Ангелина. Судьбе вопреки

Глава 3. Свекровь-терминатор

Свекровь Варвара Прокопьевна, прославленная в райцентре бузотерка и сплетница, узрела в девушке некую отдушину – нишу, в которую и сбагрила непутевого, хотя и безумно любимого сына. Сварливая старуха сразу показала свой норов: даже не пыталась понравиться снохе, напротив, считала, что удостоила ту высшей благодати, выдав замуж за сына-оболтуса, и в первый же день после свадьбы отчитала за неправильно сложенную в сушилке вымытую посуду. Ее голос, резкий и пронзительный, врезался в тишину дома, словно нож в масло, оставляя после себя ощущение тревоги.

Варвара Прокопьевна стояла у кухонного окна, наблюдая за снохой, которая развешивала белье во дворе. На всю округу старуха славилась своим острым языком и неуемной энергией, направленной в основном на перемывание костей соседям и выяснение отношений по любому пустяку. Ее глаза, цепкие и настороженные, следили за каждым движением Ангелины, выискивая малейший промах.

И вот теперь эта бузотерка обрела в Ангелине идеальную мишень. Не то чтобы она ненавидела девушку. Нет, ненависть – чувство слишком сильное и требует больших затрат энергии. Скорее, Варвара Прокопьевна видела в ней возможность переложить часть бремени заботы о непутевом сыне, Мишенке, на чьи плечи никак не желали ложиться ответственность и серьезность. Сына, конечно, любила, до безумия, слепо, вопреки всему. Она одна видела в нем «золотое сердце», скрытое под слоем лени и бесшабашности. В ее любви не находилось места сомнениям – она верила в него так же истово, как в собственные убеждения, и эта слепая вера делала ее неуязвимой для чужих доводов.

– Ты это что творишь, а? – рявкнула Варвара Прокопьевна, ворвавшись на кухню.

Ангелина вздрогнула от неожиданности.

– Я… посуду помыла и в сушилку поставила, – пролепетала она, не зная, куда спрятать глаза и спрятаться самой.

– В сушилку, значит? – презрительно скривилась Варвара Прокопьевна. – Да ты хоть знаешь, как правильно посуду-то ставить? Вилки ты куда воткнула? Не туда! Надо зубцами вверх, чтобы вода стекала, а не в зубцах застаивалась! И тарелки у тебя слишком плотно друг к другу стоят! Не просохнут – заведется плесень, и тогда, считай, хана посуде!

Ангелина с трудом сглотнула подступивший к горлу ком, изо всех сил стараясь сдержать слезы.

– Но я… я просто хотела помочь, – прошептала она.

– Помочь она хотела! – передразнила Варвара Прокопьевна. – Помощь твоя – вред один! Лучше бы за собой смотрела! Посмотри на себя – как ворона напугала: ни прически, ни макияжа! Мужику-то своему как угождать собираешься? Одной своей дыркой других баб не отвадишь!

Ангелина покраснела до корней волос. Слова свекрови глубоко ее ранили – острыми шипами впивались в душу, оставляя кровоточащие раны. Она вдруг ясно поняла, что никогда не сможет угодить этой пропитанной желчью женщине.

– Варвара Прокопьевна, – тихо сказала она, стараясь сохранять спокойствие, – я… я буду стараться. Просто пока не привыкла…

– Стараться будет! – фыркнула старуха, наслаждаясь своей властью и покорностью «мишени». – Знаю я ваше «стараться»! Только обещаете! А делать-то кто будет? Я, что ли? Нет уж, голубушка, теперь это твой дом тоже. Так что сразу приучайся делать все правильно! Неженкам в моем доме не место! – с этими словами Варвара Прокопьевна демонстративно переставила посуду в сушилке, с грохотом отодвинула стул и вышла из кухни, оставив невестку в полном смятении.

Ангелина смотрела на переставленную посуду, на блестящие капли воды, стекающие по тарелкам, и чувствовала себя маленькой, никчемной, совершенно не готовой к этой новой, сложной жизни. Мир вокруг воображался ей огромной, враждебной машиной, которая безжалостно перемалывала ее надежды и мечты. Она еще смутно догадывалась, что впереди ее ждет долгая и трудная борьба за свое место в этом доме, борьба не только за внимание мужа, но и за уважение этой сварливой, властной женщины, которая решила превратить ее жизнь в ад. И, возможно, самое страшное в том, что Михаил не особо-то и собирался ее в этой борьбе поддерживать. Он, похоже, слишком привык ощущать себя вечным ребенком, которого всегда любила и оберегала его мать, чтобы взять на себя ответственность за защиту своей жены.

Дальше – хуже. Варвара Прокопьевна, упиваясь собственной властью, превращала каждый день молодой женщины в изощренную пытку. Придирки стали ее любимым развлечением: не так поставила чашку, не той тряпкой протерла пыль, недостаточно белоснежной скатертью стол накрыла. Поводом для взрыва мог стать любой, самый незначительный пустяк. Утро начиналось с ожидания очередной бури, и Ангелина жила в постоянном напряжении.

Оставаясь наедине со снохой, свекровь срывалась на безудержную брань, обрушивая на нее потоки грубых, нецензурных слов. Ее лицо, испещренное сетью морщин, искажалось от злобы, глаза метали молнии. Ангелина, съежившись, пыталась спрятаться в себя, но ядовитые стрелы оскорблений находили ее повсюду.

Но стоило появиться на пороге Михаилу, тут же происходила невероятная метаморфоза. Злобная фурия превращалась в образец добродетели и педагогического совершенства. Голос, минуту назад изрыгавший проклятия, становился слащаво-медовым, речь – напыщенной и нравоучительной. Варвара Прокопьевна изливалась с такой помпой, словно всю жизнь только и проводила в окружении аристократов и педагогов. Эта мгновенная перемена выглядела настолько разительной, что Ангелина порой сомневалась в реальности происходящего – перед ней возникал другой человек, чья маска добропорядочности скрывала истинную сущность.

Ангелина с горечью наблюдала этот спектакль, осознавая, что муж слеп к истинной сущности своей матери. Михаил видел фасад – идеальную мать, заботливую хозяйку, мудрую советчицу. Он не хотел даже задумываться о той тьме, что скрывалась за этой маской, не верил никаким слухам, оставался глухим к страданиям жены – предпочитал жить в мире иллюзий, где его мать оставалась святой, а Ангелина – капризной и неблагодарной снохой.

В углу, всегда в сторонке от мирской суеты и семейных дрязг, обитал старый свекор. Его лицо, изрезанное ветрами и изможденное заботами о дворе, покрывали глубокие морщины. Он видел и слышал все: язвительные выпады Варвары Прокопьевны, страдания своей снохи. Но молчал. Годы жизни со вздорной супругой научили его осторожности. Понимал, что любое вмешательство усугубит ситуацию, превратит его в еще одну жертву своей склочной супружницы. Старик давно усвоил правило: держаться подальше от распрей, в коих она исправно выступала зачинщицей и завсегда выходила победительницей. Его молчание – скорее не равнодушие, а сознательный выбор: хорошо знал, что в этой войне слов и эмоций победа всегда остается за Варварой Прокопьевной.

Изо дня в день Ангелина все больше убеждалась в своей беспомощности. В этом доме никто не мог ее защитить. Михаил ослеплен, свекор запуган. Она оказалась один на один с женщиной, которая день за днем методично уничтожала ее личность. Упреки и унижения оставляли в ее душе след, выжигая на ней клеймо «неудачницы».

Призрачное счастье, на которое она так надеялась, с первых дней семейной жизни растворилось в безрадостных буднях. Каждый новый день походил на предыдущий – череда придирок, оскорблений и унижений. Ангелина все глубже погружалась в себя: душа ее угасала, вера в лучшее обращалась в пар. В ней поселился холод, и она все чаще задавалась вопросом: а сможет ли выжить в этом аду? Сможет ли сохранить хоть что-то от себя, от той себя, которая когда-то мечтала о любви и счастье? Или навсегда останется жертвой старой склочницы, запертой в клетке собственной ненависти и злобы?

А еще безумно раздражало старую Варвару Прокопьевну то, что жить приходилось в одном дворе – в волости, где все без исключения, по гордому заявлению старухи, принадлежало ей. Молодые поселились в доме, чтобы, по словам свекрови, «соседи языками не трепали», а старики перешли во флигелек – добротный, двухкомнатный, с печным отоплением. Но все равно ощущала себя на правах приживалки – вроде бы и хозяйка в доме, а ютится, как несушка, в сарае. Ничто не могло умилостивить «владычицу» – ни покорность и трудолюбие молодой снохи, ни появление на свет внука.