Амуртэя. Эпос любовных происшествий

Глава 11

Пробуждение сердца Амуртэи

Я стою в центре зала, где стены дышат древней магией, а воздух густ от невысказанных тайн. Все кажется… неправильным.

Дверь с грохотом распахивается — и в мой мир врывается Элисса. За ней, словно тень, плетется Каэль — но не свободно, а на цепи. Цепь держит Сильван. И это не метафора: в его руке — настоящее металлическое звено, холодное, блестящее в свете лунных бликов, пробивающихся сквозь витражи.

Я недоумеваю. Что это? Игра? Ритуал? Безумие?

— Каэль… — мой голос звучит глухо. — Что ты…

Но он не отвечает. Его глаза — пустые, покорные. Он смотрит на Элиссу, но не видит ее. Или видит кого-то другого.

А она… она идет ко мне. Движения плавные, почти гипнотические. И когда она открывает рот, звучит не ее голос.

— Я здесь, мой милый, — произносит Риска. Ее интонации, ее тембр, ее власть — все в этих словах. Но губы — Элиссы. Глаза — Элиссы. Тело — Элиссы.

Внутри меня что-то обрывается.

Амуртэя «сломалась». Или, может, она всегда была такой — хрупкой, иллюзорной, готовой рассыпаться от одного неверного прикосновения к ее тайнам.

— Зачем ты привел ее сюда? — спрашиваю я у Сильвана, не отрывая взгляда от Элиссы-Риски.

Он улыбается. Спокойно, почти ласково. Как улыбается палач, прежде чем опустить топор.

— Госпожа Регентша пепельных писем благодушно впустит тебя в себя, чтобы ты закрыл гештальт со своей темной королевой Риской.

Слова ударяют, как молот. Регентша пепельных писем. Это не просто титул. Это — сущность. Это — ключ к тому, что происходит сейчас.

Мой взгляд снова падает на Каэля. Он измучен. В его глазах — следы бессонных ночей, страстных схваток, разрывов между мирами. Он мотает головой, будто пытается вырваться из омута, но в его зрачках уже зреет принятие. Принятие неизбежного.

Значит, это и есть план?

Сильван подстроил нашу встречу. Чтобы я… слился с Элиссой? Чтобы через нее коснулся Риски? Чтобы закрыл этот проклятый гештальт, который годами терзал меня, не давая покоя?

Я смотрю на Элиссу. На ту, кто сейчас — и не она вовсе. В ее глазах — искра Риски. Слабая, едва уловимая, но настоящая. Она отозвалась на девушку, как на родную. Это не сулило ничего хорошего. Это сулило все.

— Что же… — я делаю шаг вперед. — Я принимаю «вызов».

Голос звучит твердо, хотя внутри — ураган. Если это единственный способ успокоить разбушевавшееся пламя отголоска Риски внутри Элиссы, если это путь к равновесию, к завершению, к освобождению — да будет так.

Я протягиваю руку. Не к Элиссе. К Риске. К той, что живет в ней сейчас. К той, что когда-то была моей тьмой, моей страстью, моей погибелью.

Ее пальцы касаются моих. Холодные. Дрожащие. Но в этом прикосновении — огонь. Огонь, который я так долго искал. Огонь, который я боялся найти.

— Ты знаешь, что это значит, — шепчу я.

Она улыбается. Губы Элиссы, но улыбка Риски. Та самая, от которой когда-то замирало сердце.

— Знаю, — отвечает она. — И ты тоже знаешь.

…

[Сильван]

Я стою в тени, едва различимый в полумраке. Цепь в моей руке — не просто металл. Это символ. Это инструмент.

Каэль плетется следом, покорный, измученный. Его глаза — пустые озера, в которых больше нет отражений. Он не сопротивляется, не спрашивает, не умоляет. Он просто идет. И в этом — вся его нынешняя суть.

А впереди — они. Вееро и Элисса. Вернее, Вееро и та, кто сейчас живет в теле Элиссы. Риска. Или ее отголосок. Или призрак, который жаждет воплощения.

Я наблюдаю.

Вееро ворвался в рот Элиссы жалящей страстью — и она обмякла. Ее пальцы вцепились в ворот его рубахи, будто искали опору в этом вихре. Она отвечает на поцелуй с такой жадностью, что даже Вееро едва удерживается на ногах. Он обнимает ее, прижимает к себе так, что кажется — еще миг, и кости хрустнут.

Я чувствую, как цепь в моей руке становится теплее. Она живет. Она пульсирует в такт их дыханию.

Они падают на стол — вернее, Вееро усаживает ее, нависает сверху, поддерживает хрупкую спину. Его губы не отпускают ее, терзают, пьют, исследуют. Он сосет ее язык с такой жадностью, будто это последний глоток воды в пустыне.

Элисса задыхается. Вееро отрывается от ее губ, тяжело дышит, встречается с ней взглядом. В его глазах — огонь. В ее — тьма. Или это уже не ее глаза?

— Твое сердце так сильно бьется, милый, — произносит она. Голос — Риски. Интонации — ее. Но губы — Элиссы.

— Да, девочка, — Вееро накрывает ее ладонь своей, прижимает лоб к ее лбу. — Твое присутствие заставляет его колотиться так бешено.

Он снова целует ее. Рубашка летит в сторону. Его тело — мускулистое, сильное, готовое к бою. Или к любви. Или к тому, что между ними.

Элисса проводит пальцами по его прессу, пересчитывает кубики, будто хочет убедиться: он реален. Вееро смещает ее руку ниже, прижимает к своему естеству. Она чувствует пульсацию, обводит контуры, опасливо смотрит на него.

— Я заставлю тебя вспомнить нашу первую ночь, — шепчет Вееро, расстегивая джинсы. Его оскал — хищный, но не жестокий. Это не угроза. Это обещание.

— Ты мой любимец, я всегда желала лишь тебя, — говорит Элисса-Риска.

Вееро требует:

— Еще… Хочу слышать это еще.

Поцелуи, прикосновения, шепоты — все сливается в единый поток. Они перемещаются — в одно мгновение они на песчаном берегу озера. Вода отражает луну, песок холодит кожу, но им не холодно. Им горячо.

Вееро исследует ее тело руками, языком. Его движения — жадные, но бережные. Он будто боится сломать ее, но не может остановиться. Элисса-Риска стонет, прогибается, просит еще.

На миг Вееро замирает. Кажется, он слышит всхлип — не Элиссы, а Риски. Темной королевы, которая живет внутри. Он смотрит на нее — ее тело изнывает, требует большего.

— Тш-ш, — шепчет он, успокаивая. Но его губы снова находят ее рот, а рука опускается ниже, к ее оросившемуся цветку.

И тогда — проникновение. Тугое, болезненное, граничащее с наслаждением. Вееро закрывает глаза, его голова кружится. Он ждал этого. Ждал настоящей близости. Без масок. Без притворства.

Я стою в тени и наблюдаю. Цепь в моей руке пульсирует все сильнее. Каэль молчит.

Это не просто страсть. Это ритуал.

Я знал: неукротимая страсть Элиссы — не ее. Это влияние Риски. Тень темной королевы, скользнувшая в душу девушки, как туман сквозь щели старого дома.

Элисса по своей воле позволила Риске творить это бесчинство. Не сопротивлялась. Не взывала к разуму. Она согласилась — ради чего? Ради мимолетного освобождения? Ради обещания, что после все вернется на круги своя?

А мне… мне достаточно было услышать ее просьбу — помочь.

«Если Риска уйдет, если снова уснет тусклым маленьким осколком, спрятанным где-то в недрах Амуртэи, недоступным даже для Вееро… Я согласна», — прозвучало в ее голосе. В нем не было страха. Только решимость. И, может быть, тень отчаяния.

Я смотрел на них — на Вееро, поглощенного вихрем чувств, на Элиссу, ставшую сосудом для чужой страсти. И думал: что ищет этот осколок сердца Риски?

Наверное, он ищет осколок Вееро. Память о ней самой — заброшенную, забытую, словно предательство.

Вееро, сам того не ведая, хранит в себе отголоски того, что когда-то связывало его с темной королевой. Не любовь — нет. Что-то глубже. Что-то, что невозможно стереть временем или расстоянием. Это не романтическая тоска, не ностальгия. Это — связь. Как два камня, расколотые одним ударом, но хранящие отпечаток друг друга на своих гранях.

Риска, даже в виде призрака, тянется к нему. Не потому, что любит. А потому, что должна. Потому что ее сущность, ее бытие — в этом притяжении. В этом танце теней, где каждый шаг — эхо прошлого.

И Элисса… Она стала мостом. Невольным, но добровольным проводником. Она позволила Риске выйти на свет — не ради власти, не ради мести, а ради… чего?

Ради того, чтобы закрыть дверь. Чтобы Риска, насытившись, снова уснула. Чтобы осколок ее сердца вернулся в недра Амуртэи — туда, где его не найдет ни Вееро, ни кто-либо другой.

Но что, если это невозможно? Что, если связь между Риской и Вееро — как трещина в камне, которая рано или поздно разойдется вновь?

Я держу цепь. Я наблюдаю. Я жду.

Потому что знаю: в этой игре нет победителей. Есть только те, кто готов заплатить цену.

Вееро все еще не может до конца поверить. Он замирает, ловит ртом влажное, прерывистое дыхание, всматривается в глаза Элиссы — ищет в них отблеск осознания, крупицу ее настоящей воли. Но там — лишь бездонная глубина, в которой тонет его взгляд.

Элисса закидывает ногу ему на спину — легкое, почти невесомое давление, но в нем читается не просьба, а властное требование: «Растворись в мне. Полностью. Без остатка».

Так странно… Она отчетливо понимает, что тело больше не принадлежит ей. Что каждая ласка, каждый вздох — не ее. Но все равно не отворачивается. Смотрит ему в глаза с пугающей ясностью, словно говорит: «Я здесь. Я вижу тебя. И принимаю это».

— Моя, моя Риска, — шепчет Вееро, и голос его дрожит — не от слабости, а от переполняющей его нежности. — Тебе хорошо? Тебе точно хорошо?

Он ждет ответа — хоть мимолетного, хоть призрачного. Но получает лишь тихий стон и еще одно движение бедрами, еще один призыв к безумию.

Длительное ожидание вознаградилось. Наконец-то.

Он любил свою госпожу, темную королеву, так, как не мог представить даже в самых смелых фантазиях. Любил не за красоту, не за власть, не за тайны — а за то, что она была его. За то, что даже в этом странном, искаженном обличье она оставалась той, ради кого он готов был сгореть дотла.

И сейчас он счастлив. Счастлив от вида девичьего тела, ловящего под ним эйфорию. Счастлив оттого, что может касаться ее, слышать ее, чувствовать, как она отвечает на каждое его движение.

Элисса-Риска оглаживает его спину — пальцы скользят по мышцам, оставляя на коже едва ощутимые следы. Ее губы осыпают поцелуями лицо, шею, плечи. Иногда — нежно, почти благоговейно. Иногда — с жадной, почти болезненной страстью, кусая, оставляя легкие отметины. Но сейчас ей можно все. Сейчас нет границ, нет запретов, нет прошлого. Есть только этот миг.

— Люби, моя королева, люби так, как будто это наша последняя ночь! — в исступлении шепчет Вееро.

Его руки сжимают ее крепче, будто он боится, что она исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. Он целует ее — жадно, отчаянно, будто пытается впитать в себя каждую частицу ее сущности. Его движения становятся все более ритмичными, все более властными, но в каждом из них — не торжество победителя, а благоговение перед тем, что происходит между ними.

Она отвечает ему — всем телом, всем дыханием, всем огнем, что пылает внутри. Ее пальцы впиваются в его плечи, ее стоны сливаются с его шепотом, ее сердце бьется в унисон с его.

Вееро закрывает глаза. В этот момент мир сужается до точки — до ее кожи под его ладонями, до ее дыхания на его губах, до биения ее сердца, которое он чувствует как свое.

— Я здесь, — говорит он, хотя знает, что она не ответит. — Я с тобой. Всегда.

И в этом признании — вся правда. Вся любовь. Все безумие.

Вееро хищно обернулся в мою сторону — будто только сейчас осознал, что я все это время стоял здесь, незримый и неотступный, удерживая на цепи Каэля. В его глазах еще пылал отблеск только что пережитого экстаза, но уже проступала холодная ясность.

Я перевел взгляд на Элиссу. Цепь в моей руке перестала пульсировать — ее жар, ее жизнь, ее тайный ритм угасли, словно последний отголосок песни.

— Ты ведь понимаешь, что недавний пульсирующий ритм Амуртэи — пробудившийся осколок сердца Риски? — произнес Вееро, и в его голосе звучала не просто догадка, а уверенное знание.

Я кивнул, не отводя взгляда.

— Каэль все видел, — продолжил я, взвешивая каждое слово. — Стереть ему память об этом. Желательно Элиссе тоже. Но не о нас. — Я сделал паузу, подчеркивая важность сказанного. — Не о том, что мы теперь живем в сознании Каэля. Мы сейчас тоже уснем. Но когда Элисса затоскует… есть шанс, что снова проснемся.

Вееро замер, впитывая смысл моих слов. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на тревогу, но тут же растворилось в решимости.

— Значит, это не конец, — произнес он скорее для себя, чем для меня.

— Это пауза, — уточнил я. — Передышка. Амуртэя не терпит пустоты. Она всегда ищет, чем заполнить тишину.

Каэль, все еще прикованный к цепи, поднял глаза. В них не было ни гнева, ни страха — лишь усталая покорность. Он знал. Он все знал. Но скоро забудет. Так нужно.

Элисса лежала неподвижно, ее дыхание стало ровным, почти сонным. В ее чертах уже не читалось присутствия Риски — только покой, тихий и безмятежный, как гладь озера после бури.

— Она не должна помнить, — повторил я, глядя на нее. — Иначе будет искать. Иначе не даст нам уснуть.

Вееро медленно кивнул. Он понимал. Он всегда понимал больше, чем казалось.

— А если она не затоскует? — спросил он вдруг, и в голосе его прозвучала тень сомнения.

— Тогда мы останемся сном. Тенью. Отголоском. — Я пожал плечами. — Но это тоже часть игры. Часть ритма Амуртэи.

Он опустил взгляд на свои руки, будто пытаясь уловить в них остатки тепла, оставленного Риской. Потом снова посмотрел на меня.

— Когда это случится… ты дашь мне знать?

— Если потребуется, — ответил я. — Но помни: мы не управляем этим. Мы лишь следуем ритму.

В зале повисла тишина. Только едва уловимое эхо далеких ударов — то ли сердца, то ли самой Амуртэи — еще звучало в воздухе, постепенно затихая, растворяясь в вечности.

Я сжал цепь крепче. Пора.

Мир вокруг начал меркнуть. Сознание Каэля медленно погружалось в сон. Элисса уже спала — без сновидений, без воспоминаний, без боли.

А мы… мы тоже уснем.

До следующего призыва.

До следующей бури.

До следующего ритма.