Амуртэя. Эпос любовных происшествий

Глава 10

Каэль, моя бесконечная страсть четырех пламень

[Элисса]

(пламя Дамиана)

Я просыпаюсь от странного ощущения — будто в комнате стало труднее дышать. Воздух словно сгустился, наполнился едва уловимым треском, как перед грозой. В полумраке наши покои кажутся чужими: тени ложатся непривычно, углы будто заострились, а зеркало у стены мерцает так, что взгляд невольно скользит к нему, хотя я стараюсь не смотреть.

Каэль спит рядом. Его дыхание неровное, прерывистое. В первый момент мне хочется прикоснуться к нему, убедиться, что все в порядке. Но что-то останавливает. Что-то в его лице — в плотно сжатых губах, в напряженных складках у бровей — заставляет меня замернуть.

Я тихо встаю, обнимаю себя за плечи. Холодно. Слишком холодно для этой комнаты, где камин обычно держит тепло до рассвета. Подхожу к окну. За стеклом — беззвездная ночь Амуртэя, черная, как чернила. Ни огонька. Ни звука.

— Каэль… — шепчу, не оборачиваясь.

Он не отвечает. Но я слышу, как меняется его дыхание. Становится глубже. Резче.

Я оборачиваюсь.

Его глаза открыты. Но это не его взгляд. В зрачках вспыхивают и гаснут алые отблески, будто внутри него горит чужой огонь.

— Каэль? — мой голос дрожит. — Что с тобой?

Он садится. Движения резкие, непривычные. И говорит — но не своим голосом:

— Хватит болтать. Ты знаешь, чего хочешь. Действуй.

Это не он. Это Дамиан. Я узнаю эту интонацию — властную, жесткую, требующую подчинения.

— Это не ты… — я отступаю на шаг. Сердце колотится где-то в горле.

Он поднимается одним плавным, почти хищным движением. В его позе — ни капли прежней мягкости, ни тени сомнения. Это уже не мой Каэль. Это сила, облеченная в его плоть.

— Ты дрожишь, — его голос звучит ниже, грубее. — Но не от холода.

Я пытаюсь сделать шаг назад, но он оказывается рядом мгновенно. Его пальцы смыкаются на моем запястье — не нежно, не осторожно. Это не прикосновение — это утверждение. Я чувствую, как под его хваткой пульсирует кровь, будто пытаясь вырваться наружу.

— Отпусти… — шепчу я, но мой голос тонет в гулком стуке сердца.

— Нет. — Он притягивает меня ближе. Его дыхание обжигает кожу. — Ты ведь скучаешь по моему пламени. Это правда.

Он толкает меня к стене — точно, как в тот раз, когда я почувствовала холод камня спиной и его жар перед собой. Его ладонь ложится на мою шею — не душит, но держит, напоминая: сейчас все зависит от его воли.

— Смотри на меня, — приказывает он.

Я открываю глаза. В его зрачках — алое пламя. Оно пожирает меня, но в то же время притягивает, как бездна.

— Ты уже знаешь, что такое моя сила. И обещала повторить… — его губы касаются моего уха. — Хочу тебя. Всю. Ты все еще моя.

Его пальцы скользят по моей коже — не ласкают, грубо исследуют. От каждого прикосновения — ожог, как от клейма. Я вздрагиваю, но он не останавливается.

— Боишься? — его шепот пробирает до костей.

Я молчу. Потому что это уже не страх. Это — притяжение. Это — падение в бездну, которое я сама выбирала.

Он наклоняется ближе. Его губы находят мои — не целуют, а кусают. Я вскрикиваю, но он удерживает меня, не позволяя отстраниться. Его руки скользят ниже, и я чувствую, как мир вокруг рассыпается на осколки. Остается только он. Только его сила. Только его власть.

— Скажи это, — его голос звучит глухо, почти угрожающе. — Скажи, что хочешь этого.

Мое тело отвечает раньше разума. Оно изгибается, тянется к нему, подчиняется ритму, которого я не выбирала.

— Хочу… — мой голос звучит хрипло, почти неразличимо. — Хочу…

Он улыбается. Это не добрая улыбка. Это оскал хищника, который наконец поймал добычу.

— Хорошо, — он наклоняется ближе. — Тогда ты получишь все.

Дамиан в теле Каэля с легкостью — будто это ему ничего не стоит — подхватывает меня и усаживает себе на бедра. Не спрашивая, яростно врывается внутрь. Я вскрикиваю от болезненного ощущения, которое наполняет меня тягучей эйфорией. И я дрожу в его руках от этой эйфории.

Его движения становятся резче. Каждый толчок — как разряд, как удар молота по наковальне. Сначала — острая, колющая боль, пронзающая насквозь. Потом — волна, горячая, тягучая, разливающаяся по венам вместо крови. Она накатывает, отступает и возвращается с новой силой, превращая кости в расплавленный воск.

Мое дыхание сбивается. Я впиваюсь пальцами в крепкую спину, чувствуя, как под кожей перекатываются напряженные мышцы. Каждое его движение отзывается во мне раскаленным эхом — то обжигающим, то убаюкивающим, то вновь рвущим на части.

— Ты моя, — его слова звучат как приговор. — И ты это знаешь.

Я закрываю глаза. И принимаю это.

Потому что это не насилие. Это — договор. В тот раз я сама пришла. Я сама попросила. И теперь я должна снова это принять.

Его губы снова находят мои, и на этот раз я отвечаю. Я позволяю себе утонуть в этом безумии, в этом огне, который сжигает все, что было раньше. В этом пламени нет места сомнениям, нет места прошлому. Есть только здесь. Только сейчас. Только он.

Где-то на краю сознания я понимаю: внутри Каэля огонь Дамиана все еще со мной. Но сквозь этот всепоглощающий жар я ощущаю и другое — далекий, приглушенный пульс. Биение второго сердца. Мое сердце узнает его. Это Каэль. Он там. Он все еще со мной.

Когда волна накрывает меня с головой, я кричу. Не от боли — от наслаждения, которое не могу сдерживать. Оно вырывается наружу, как свет из тьмы, как крик души, наконец обретшей себя.

Каэль-Дамиан замирает. Его дыхание смешивается с моим. В тишине я слышу, как стучат их сердца — так же бешено, так же отчаянно, как мое. Три ритма. Три пульса. Три правды.

Потом он отстраняется. Его пальцы скользят по моей щеке — на этот раз нежно, почти невесомо. Будто он только сейчас увидел, кого держал в руках.

— Ты выдержала, — говорит он тихо, с прищуром. — Я приму Дамиана в себе. Он показал мне, кто ты есть.

Я смотрю в его глаза — и вижу, как алое пламя медленно угасает, оставляя после себя знакомый теплый свет. Каэль возвращается. Но теперь я знаю: в нем навсегда останется этот огонь. И в этом — наша новая правда.

(пламя Верона)

Я продолжаю изнывать от желания — оно пульсирует в каждой клеточке, растекается по венам тягучим, сладким огнем. Мысли путаются, растворяясь в вихре ощущений, от которых хорошо.

Обвиваю руками широкие плечи Каэля, прижимаюсь к его бедрам своими. Его тело отзывается мгновенно — жар прокатывается между нами, как волна, как электрический разряд.

Я чувствую, как напрягается, снова твердеет его естество, и от этого внутри все сжимается в тугой узел предвкушения.

И тогда — новая перемена.

В глазах Каэля вспыхивает иное пламя. Не алое, всепоглощающее, как у Дамиана, а лазурное, искрящееся, как пенные гребни волн под солнцем. Верон. В его взгляде — безграничное обожание, легкая, почти игривая покорность, обещание бесконечного наслаждения.

Я улыбаюсь.

Он отвечает хищным оскалом — но в нем уже нет угрозы, только азарт, только жажда дарить и получать удовольствие. Его ладонь скользит по моей щеке — нежно, почти невесомо, будто он изучает меня заново, будто хочет запомнить каждую черту.

Потом — поцелуй. Не жадный, не кусающий, а медленный, тягучий, словно он смакует каждую ноту этого мгновения.

(В этот миг пространство вокруг оживает. Стены, сложенные из древнего камня, начинают петь — не звуком, а вибрацией, проникающей в кости, в кровь, в самое сердце.

Пробуждается ритм самой Амуртэи, тайный пульс обители, который теперь сливается с нашим.)

Его губы не спешат покинуть мои. Он продолжает целовать, углубляя ласку, пока его колени мягко разводят мои бедра. Я чувствую его — твердого, горячего, нетерпеливо ждущего.

(В унисон с этим ожиданием стены выдают новый такт едва уловимого биения, похожего на стук исполинского сердца вдалеке: тук-тук… тук-тук…

Глухой и низкий удар. Будто дышит камень, пульсирует древняя магия, сокрытая в пространстве Амуртэи.)

— Ты… — начинаю я, но слова тонут в новом стоне.

— Хочешь меня? Я ведь не успел продемонстрировать свою ласку? — шепчет отголосок Верона чужими губами.

И тогда я понимаю: Каэль уже принял очередной «вызов».

И когда он входит, я издаю тихий, протяжный стон. Тугая наполненность, сладкая, почти невыносимая, разливается по всему телу, как расплавленный мед.

(Пространственная музыка Амуртэи словно ритмичный зов. В покоях возникает вязкий туман, откуда проступают легкие, как дыхание, удары по натянутой коже невидимых барабанов, словно эхо тысячелетних обрядов. Каждый удар отдается в груди, синхронизируется с пульсом, заставляя кровь в жилах течь, как лаву — обволакивает, подчиняет.)

Обвиваю его ногой ниже спины, прижимаю к себе — ближе, еще ближе, так, чтобы не осталось ни малейшего расстояния между нами. Его пальцы впиваются в простыни, костяшки белеют от напряжения. Он замирает на миг — будто ловит мое дыхание, сливается с ним — а потом начинает двигаться.

Медленно.

Так медленно, что каждая секунда растягивается в вечность. Каждое его движение — как удар сердца, как ритм Амуртэи, подчиненный только нам двоим. И этот ритм подхватывают стены: они пульсируют, вибрируют, рождают звуки, которые не услышать ушами, но можно ощутить всем телом.

(Различим вкрадчивый гул электроники. Он не заглушает ритмы, а обволакивает их, как туман окутывает вершины гор. Синтезированные басы проникают в кости, превращают воздух в вязкую субстанцию, где время течет иначе — тягуче, гипнотически — как музыка, которую вставили в сцену с мистическим древним таинством для мрачно-романтичной атмосферы.)

Обжигающие ласки по коже и влажные жадные поцелуи — продолжение. Плавное, тягучее, бесконечно сладкое. Это иное удовольствие: теперь не пожар, а теплый свет, не ураган, а ласковое море, которое несет меня на своих волнах.

А вокруг — музыка Амуртэи: она то сгущается, как туман над рекой, то рассыпается искрами, то снова собирается в единый поток, в единый такт.

Чужое дыхание смешивается с моим. Уверенные губы находят мою шею, ключицы, плечи — оставляет след нежности. Чужими губами Верон целует так, словно хочет запомнить вкус каждого миллиметра моей кожи, словно боится упустить хоть одно мгновение.

А стены покоев вторят ему — их ритм становится мягче, но настойчивее, их мелодия проникает в каждую клеточку, сливается с биением крови, с пульсацией желания.

Я провожу пальцами по крепкой спине, ощущая, как перекатываются мышцы под кожей, как его тело живет в этом медленном, завораживающем танце. Он двигается — плавно, размеренно, но с такой силой, с таким напором, что каждый толчок отдается во мне раскатом далекого грома.

(И каждый раз — новый аккорд из глубин незримого исполинского сердца обители: новый отзвук древней магии, новый виток этой незримой симфонии).

Каэль… Верон… — они словно единое целое во мне. Каэль улыбается, не прерывая движения. Пламя Верона в чужих глазах сияет лазурным огнем.

(Чарующая мистицизмом мелодия вьется между битами, как серебряная нить сквозь темное полотно. Обостряет, делая каждый удар-проникновение еще весомее, еще значимее.).

Я обнимаю сильное тело крепче, прижимая к себе, чувствуя, как нарастает внутри новый вихрь — не яростный, а теплый, обволакивающий, как шелковое облако. Мы сливаемся в этом ритме, в этом новом пламени, где Верон правит бал, где его обожание и нежность становятся осязаемыми.

Это не композиция — это ритуал.

(Биты хип-хопа стучат, как молоты кузнеца, выковывающего новую реальность. Электронные слои пульсируют, как вены под кожей мира. А перкуссия, цитра, хулуси (*традиционные китайские инструменты) — шепчут древние заклинания, связывая настоящее с вечностью.

Древняя, таинственная мелодия — сплетает наши души, наши тела, наши дыхания в единое целое.)

И когда волна накрывает меня, она не бьет, а обнимает. Она не сжигает, а согревает. Я растворяюсь в ней, в нем, в этом бесконечном мгновении, где есть только наслаждение — чистое, светлое, бесконечное.

Каэль движется все медленнее, но каждое его прикосновение, каждый толчок — как удар молнии, как вспышка света, как откровение.

(Бит исполинского сердца Амуртэи — часть нас, этого мгновения — звучит как клятва: «Это навсегда».)

[Пробудившийся ритм Амуртэи:]

китайская перкуссия — задает пульсирующий ритм, соединяет современные биты с древними ударными традициями;

цитра (в том числе пипа) — добавляет изысканные мелодические линии, создает ощущение пространственной глубины;

хулуси (бамбуковая флейта) — привносит воздушность и медитативную прозрачность, контрастирует с плотными электронными слоями.