Ангелина. Судьбе вопреки

Глава 4. Беременность в аду

Ангелина сидела у окна, разглядывая осенний пейзаж, в котором отражалось ее внутреннее состояние. Серые тучи нависали низко, придавливая землю к безмолвной скорби. Листья, когда-то яркие и полные жизни, теперь медленно увядали, теряя свои краски под натиском холодного ветра. Они опадали один за другим, как мечты, горевшие в ней когда-то, но теперь превращались в пепел, оставляя горький осадок утраты.

Жизнь в доме свекрови напоминала позднюю осень, и ничто не навевало пушкинской атмосферы. Стены, овеянные недовольством и упреками, невысказанным «ты здесь чужая», сжимались вокруг нее мрачными тучами, готовыми разразиться дождем.

Ангелина сравнивала себя с этими листьями на ветру – потерянной и покинутой. Ее радость и надежды исчезали, как последние яркие краски в осеннем лесу. Она не могла избавиться от ощущения, что ее жизнь, подобно природе, постепенно увядает, оставляя пустоту и тоску. В груди разрасталась ледяная пустота, которую не могли согреть ни солнечный луч, ни человеческое участие.

Внутри нее раздавался тихий стон, когда она понимала, что ее душа становится такой же тусклой, как те опавшие листья, безжизненно лежащие на земле. Серые будни, полные раздражения и непрекращающихся споров, вытягивали из нее последние силы. В этом доме, полном злобы и недовольства, она сравнивала себя с осенью – бледной тенью самой себя. Ее отражение в зеркале все чаще казалось чужим: потухший взгляд, опущенные плечи – она уже вконец смирилась с ролью невидимки.

Она наблюдала за падающими листьями и слышала, как они шепчут ей, что все в жизни проходит, и даже самые радостные моменты становятся воспоминаниями. И становилось страшно от мысли, что будущее кажется таким же серым и бесцветным, как холодный осенний день. Но в этой тьме, среди увядания, все же оставалась искорка надежды. Ведь в каждом увядающем листе есть своя красота, так и в ее сердце еще теплилась мечта о переменах.

Первая беременность пришлась на самое уязвимое время ее жизни, поселившись незваным гостем в доме, где царили не любовь и забота, а бесхребетность мужа и скрипучая, разъедающая все живое сварливость свекрови. Ее слова, точно зазубренные пилы, все глубже врезались в нежную душу Ангелины.

– Вот сидит, пузо отращивает, а я тут одна горбачусь! – гремело над головой молодой женщины, когда она, обессиленная токсикозом, пыталась прилечь на диван после мучительного утреннего приступа.

Ангелина молчала, глотая обиду. Хотела защититься: «Я же ношу твоего внука…», но слова застревали в горле, боясь вырваться наружу и разбить и без того хрупкий мир.

Михаил оставался по-прежнему тенью своей матери.

Однажды, когда Ангелина, бледная и измученная, готовила ужин, Варвара Прокопьевна, по своему обыкновению, торнадо ворвалась на кухню.

– Ты что, совсем оглохла? Я просила сварить компот из сухофруктов! А ты опять эту свою гадость варишь! – голос свекрови звенел пронзительно, так что уши закладывало.

Молодая женщина, забыв про тошноту и слабость, попыталась объяснить, что врач посоветовал ей именно этот суп.

– Ах, значит, врач посоветовал? Да что они понимают, твои врачи! Только деньги дерут! А я всю жизнь прожила, знаю, что тебе лучше! – старуха подлетела к плите и, недолго думая, вылила суп в раковину.

Ангелина опустилась на стул – мир вокруг нее поплыл. Слезы хлынули неконтролируемым потоком. Да разве видано такое отношение к человеку! Раньше в сказках читала про злых мачех… Слезы обжигали щеки, похожие на крошечные капли расплавленного свинца.

В этот момент вошел Михаил. Увидев заплаканную жену и разгневанную мать, он застыл в дверях с угрюмым видом.

– Мишенка, ну ты посмотри на нее! Опять истерику закатила! А я ей, между прочим, одного добра всегда желаю! – запричитала Варвара Прокопьевна.

Ангелина с мольбой взглянула на мужа. Она ждала, что он скажет хоть слово, хоть полслова в ее защиту, но тот виновато опустил взгляд, поджал губы. В его молчании она почувствовала предательство – тихое, но беспощадное, как нож, который вонзается без звука.

– Мам, ну зачем ты так? – произнес он еле слышно, но этих слов оказалось недостаточно, чтобы облегчить боль, которая разрывала сердце Ангелины.

– Зачем? Да я для вас же стараюсь! А эта вот только ноет и жалуется! – свекровь не унималась.

Ангелина, не выдержав, выбежала из кухни и заперлась в своей комнате. Там легла на кровать, обхватив руками живот, и зарыдала в подушку – одинокая и беззащитная, точно тростинка, сломленная бурей.

Михаил ворвался в спальню с недовольным лицом:

– Чего нюни распустила!

– Я не могу так больше! – всхлипнула она, отчего ее лицо показалось Михаилу уродливым. В ее глазах застыла такая боль, что он на мгновение замер, но быстро отвернулся, не в силах вынести эту правду.

– Незачем на мать обижаться – у тебя же никого нет, кроме нас!..

В этом и заключалась вся трагедия! У нее действительно никого нет, кроме бесхребетного мужа и сварливой свекрови. Но при этом она понимала, что, если так пойдет и дальше, то потеряет не только себя, но и надежду на счастливое будущее для своего ребенка. Внутри нее нарастала волна отчаяния, но вместе с ней – и упрямая решимость: нельзя позволить этому мраку поглотить ее дитя.

Глубоко несчастная, ей хотелось, чтобы кто-нибудь обнял ее и сказал, что все будет хорошо. Но в этом холодном, душном доме не находилось места для тепла и сочувствия. Оставалась только пустота, обида и чувство безысходности, которое росло с каждым днем. И если рождение ребенка не изменит ситуацию к лучшему, то рано или поздно ей придется найти в себе силы вырваться из этого порочного круга, чтобы защитить себя и своего будущего ребенка, даже если придется бороться в одиночку.

Сейчас она еще не знала, как это сделать, но твердо решила, что не позволит себе сломаться: будет бороться за свою жизнь и жизнь малыша, который уже бьется у нее под сердцем. В этой решимости она находила опору – хрупкую, но единственную, что у нее осталась.