмет трубочку…

«Еще как возьмет», — про себя размышлял лейтенант. — Схватит. Оттого что боится зверски.»

И действительно, на том конце провода произошла небольшая заминка, трубку явно зажимали рукой. Железяка успокоился: значит, на самом деле дома. А то звони ему бесконечно, разыскивай. Глядишь, и не успеть к утру к полковнику с подарком…

Наконец в трубке зазвучал голос Костика:

— Василий?

— Ну, — ответил Железяка. — Ты от кого хоронишься-то? От дружков или с девушкой поругался? Можешь, впрочем не отвечать. Нечего маму беспокоить. Это мама подходила?

— Да.

— Ну вот и хорошо. Значит, статья за беспризорность тебе не грозит. Слушай меня внимательно и молчи. Надо мне узнать, кто сегодня потревожил павильончик у пожарной башни. Территория эта ваша, значит, ваши и действовали. Ты сейчас-то ничего сказать не можешь?

— Нет, — промямлил Костик. — Мимо меня шло… А чего это тебя такая мелочевка вдруг зацепила?

— А вот это не твоего ума дело. Знаешь, как мне первая жена говорила: твои друзья — это мои друзья, твои деньги это мои деньги. Мои проблемы — это твои проблемы.

— Это я давно понял.

— Ну, значит, в путь. В полночь встретимся у рынка.

— Ага…

— У рынка, уловил? Где я тебе говорил. — Да помню я, помню…

— Вот и хорошо. И убери из голоса эти недовольные интонации. За тебя же беспокоюсь.

— Ладно, — Костика явно тяготил разговор. — Пока.

— Костик, — не сдавался Железяка. — Слушай, а день рождения у тебя когда?

— Тебе-то что? Ну, в сентябре…

— Хорошо. Подарочек тебе какой-нибудь приготовлю…

— Вот уж этого не надо, — взорвался Костик. — Знаю я ваши подарочки. Самый лучший — телефон мой забудь. А записную книжку потеряй.

. — Эх, Костик, — добродушно проговорил Железяка, прикуривая. — Не ведаешь, о чем просишь. Если все так и случится, то заметут тебя месяца через два и пойдешь ты тянуть непопулярный и, прямо скажем, позорный срок года три. Тебе этого надо?

— Не надо.

— Вот и не возникай.

Тут Железяка что-то услышал каким-то неправильным средним ухом. Чьи-то, почти неразличимые шаги какое-то время назад шли по коридору, но теперь он заметил, что они стихли. Без хлопка двери. Стихли и все. Человек тот просто остановился в коридоре, а зачем?

Железяка попытался припомнить, называл ли он Костика по имени с тех пор, как стихли эти шаги, но не вспомнил.

— Подожди-ка, — сказал он в трубку, а сам плавно выпрастался из-за стола и бесшумно подошел к двери.

За дверью была тишина. Вообще-то в помещении вот так нервничать не стоило, однако Железяка все-таки положил правую руку в карман к пистолету и, распахнув дверь, выглянул в коридор.

Тот был девственно пуст.

Но это Железяку ни в чем не убедило. Он вернулся к телефону:

— Слушай, браток, а у тебя родственники дальние есть? Так, чтобы подальше.

— В Австралии тетка троюродная… А что?

— Нет, это далековато. Ты чего, дитя что ли? Вот, Костик, умом ты не блещешь, да тебе и необязательно. Но о собственной-то шкуре хоть разок побеспокоился?

— Да в чем дело-то? — забеспокоился Костик и начал проявлять наконец неподдельный интерес к разговору. — Ты чего, знаешь чего-нибудь?

— Мне и знать нечего. Но рано или поздно проколешься ты. Либо со мной, либо дружки твои тебя под мокрятень подведут. И тогда уж я тебя покрывать не стану.

Лейтенант сел поудобнее с прозрачным желанием немного с Костиком поболтать. Обычно на это ни времени, ни желания у Железяки не было. Но, в сущности, Костик ему был даже немного симпатичен: большой такой, трусливый… Но не злой. Такие долго в криминальной среде не живут.

— Ты хоть на секундочку думал, куда тебе деваться, если вдруг припечет?

— Ну, думал… — Неуверенно промямлил Костик, хотя ясно было, что врет. — У меня бабушкина сестра…

— Да нет, мне это не интересно, — прервал его Железяка. — От меня ты все равно не спрячешься. Я же многолик, как всякий слуга закона. Я тебя и в Австралии достану, только лицо у меня будет загорелое, форма другая и права твои я тебе прочитаю на чужом языке. А вот от своих качков ты куда помчишь? К бабушке? На недельку? Попишут тебя, дурачок, попишут…

— Да ты чего мне нервы треплешь? — взорвался Костик, но по голосу было слышно, что забоялся он вдруг серьезно. — Чего я делать-то должен?

— Подумать, — менторски изрек лейтенант. — Головой. Тебе, Костик, надо из этого города съезжать. Не торопясь, всем сказать, что к бабке, на недельку. Заболела-де. И не в тот момент, когда земля заполыхает, а заранее.

— Это когда? — спросил вдруг Костик.

Железяка задумался. В сущности, он тут сам себя подставлял. Остаться без осведомителя в близнецовской организации было глупо. У него была еще парочка, но те даже по сравнению с Костиком оказывались глупыми, да и помельче. Однако он знал, что у каждого агента есть свой срок службы, срок годности и за ними — предел.

— Я думаю, что скоро. Близнецы уже наверняка просекли, что кто-то стучит. И начнут они проверять. А когда проверять начнут, долго не протянешь. Рано или поздно — проколешься. Мы с тобой, Костик, — вдруг решил Железяка. — Мы с тобой сегодня в последний раз встречаемся. Жаль, конечно. Но ты жди, глупостей не делай, беды на себя не навлекай. В течение следующей недели кто-нибудь тебе обязательно какую-нибудь лакомую дезуху предложит…

— Почему мне? — вконец испугался Костик.

— Да не тебе… Всем будут что-нибудь подобное случайно сообщать. И ждать. На чью я кляну, тому, значит, не повезло. Так вот, дезуху эту ты мне обязательно сообщи. Сам. Чтобы я от случайности смог тебя прикрыть. Потом выжидаешь Дней десять и как бы в отпуск. К бабке. Пару раз сам оттуда своим позвони. Лепчику тому же. Скажешь, что бабке хуже, задерживаешься… А сам пока спокойненько еще куда-нибудь переезжай, работать устраивайся… И помни мою доброту.

— Ни фига себе добродетель! — возмутился Костик. — Я тут случайно узнаю, что мне не сегодня завтра Тупым ножом начнут горло пилить, а он еще о доброте! Спасибо! Вот спасибо-то!

— Дурак ты, Костик. И дуростью своей уже меня достал. Все. В полночь. До встречи.

— Пока, — обескураженно начал говорить Костик, но Железяка уже бросил трубку на аппарат и с удовольствием потянулся. Времени до полночи было еще хоть пруд пруди, писаниной заниматься не хотелось, а желудок давал о себе знать.

Но на этот раз дом представлялся менее негостеприимным. Да и в магазин Надо было заглянуть, посмотреть, может, продуктов подкупить, сахара там, рожков, фарша, если он, паче чаяния, есть в этот, уже поздний час.

Когда Железяка подходил к подъезду своего дома, уже отягощенный сумками с тем, на что ушли почти все деньги, и планировал нехитрый ужин, в котором соленые огурчики и картошечка с разварки удачно монтировались с рюмочкой водки и котлетками, любовно слепленными собственными ладошками, ему издалека почудилось, что кто-то за ним следит. Но чувство это так мощно заглушалось зовом желудка, что, блеснув, словно плотвичка бочком на вечерней глади реки, было сметено рябью, потерялось в помехах.

Свою роль в этом минутном досадном небрежении сыграло то, что ничего серьезного он на сегодняшний момент за собой не чуял и слежку, даже если таковая и была, всерьез не принял. С этими казаками-разбойниками он теперь, в зрелом возрасте, сталкивался едва ли не чаще, чем в детстве, и остроту для него эта игра потеряла.


* * *

Человечек в плаще и кепочке, который действительно за Железякой следил, увидев, что тот вошел в свой подъезд, огляделся в поисках телефона-автомата.

С этим добром и раньше было не просто, а теперь-то и вовсе получалась совершеннейшая труба. Однако топтуну повезло: буквально через квартал он заметил облезлую телефонную будку, продуваемую всеми ветрами. Внутри нее висел скромный труженик, на металлическом кожухе которого непогода, вандалы и просто время, которое почти никого не красит, оставили свои царапины и потертости, надписи и пятна грязи.

На удивление инвалид продолжал служить. На месте оказались и диск, и трубка. Вопреки ожиданию трубка могла продемонстрировать гудок. Человечек, все поглядывая себе через плечо на подъезд дома Железяки, набрал номер и, стараясь перекричать уличный шум и помехи, залепетал в трубку:

— Алё, Сема! Это я. Я говорю!

— Да кто это? Ни фига не слыхать. Алё!

— Серый это, Серый! Я это!

— Ну что? Ты откуда звонишь?

— Из автомата я. Он домой ушел.

— Как это — домой? Ну-ка перезвони мне через минут пять… — и в трубке зазвучали короткие гудки.

Серый, пожав плечами, вышел из будки и прошелся по противоположной стороне улицы напротив подъезда Железяки. Тот наблюдал за ним из окна кухни. Он как раз лепил котлетки и забрасывал их на шипящую сковородку, отчего по квартире разливались чарующие запахи и звуки: котлетки шипели в масле и от этого пахли.

«Сущие дети!» — несколько печально подумал Железяка. Он сам регулярно звонил на телефонный узел и за этим автоматом следили особенно. К сожалению, получить санкцию на его постоянное прослушивание Железяке так и не удалось, а заводиться самому не хотелось. Надо было покупать специальный магнитофон, подключаться к линии, тянуть домой воздушку… Словом, мороки слишком много. И главное, что его останавливало, это то, что слушать запись все равно будет некогда: жители микрорайона прознали про такое чудо, как постоянно работающий телефон-автомат, и он почти никогда не пустовал.

Расположен автомат был удачно. Из него хорошо просматривался подъезд дома Железяки, и топтун, если уж был приставлен, непременно разговаривал по нему. Ему как-то не хватало фантазии на то, что сам он тоже виден, как на ладони.

Теперь лейтенант знал, что за ним действительно следили. Значит, все он правильно рассчитал, и Костик больше не боец. Пусть себе уезжает с глаз долой…

Он перевернул котлетки и забросил в кипяток макароны. Близилось заветное.


* * *

Лепчик лихо затормозил на берегу и, заглушив мотор, остался сидеть в машине, ожидая пока вокруг нее улягутся плотные клубы пыли.

Когда пыль рассеялась, из нее показались двое блатных, которые спешили к своему шефу за указаниями. Те не замедлили:

— Кривой! — командовал Лепчик, выковыриваясь из салона. — Машину в гараж поставь…

Он с удовольствием прошелся по травке, потягиваясь и, словно гирю, выжимая пакет с деньгами. Пансионат давно не работал и место это носило все следы запустения: поломаная и поблекшая детская площадка, на которой теперь стоял, дымясь мангал, блочное облезлое здание самого пансионата с наполовину выбитыми, наполовину заколоченными окнами, искореженные местными малолетними хулиганами тенты на пляже…

Территория была замусорена донельзя. Как и в любом в меру одичавшем месте, созерцая, можно было вычленить несколько временных пластов наслоения мусора. Так, наполовину ушедший в землю остов бульдозера очевидно относился еще ко времени строительства пансионата. Он был тут всегда, и долговременность пребывания его в данном месте как-то сгладило шероховатости, примирило эту ржавую корягу с окружающей природой. Кустики курчавились вокруг, травка привольно росла там, где когда-то располагался мотор. В целом бульдозер смотрелся даже и не очень-то чужеродно, вписываясь в ландшафт, как хорошо сработанная скульптура талантливого авангардиста.

От отдыхающих вообще ничего не осталось: их мусор исчез, поглощенный землей. Зато обгорелые руины каких-то складских помещений, относящиеся ко времени, когда пансионат уже стал не по карману комбинату и о нем забыли, возвышались среди молоденькой зелени, а кирпичи и балки, разбросанные по всей территории очень портили вид.

Теперешние жильцы украсили общий фон битыми бутылками, банками из-под пива, обрывками бумаги и окурками.

Лепчик не торопясь вышел на берег. Извилистая тропинка, сквозь кусты черемухи вывела его к пляжу и беседке. Там один из блатных меланхолично накрывал на стол.

— Чего там пожрать есть? — заинтересованно приостановился Лепчик.

— Да ща свининки…

— Достала меня ваша свининка! — неожиданно разъярился Лепчик. — Совсем оборзели! Присосались к подсобке, и только с нее и тянете! Ну-ка быстренько подхватился и погнал на птичку!

Блатной поугрюмел лицом и без всякой надежды на успех пробурчал:

— А может все-таки свининки? Вот она, есть уже, — он неопределенно повел рукой.

— Я сказал, гуся хочу, понял? Нет, ты понял? — Лёпчик приближался к блатному с таким видом, что тот попятился:

— Ну ладно, ладно… Сейчас сгоняю. Машину можно взять?

— Хрен тебе, а не машину, — Лепчик был непримирим. — Ножками побежишь. Машину ему!..

Лепчик продолжал спускаться к берегу, а блатной печально побрел в другую сторону.

К небольшому пирсу была пришвартована красавица яхта. Лепчик в какой-то момент решил жить в пансионате, но там было как-то гулко и страшно. Он тщательно обследовал все помещение и пришел к выводу, что жить там вообще невозможно. Но место ему нравилось, а тут как раз подвернулась яхточка. Близнецам она досталась путем неведомым, но не пострадала ничуть. Плавать на ней никто не умел, и ее поставили пока на прикол у пансионата — в излучине ее никому не было видно.

Большая, комфортабельная, — Лепчик от нее просто тащился — в ней до сих пор присутствовал какой-то отсвет невозможной и прекрасной жизни

Он взошел по сходням и, крикнув:

— Эй, Конь! — спустился в кают-компанию.

Конь — нескладный, с лошадиным лицом детина, — зашел следом.

— Пересчитай и в сейф, — бросил ему мешок с деньгами Лепчик. — Мне никто не звонил?

— Косой звякнул. Проблемы там какие-то. Связаться просил, что ли.

— Ладно, пошел отсюда, — Лепчик плюхнулся в кресло у стола. — И пива мне принеси!

Пока Лепчик набирал номер на сотовом телефоне, Конь обернулся с пивом и поставил перед ним граненый стакан со щербинкой и две баночки. Лепчику удалось приучить своих бойцов к мысли, что он из банок пить не любит. Но, когда Конь вышел, он с удовольствием вскрыл баночку и хлебнул прямо из нее.

— Ты меня искал? — без приветствия спросил он, когда на том конце провода сняли трубку.

— Лепчик! — обрадовался Косой. — Все тебе твой человечек набрехал.

— Ты че несешь?

— Железяка по магазинам прошелся и домой пошел. Так что я своему глухарю велю монатки собирать и отчаливать.

— Я тебе отчалю! Пусть у дома торчит. Там выход один?

— Один.

— Вот пусть от него и не отходит, — но сомнение было посеяно. — Ладно, я сейчас перезвоню.

Он еще глотнул пивка и набрал другой номер.

— Вам кого? — там сразу сняли трубку.

— Краснова попросите.

— Минуточку… — и в сторону, громко:

— Краснов! К телефону!

Наступила недолгая пауза, а потом раздался голос:

— Краснов.

— На работе горишь, Краснов, — заметил Лепчик. — Узнал меня-то?

— У тебя что, совсем крыша поехала? Я же тебя просил сюда вообще никогда не звонить…

— Че ты дергаешься? Тоже мне, подвиг разведчика! Ну, накроют тебя и что? Уволят без выходного пособия? Так я тебе работку найду, не ссы.

— Кончай базар. Чего звонишь? Мне говорить неудобно.

— Начальник-то твой домой пошел. И ни с кем не встречался.

— Я сам слышал, как он договаривался. Он уже на два часа ночи опергруппу заказал…

— Это меняет дело. Ладно, не дергайся. Пока. Лепчик бросил трубку и снова набрал номер:

— Косой, пусть следят. И пошли к нему еще двоих, пусть сзади дома встанут.

— На хрена? Там же одна дверь!

— Не твоего ума дело! Я сказал поставить, значит поставь. Он, кстати, хвоста не обнаружил?

— Вроде нет…

— Ну и ладно. Что б глаз с него не спускали до утра.

— Слушай, Лепчик, пидоров-то предупредить надо. А ну как запоют, если их действительно повяжут?.

— Я сам предупрежу.

Лепчик бросил трубку и откинулся в кресле. Собрался было позвонить, но отложил на потом.

— Конь!

— Чего! — крикнул тот откуда-то из глубины яхты.

— Бутерброды есть какие-нибудь? Жрать охота!

— Да там ща Кривой шашлык из свинины делает!

— Ни хрена он не делает. Бутербродов сваргань и мне принеси. А я пока на берег схожу, потренируюсь.


* * *

В это время Ник столкнулся с одним из громил, который выходил понуро из ворот пансионата и мрачно зыркнул в его сторону:

— Тебе чего?

— Не подскажите ли, где тут дача Манукяна? — как можно более дружелюбно и наивно спросил Ник. Манукян был их замполит в Афганистане. Редкостной глупости и нечистоплотности человек. Долго не протянул, но не это важно. Просто в свое время еще в спецшколе, Ника учили, что реальные фамилии настоящих людей, которых когда-либо знал или с которыми был знаком, выглядят достовернее и естественнее различных мифологических Клюквиных, Сидоровых или Оленевых-Манских, выдуманных с налета.

И на этот раз номер удался: громила, хоть и не сделался радушен, но совершенно потерял к Нику всякий интерес:

— Не знаю, — буркнул он и пошел куда-то в сторону шоссе не оглядываясь.

Вообще-то в тылу его оставлять не следовало, но и начинать с него не хотелось. Просто так, чтобы не обрекать себя на лишние неожиданности, Ник немного прошел по сельской улице и сквозь кусты пронаблюдал, как громила удалялся. Тот шел тропкой параллельно шоссе по направлению к стоящим на горизонте строениям.

Ник машинально глянул на часы и прикинул, что раньше чем через тридцать минут этого можно не ждать. «Баба с воза — кобыле легче, — меланхолично подумал он. — В конце концов, со всем преступным миром сразу бороться все-таки утомительно, поэтому сконцентрируемся на главном».

И он вернулся к забору пансионата. В ворота заходить не хотелось, зачем же так сразу? Поддержки с воздуха у него сейчас нет. Поэтому Ник прошел до угла и, прикинув, что с той стороны забора заросли бузины, легко вскарабкался по бетонным плитам.

Наверху он огляделся. Ни на улице, ни на территории никого не было видно, только в одном, чудом сохранившимся от пожара боксе, поблескивал загнанный туда «Додж».

Безлюдье настораживало и заставляло напрягаться. Где враги, пока неизвестно, а Ника приучили тщательно разведывать все интересные места предполагаемого рода.

Оп бесшумно соскользнул в куст бузины и сразу присел на корточки: тихо. Только резко пах кустарник, нагретый за день солнцем. Что-то такое этот летний запах попробовал Нику напомнить, но тот запер ему выход из подсознания. Он сконцентрировался на пространстве вокруг себя и, чуть прикрыв глаза, начал ждать.

Постепенно сознание прояснилось и стало прозрачным, как горный воздух. В нем не было ничего, кроме заброшенного архитектурного строения, территории пансионата, со всеми хитрыми изгибами местности, реки и неких абстрактных единиц врага.

Ник не смог бы объяснить, откуда он это знает, но знал — их около пяти. И еще: там, за зданием, ему невидимая, стоит еще одна мощная и хорошая машина, которую нельзя скидывать со счетов.

Все враги были на берегу и Ника увидеть не могли, но он, все равно пригибаясь, быстро и бесшумно пробежал до здания пансионата и без единой паузы скользнул в выбитое окно.

Внутри пахло запустением, строительным мусором, тоской и фекалиями. Стараясь не наступать на битое стекло, которое устилало пол, и не скрипеть досками, для чего следовало идти, придерживаясь проложенных под ними лаг, которые угадывались по шляпкам гвоздей, Ник плавно вышел из комнаты и попал в полумрак коридора. В гулкой тишине заброшенного строения даже его дыхание вызывало эхо.

Тут он впервые услышал голоса. Он проникали в коридор через разбитые окна другой стороны и при желании можно было бы даже разлечить слова, но этого делать не следовало: единицы врагов должны оставаться анонимными. Это просто преграда, которую надо преодолеть, чтобы достичь цели: вот того толстого, который собирал деньги. Слишком он был упитан для шестерки, а значит предоставлял интерес. Поэтому голоса для Ника сливались в совершеннейший птичий щебет.

Он быстро миновал коридор и шмыгнул по лестнице на второй этаж. Тут тоже было грязно, зато поспокойнее. И все-таки стараясь зазря не шуметь, Ник приблизился к окну и, не таясь, выглянул.

В этом окне еще сохранилось стекло, в котором для наружного наблюдателя отражалось лишь предвечернее яркое западное небо.

Двое уголовников что-то там делали в беседке. Скорее всего готовили еду, рядом дымил мангал. Еще. один подтаскивал вязанку хвороста…

«Где же машина? — удивился Ник. Он так ясно ее чувствовал. — Должна быть…»

И тут он увидел пришвартованную к лодочному пирсу красавицу-яхту. Ник никогда не был большим поклонником морских путешествий. Видимо, в этом его обделила судьба. Но эта яхта ему понравилась совершенно отвлеченно, как, бывает, может понравиться дом, удачно вписанный в ландшафт или, к примеру, скульптура у фонтана.

Впрочем, он отвлекся только на секунду, а потом, почти сразу, яхта стала просто объектом на воде, моторизированным.

На объекте, кстати, мелькала еще одна единица врага. Самого его не было видно, но по тени, падавшей сквозь открытую дверь каюты, Ник смог определить, что тот был один.

«Мало, — отметил про себя Ник. — Где-то должен быть еще один, а то и двое… И, кстати, куда же толстый подевался?»

Он повнимательней осмотрел берег и вскоре толстого обнаружил. Тот, в ярком и диком тут японском кимоно, с толстенькими волосатыми ножками совершал нехитрую китайскую гимнастику, по временам вставляя в нее примитивные и дурацкие, в контексте гимнастики, па из каратэ.

Судя по увлеченности спортсмена, Ник пришел к выводу, что тот проскачет еще минут пять или десять. Значит, время есть.

Правда получалось, что пистолетом пользоваться совсем нельзя. Толстый мог убежать, а гоняться за ним в планы Ника не входило. А вообще было заманчиво: вот этих двоих в беседке он, даже из непристрелянного «Макарова» снял бы за три выстрела. Если повезет, то за два. Этого с хворостом — следующим. Он даже понять не сумел бы, откуда пальба, а только озирался бы или, что того лучше, упал бы на землю и тогда сверху мишень получилась бы совершенно замечательная. Тот, на яхте, непременно к этому моменту высунется. Ник неоднократно обращал внимание, что когда стреляют в другое место, люди зачем-то хотят знать, что происходит. А пистолет к тому времени уже был бы пристрелян и, несмотря на расстояние, получил бы он свою пулю

точнехонько в лоб

Но толстый бы в это время убежал. И Нику пришлось бы за ним гоняться, ловить…

Нет, пистолет не подходил. Если бы у толстого тоже с собой была пушка, то и он повлекся бы на выстрелы, но у него пушки не было. Значит, прыгнет в кусты и ищи ветра в поле… Но можно и без пистолета.

Ник так же плавно спустился на первый этаж, выскочил в окно и спокойно, не торопясь, двинулся к беседке. Он старался выглядеть максимально беззаботно и безопасно.

Шел ровно посередине дороги, чтобы сразу становилось ясно, что пришел он один. Шел с ленцой, как бы прогуливаясь и беспечно поглядывая по сторонам.

Когда он повернул за угол, блатные его заметили, но не сразу. Боковым зрением Ник отметил, что те на мгновение напряглись, но тут же расслабились.

Один из них уже направился было к Нику навстречу, чтобы отшить, но в это время в беседку вошел тот, который таскал хворост. Диспозиция получалась на редкость удачной. Теперь все, что нужно было Нику, это попасть в центр треугольника, вершинами которого были единицы врагов.

Приветливо улыбаясь и старательно щуря как бы в улыбке глаза, Ник все приближался и к ним, и не к ним, а к мангалу, а они совершенно автоматически по волчьей своей привычке обступали его со всех сторон, чтобы один оказался со спины.

— Свининка? — весело спросил Ник, удачно обойдя того, который шел ему навстречу и попав в центр. Глаза он продолжал щурить в бессмысленной улыбке, отлично зная, что наивными их не сделать. В них любой дилетант углядел бы холодный металлический блеск бойца в деле.

— Ты чего сюда приперся? — грубо спросил один из блатных и длинно сплюнул в сторону.

— Да чего вы, ребят? — удивился нелюбезности Ник. — Заплутал я. Дачу тут одну ищу.

— Здесь не дача, — отрезал все тот же и как бы невзначай глянул Нику, за спину.

— Может вы знаете? Манукяна мне дача нужна. Заместителя директора автокомбината…

Блатные видимо решили с ним не связываться:

— Ты знаешь? — спросил главный у того, который приносил хворост.

— Не-а, — протянул он.

— А ты?

Он обратился к тому, что за спиной у Ника, что самому Нику позволило обернуться как бы вслед за вопросом. Третий стоял там, где и надо. «Он первым сейчас будет», — отметил про себя Ник.

Третий-первый покачал головой, не спуская однако с Ника настороженного взгляда.

— Видишь? — примирительно спросил главный. — Не знаем мы. Ступай, откуда пришел.

— А яхта там чья? — Нику надо было, чтобы задний оказался почти вплотную, поэтому он сделал провокационный шаг вперед.

И немедленно почувствовал у себя на плече жилистую лапу заднего и его злобное шипение:

— Ты куда ползешь, ветошь? А ну…

— Да чего вы, ребят?

Ник говорил все так же миролюбиво и как бы удивляясь, а в это время одна его рука плотно прижала кисть заднего к своему плечу, а локоть другой с молниеносной силой вдавился ему в печень.

Нику надо было, что бы тот не закорчился, не закричал, а просто рухнул и все. Со стороны это выглядело, как будто Ник скинул руку нападавшего с плеча, а тот почему-то упал.

Блатные остолбенели.

— Чего это с ним? — опять удивился Ник, поворачиваясь и подставляя блатным спину, а сам склоняясь нзд упавшим.

Сейчас его это не очень интересовало, а интересовало то, что происходит сзади но чисто автоматически он отметил, что печень он блатному порвал. Тот, если еще не умер, то умрет теперь тихо минут через пять-семь.

Что, вообще-то, входило в планы Ника. Миндальничать он не собирался и свидетелей оставлять не хотел.

Он затылком почувствовал, что сейчас кто-то из тех, кто сзади ударит его по голове. Ник сразу распрямился и, перешагнув через тело, очутился лицом к нападавшим:

— Чего это с вашим парнем?

Но те уже наступали и на игры не поддавались. Вот только они до сих пор не могли понять, что имеют дело не с надоедливым дачником, а потому перли тупо и совершенно бесперспективно.

Ник отступал потихоньку по хитрой траектории, пока блатные не оказались на одной линии с ним. Дождавшись момента, он резко пригнулся, словно норовясь схватить первого из нападавших за ноги, и, когда тот автоматически стал наклоняться, растопырив нелепо руки, с небольшим размахом раздробил ему ребром ладони сильно выступавший кадык.

Этот тоже упал совершенно беззвучно и без перспектив на выздоровление.

Последний блатной явно опешил и заозирался. Ему уже очень хотелось позвать на помощь, но он никак не мог признаться себе в серьезности происходящего. Этот малец абсолютно не вселял страха, и третий даже подумал, что с eгo друзьями, может и правда, что случилось.

— Чего это с ними? — неожиданно для себя хриплым голосом спросил он.

— Заболели, наверное, — ответил Ник ровно и сделал к нему небольшой шажок.

И тут блатной понял наконец, что все страшно и стал набирать в грудь воздуха, чтобы закричать, а этого Ник ему позволить не мог. Он совершил какое-то балетное па, подлетел в воздух и, когда с губ блатного уже готов был сорваться первый звук, нога Ника с хрустом врезалась в его переносицу.

Блатного отнесло в кусты и там он тоже затих, булькая кровью, обильно поступающей в носоглотку.

Ник даже подходить к нему не стал. Он знал по опыту, что тот умер, даже не долетев до земли.

— Эх, ребят, намусорили-то вы как! — отчасти для себя, отчасти на случай, если кто вдруг окажется рядом, спокойным тоном произнес Ник: тот, который попал в кусты, наделал много шума. Никто не отозвался.

Надо было убрать тела, чтобы, по крайней мере, сразу не бросались в глаза. Ник огляделся в поисках подходящего места. Лучше всего было бы закинуть всех в разбитое окно первого этажа здания пансионата, но для этого пришлось бы пройти по открытому пространству, хорошо просматривающемуся со всех сторон, а бродить по территории с трупами, да еще три раза туда-сюда, Нику не улыбалось. Кусты у беседки не были достаточно густы. Времени на то, чтобы рассуждать, тоже не было.

Тут Ник почувствовал запах шашлыка. Тот уже подгорал на мангале и оставлять его гореть было нельзя: запахи распространяются быстро и кого-нибудь могла обеспокоить печальная судьба мяса.

Ник вернулся к накрытому столу, снял шампуры с мангала и положил их на одну из тарелок. Потом, решив упростить себе жизнь, затащил трупы в беседку и рассадил их за столом в привольных позах. Общее впечатление портил только последний, с разбитым и залитым яркой кровью лицом.

Стараясь не испачкаться, Ник посадил его на лавочку спиной к дорожке и примостил грудью на ограждение беседки. Голова того очень естественно, словно в минутной усталости, облокотилась на столб. Сзади выглядело достоверно, но с другой стороны из кровавого месива безостановочно длинной вожжей до земли сползала густеющая кровь. Ник понадеялся, что с другой стороны никто рассматривать не станет.

Но на этом уборка не закончилась. Приученный к внимательности и аккуратности, к тому, что называлось «искусством чистой комнаты», Ник еще раз пристально осмотрелся.

«Искусство чистой комнаты» сводилось к тому, чтобы, войдя в любое пространство и совершив там любые действия, по окончании их совершенно ликвидировать все следы своего пребывания. Если речь шла об обыске, следовало разложить все так, как оно и лежало, открыть книгу на той странице, на которой она была открыта, носовой платок опять заложить под подушку, а самой подушке вернуть первоначальную форму с характерной вмятиной, к примеру, посередине.

В данном случае Ник не собирался скрывать какие-то улики, а просто хотел создать наиболее достоверную картину на первый взгляд. На утоптанной площадке следов борьбы не было заметно, пока Ник убивал этих людей, он ничего не перевернул.

Но на земле кое-где остались пятна крови, которые, возможно, в глаза не бросались, но были вполне заметны. И борозды от ног, которые оставили тела, когда Ник волочил их в беседку. Так оставлять не следовало.

Ник набрал в пригоршни теплой пыли пополам с разогретым меленьким речным песком и присыпал подозрительные места, кое-где разравнивая неровности подошвой.

Получилось довольно мило. Конечно, профессионалов его детские ужимки не проведут, но как раз на профессионалов Нику было глубоко плевать: он убирал за собой не от них, а от случайного наблюдателя. И не навсегда, а минут на десять, от силы двадцать. Больший временной лимит ему был не нужен.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги