Ангелина. Судьбе вопреки

Пролог. Зимний апокалипсис

Зима – суровая, морозная и снежная – приходит властной и безжалостной царицей, окутывая землю ледяными объятиями. Ее дыхание сковывает реки, превращает капли в ледяные иглы, а воздух – в колючую пелену. Мороз, кажется, пронизывает до костей, оставляя на щеках болезненные алые метки. Кожа горит, потом немеет, а под одеждой пробегают ледяные мурашки. Снег нещадно покрывает все вокруг белым саваном, скрывая под своей тяжестью последние признаки жизни. Он глушит звуки, стирает следы, превращает мир в безмолвную пустыню.

Старый саманный дом заметно сдает под напором стихии: проседает и прогибается к земле под тяжестью обледеневшего снега. Его стены, некогда крепкие, теперь дышат прерывисто, натужно, как уставший старик. Местами штукатурка осыпается, обнажая глиняное нутро, и сквозь щели в стенах в дом проникает холодный ветер. Он свистит, пробирается под одежду, вытягивает тепло, оставляя после себя озябшую пустоту.

Поздней ночью вьюга, до этого угрожающе завывавшая за окнами, внезапно приходит в неистовую ярость: обрушивается на дом со всей своей чудовищной силой, терзая стены и крышу бешеными порывами. Ее вой рвет тишину, бьет по нервам, заставляет сердце сжиматься от страха и тревоги.

Дом содрогается, как в предсмертной агонии, стонет и жалобно скрипит. Его балки трещат, окна всхлипывают под натиском ветра. А потом раздается пронзительный треск, и восточная часть дома – там, где маленькая кухонька, – рушится, погребая под собой мечты о теплых вечерах и семейных ужинах. Обломки взметаются в воздух, затем падают, поднимая клубы пыли и снега, а в воздухе висит тяжелый запах глины и разрухи.

Хозяин дома, грузный мужчина с добрым лицом, изрезанным морщинами, кричит жене: «Хватай дочку и беги наружу!», но слова его обрываются на полуслове – потолок с грохотом обрушивается, хороня несчастного под грудой глины, дерева и обломков. Его крик боли тонет в оглушительном гуле. Пыль заполняет пространство, затмевая свет, а тишина, наступившая следом, кажется еще страшнее, чем шум разрушения.

Снова раздается пронзительный треск, еще более страшный и зловещий. Потолок трещит, крошится, осыпается мелкими осколками, трещины расширяются, пожирая пространство. Разломы, похожие на гигантских червей, прогрызающих плоть, зигзагами устремляются по потолку в соседнюю комнату – туда, где в кроватке испуганно кричит трехлетняя малышка. В ее больших, полных слез глазах отражается ужас происходящего…

Женщина, хрупкая и бледная, с копной растрепанных волос, бросается к дочери. «Ангелок!» – кричит она в отчаянии, но слова застревают в горле, скованные страхом. Ее пальцы цепляются за край кроватки, ноги подкашиваются, но она заставляет себя двигаться вперед. Трещины опережают ее – потолок шумно разверзается и угрожающе повисает над девочкой гигантскими острыми зазубринами.

Бежать, спасаться – не остается времени!

Сердце матери сжимается от невыносимой боли, и она, не раздумывая, накрывает собой перепуганного ребенка. Ее тело становится щитом, руки обвивают малышку, а губы шепчут бессвязные слова утешения. Следом посыпаются глыбы глины, куски дерева и обломки, обрушиваясь всей своей тяжестью на женщину. Она дико кричит, в ее вопле сливаются ужас, боль и материнская любовь; она даже слышит, как хрустит собственный позвоночник под непосильной тяжестью, и тут же умолкает, обмякает, как сломанная кукла. Ее последние вздохи растворяются в грохоте, а пальцы, еще мгновение назад крепко державшие дочь, медленно разжимаются. Стекленеющие глаза смотрят в никуда, больше не видя любимую дочку.

Неподвижность матери, ее искаженное от боли лицо пугают малышку еще сильнее; она зажмуривается, рыдает навзрыд. Ее крики пронзают тьму, но никто не слышит и не спешит на помощь, а холод медленно проникает под одежду, сковывая тело.

А потом все стихает…

Вьюга постепенно стихает, завершив свою разрушительную миссию. Над руинами дома царит зловещая тишина, которую нарушает лишь безутешный плач маленькой девочки, погребенной под обломками в объятиях своей мертвой матери. Ее голос дрожит, прерывается всхлипами, а слезы замерзают на щеках, превращаясь в ледяные дорожки.

Вскоре все погружается в безмолвие, таящее боль, отчаяние и леденящий душу холод безысходности. Ветер стихает, снег продолжает падать, укрывая руины белым покрывалом, и ночь тянется бесконечно.

Проходит двадцать лет…