Ангелина. Судьбе вопреки

Глава 1. Красота по умолчанию

Звали ее божественно красиво – Ангелина, но природа поскупилась и не одарила бедняжку привлекательной внешностью. «Точно наспех слепили», – втихую подтрунивали над невзрачной девочкой воспитательницы в приюте. Их шепотки вились за спиной невидимыми нитями, опутывая девочку стыдом.

С раннего возраста малышка стеснялась своей непривлекательности, чувствовала себя затерянной в тени и уже хорошо понимала, что не вызывает восхищения у окружающих. Зеркало – этот безмолвный свидетель ее страданий! – становилось для нее мучением: отражало не то, что хотелось увидеть, а то, что причиняло душевную боль, усугубляло внутреннюю дисгармонию. Оно ловило ее взгляд и не отпускало, вынуждая разглядывать тонкие черты, слишком широкий нос, непослушные пряди, падающие на лоб. Малышка избегала его, как больной – врача, боялась столкнуться с собственным отражением, будто в нем таился злой дух, нашептывающий страшные слова. Ее пробирала непреодолимая дрожь, когда приходилось проходить мимо зеркальной поверхности, и внутри все сжималось в тугой узел, ожидая очередного удара по самолюбию.

Ангелина жила в мире, сотканном из осколков разбитого зеркала. Каждый осколок усиливал ее недостатки, настоящие и вымышленные, делая их еще более заметными. Приют, казенное учреждение, призванное дарить тепло и заботу, стал для нее ареной постоянных унижений. Холодные стены, выцветшие обои, скрипучие полы – все сговорилось, чтобы напомнить ей о ее несовершенстве. Дети, ожесточенные и несчастные, вымещали на ней свои обиды, точно она – громоотвод для их накопившейся злости. Их насмешки били наотмашь: кто-то дергал за косички, кто-то швырял в нее скомканные листы бумаги, кто-то выкрикивал обидные прозвища, а она молча глотала слезы, прячась в укромном углу.

Особенно запомнилась ей Машка – коренастая девчонка с веснушками, рассыпавшимися по лицу, как брызги грязи. Машка и ее «свита» любили подкарауливать «стремную девочку» после уроков.

– Эй, сиротка! Где твои родители? – злорадно кричала Машка, и ее голос эхом отдавался в коридоре, заставляя Ангелину съеживаться от стыда и боли.

Однажды Машка вырвала из ее рук единственную куклу, старую и потрепанную, но бесконечно дорогую Ангелине. Кукла упала на пол, и Машка со своими подружками принялись пинать ее со всей силой, хохоча и приговаривая:

– Вот тебе подарочек! А папочка и мамочка пусть из могилы смотрят!

Ангелина стояла оцепенев, слезы текли по ее щекам, но она не могла произнести ни слова. В тот момент ей казалось, что мир рухнул, погребая под обломками ее крошечную душу. Кукла оставалась единственной ниточкой, связывавшей ее с прошлым, с миром, где царили любовь и забота. Теперь же эта ниточка оборвалась, оставив после себя зияющую, пронзительно леденящую пустоту.

Другие дети не относились к ней настолько жестоко, но их равнодушие ранило не меньше. На общей трапезе Ангелина всегда старалась сесть в самый дальний угол, чтобы не привлекать внимания. Но даже там находились те, кто бросал в ее сторону презрительные взгляды или шептался за спиной:

– Смотрите, какая зачуханная, из помойки вылезла! – слышала она обрывки фраз, и ее щеки заливались краской стыда. Девочка ощущала себя грязной и недостойной – клеймо сиротства навсегда отделило ее от остальных детей. Большинство из них проходили здесь реабилитацию, а у некоторых родителей лишили прав на воспитание.

Внутри нее жил маленький, испуганный зверек, постоянно прячущийся в темном уголке. Каждое обидное слово, злой взгляд причиняли ей нестерпимую боль. Она научилась сдерживать слезы, глотать обиду, но внутри все клокотало от отчаяния; мечтала стать невидимой, чтобы исчезнуть, чтобы ее оставили в покое.

Со временем Ангелина замкнулась в себе: перестала мечтать и надеяться. Одиночество стало ее единственным убежищем, ее крепостью, защищающей от жестокого мира. Девочка перестала верить в доброту, в любовь, в то, что когда-нибудь ее жизнь изменится к лучшему.

Она смотрела на мир сквозь тусклое стекло, не видя ярких красок, не слыша радостных звуков. Мир казался ей серым и безрадостным, населенным бездушными людьми. Ангелина тихонько угасала – маленький огонек, которому не хватает воздуха. В ней поселилась тихая грусть, отражавшая всю глубину одиночества и безысходности. Она больше не ждала чуда, не надеялась на спасение, а просто жила, день за днем, в ожидании неизбежного конца. И даже в своих снах не видела солнца, не смеялась, ни с кем не дружила. А наяву – только серые стены приюта и лица, искаженные злобой и насмешками. И тихий шепот: «Никому не нужна! Никому!»

Постепенно Ангелина приняла эту мысль как данность, и чувство «никомуненужности», опустошающее и леденящее сердце, стало ее постоянным спутником, тенью, что неотступно следовала за ней по пятам. Она больше не боролась, не пыталась вырваться из этой клетки, а тихонько угасала – так догоревшая свеча оставляет после себя слабый запах горечи и несбывшихся надежд.

Иногда, в редкие минуты одиночества, она представляла себя другой – той, кого любили и ценили, кого называли не «невзрачной», а «очаровательной», не «странной», а «необычной». Эти мечты вспыхивали, на мгновение озаряя ее внутренний мир, а затем гасли, оставляя после себя тлеющую тоску. Она прижимала ладони к груди, пытаясь унять боль, и шептала себе: «У меня все будет лучше всех». Но эти слова тонули в гуле чужих голосов и шуме приюта, где ее истинная природа оставалась скрытой.

Шли годы – тянулись, как нити из веретена судьбы, неумолимо сплетая гобелен жизни. Вокруг нее бутонами весенних роз раскрывались ровесницы. Щеки алели румянцем влюбленности, глаза искрились предвкушением счастья. Вскоре одна за другой находили свою половинку, спутника жизни, создавая уютные гнездышки семейного очага. А ее, Ангелину, тихую и незаметную, растворенную в серости будней, не замечал никто. Купидоны, озорные проказники, сговорившись, посылали свои стрелы мимо, оставляя ее в томительном ожидании чуда.

Время – безжалостный скульптор – лепило из девичьей нежности черты взрослеющей женщины. В едва заметных морщинках у уголков губ угадывалась усталость, а в печальных глазах отражались пережитые тревоги. Но для окружающих она оставалась все той же «женщинкой» – хрупкой фарфоровой куколкой с детским и неизменно грустным личиком, припорошенным пеплом отчуждения.

Ее неприметность служила ей и проклятием, и защитой. Мужчины, скользя взглядом, не задерживали его надолго, не замечая за внешней оболочкой настоящую Женщину. А внутри нее бушевали страсти, похожие на дремлющий вулкан, готовый взорваться лавой любви. Она мечтала о любви – страстной и всепоглощающей, способной утолить ее жажду быть кому-то нужной. Однако этот огонь томился в одиночестве, запертый в темнице ее скромной и подавленной натуры.

Годы тянулись медленно, как патока, оставляя на сердце незаживающие рубцы от оскорбительного равнодушия. Ангелина научилась прятать свою боль, но та тенью преследовала ее повсюду. Молодая женщина мечтала о сильном мужском плече, о надежном пристанище, где можно забыть о тяготах жизни. Но судьба оставалась глухой к ее мольбам, слепой к ее слезам и страданиям.

Один, правда, вскоре нашелся – бобыль, красивый, как языческий бог, но беспутный, как перекати-поле. По поселку о нем ходили легенды, сплетенные из амурных похождений и разбитых женских сердец. О нем говорили шепотом, осуждали за легкомыслие и ветреность, но втайне завидовали его свободе и неуловимому шарму.

Ангелина, привыкшая к равнодушию, не смела и мечтать о внимании Михаила, хотя знала о его репутации и ненасытной жажде приключений. Ей казалось, что она, серая мышка, не достойна даже мимолетного внимания этого херувима с гнильцой внутри.

Но судьба, полная иронии и неожиданных поворотов, распорядилась иначе. Даже он обратил на нее внимание исключительно из безысходности: в селе ни одна незамужняя женщина не рискнула бы связать с ним свою судьбу.

– Уж лучше в девках помереть, – смеялись они, – чем за такого замуж выйти!

Михаил призадумался всерьез. Время неумолимо подгоняло, напоминая о годах, уходящих в прошлое, и о необходимости обзавестись семьей, чтобы не коротать остаток дней в одиночестве – старым пеньком в глухом лесу.

Да и от людских пересудов, от косых взглядов, порой ранящих сильнее ножа, хотелось схорониться за стеной брака. «Замутил женитьбу» не от пылкой любви, не от головокружительной страсти, а от холодной расчетливости, от страха остаться одному.

Он увидел в девушке тихую пристань, спокойную гавань, где можно переждать бурю жизни. Страсти и огня в ней, разумеется, не искал – ему нужна покорность и тихая преданность, хозяйка в доме, мать будущих детей, а не возлюбленная, с которой можно делить радости и печали.

И Ангелина, измученная одиночеством, уставшая от равнодушия окружающих, согласилась. Она знала, что он не любит ее, что его предложение – вынужденный шаг. Но искренне верила, что сможет завоевать его уважение своей заботой, преданностью и любовью, которая годами томилась в ее груди, готовая излиться на того, кто хотя бы немного позволит ей приблизиться. Верила, что любовь способна творить чудеса – исцелить даже самое израненное сердце.

Как-то во время вечерней прогулки по центру села, когда они для людей изображали будущую подвенечную пару, Михаил остановился и неожиданно спросил ее:

– Чего тебе хочется больше всего?

Этот вопрос застал ее врасплох. Она сначала растерялась, но потом наспех собрала мысли в кучку и ответила тихо, пряча глаза:

– Детей хочу, семью настоящую…

– А-а, вот оно что! – рассмеялся Михаил. – Значит, любишь это дело, да?

Ангелина вся зардела, не зная, куда девать себя…

– Или в девках еще засиделась? – его насмешливость хлестнула ее обжигающей пощечиной. Он протянул к ней руку и почти дотронулся до груди, но почему-то передумал, обхватил ее за тонкую талию и притянул к себе настолько близко, что она ощутила на своем пылающем лице его дыхание, слегка подернутое перегаром. – Да ты не боись, у меня в таких делах опыт богатый – враз снимаю пломбы!

От этих слов ее внутри всю перевернуло. Ангелина высвободилась из его объятий и быстрым шагом пошла обратно, почти побежала. А он за ней вдогонку, смеялся, извинялся, говорил, что пошутил, потому что «здесь все так шутят». Позже, успокоившись, ей самой показалось, что напрасно погорячилась – могла бы свой «от ворот поворот» в другой раз продемонстрировать. Подумала вдруг, понадеялась, что ей удастся разжечь в его душе угасающий огонь и растопить лед его равнодушия. И пусть ее решение отчаянно, почти безумно, но она готова рискнуть всем, чтобы обрести хотя бы видимость счастья!

Поэтому, не раздумывая вовсе, вступила в этот брак, не зная, что ждет ее впереди: тихая семейная жизнь или горькое разочарование. В ее груди теплилась надежда, слабая, как мерцающий огонек свечи, но все же дающая силы двигаться вперед, к своей долгожданной мечте – стать кому-то нужной. Надеялась в глубине души, что однажды он увидит в ней не «женщинку», а настоящую Женщину, способную любить и быть любимой, и полюбит ее так, как она мечтала всю свою жизнь.

– Ой, не ходи за него – пожалеешь, – предупредила девушку одна сердобольная пенсионерка, которой Ангелина носила почту. – Хоть и вымахал в два метра красоты, но мозгов у Мишки нету, обо всем мать кумекает, а у него все помыслы промеж ног. С кем он здесь ни тягался, к какой девке не старался пригреться, да так никому в мужья и не понадобился. Вот и с норовом ему тоже не шибко повезло.

Старушка осторожно взяла ее под руку, приблизилась почти вплотную и произнесла заговорщицким тоном:

– А потому, говорю, послушай меня, старую, – не ходи за него, всю жизнь сопли на кулак мотать будешь!