Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 52. Виктор Коклюшкин

ЗОНТИК (маленькая повесть)

Петр Иванович работал на фабрике испытателем зонтиков. И была у него большая мечта — создать когда-нибудь такой большой зонт, чтобы он мог укрывать от дождя сразу весь город!

А город, где жил Петр Иванович, назывался Крутой в честь правого берега реки. Основан он был еще первобытными людьми. До сих пор сохранились в городе наскальные рисунки: охотник, преследующий дикого кабана, женщина, исполняющая ритуальный танец, и юноша с зонтиком. Некоторые горячие головы пытались доказать, что это инопланетянин с парашютом, но Петр Иванович твердо знал, что в руках у юноши — зонтик.

К своей работе Петр Иванович относился самозабвенно, брал зонтики для испытания домой и подолгу стоял в ванной под душем. Если слышал, что у кого-то сломался зонтик, весь день потом ходил сам не свой, а по ночам долго сидел над чертежами, думал…

О своей мечте он никому не говорил. Знали о ней только жена и сын Зонтик. Жена предлагала имя Валерий, но Петру Ивановичу больше нравилось — Зонтик Петрович…

Сын Зонтик рос смышленым мальчиком, в пять лет он уже отличал мужской зонтик от женского, а в семь уже помогал отцу, открывая кран холодной воды, когда папа с зонтиком и в галошах залезал в ванну.

Жили Петуховы дружно, просто и весело. На дни рождения собирались только самые близкие родственники: он, жена и сын. На Новый год в углу комнаты устанавливался зеленый зонтик. Петр Иванович наряжал его ночью. Сын и жена спали, а он развешивал на зонтике гирлянды, шары, посыпал конфетти… Сколько счастливых часов провел так Петр Иванович!

Стоит ли говорить, что самым любимым временем года для него была осень, когда с утра до вечера заряжали дожди и можно было ходить с зонтиком, не вызывая недоуменных взглядов и улыбок, что случалось в другие дни года, особенно зимой.

В эти долгожданные дождливые дни Петухов ходил на работу пешком, выбирая самый дальний маршрут, и душа его полнилась блаженством и покоем.

Начальство ценило Петра Ивановича как специалиста, и у входа на фабрику на стенде «Наши достижения» каждый мог видеть фотографию, на которой был запечатлен момент испытания зонтика на потеряемость. Многие горожане оставляли по забывчивости свои зонтики в такси, электричках, магазинах, и Петр Иванович в последнее время проводил серию испытаний: оставлял где-нибудь зонтик и — уходил. Результат был пока отрицательный — зонтики не находились, но Петухов упорно продолжал испытания, твердо уверенный в успехе.

Что Петухов категорически не воспринимал и с чем по мере сил боролся — это капюшоны. Самое страшное и оскорбительное слово в его лексиконе было «капюшон». Петр Иванович писал в газеты и журналы статьи об антигигиеничности и неэстетичности этой части одежды, выступал с лекциями о том, что капюшоны разъединяют людей и делают общество нестабильным.

И надо же было такому случиться, что именно сюда, в город Крутой, из города Пологого, что располагался ниже по реке и был назван в честь левого берега реки — пологого, приехал специалист по капюшонам…

В тот день, как назло, была солнечная ясная погода, с реки тянуло влажным ветерком и тревожным предчувствием. Петухов возвращался с работы, с надеждой поглядывая на небо. Приближалась осень, на улице стоял август, утром Петр Иванович нарочно оторвал с отрывного календаря листков на две недели больше и теперь глядел на небо, поджидая, что его заволочет тучами и пойдет дождь. Зонт он держал, как всегда, раскрытым и не сразу из-за его края увидел человека в капюшоне. Капюшон закрывал голову идущего, оставляя взору только высокую подтянутую фигуру в хорошо сшитой майке.

Человек шел быстро, разница во времени между городами Крутым и Пологим была два часа, и он торопился наверстать время, так как по складу характера не привык терять зря ни минуты. Петр Иванович попытался догнать его и заглянуть в лицо, но успел только прийти домой к ужину на десять минут раньше. По дороге у магазина «Электроприборы» он чуть от неожиданности не выронил зонт из руки: двое мужчин тяжело выносили из дверей большую коробку, на которой сбоку вместо привычного маленького зонтика был нарисован капюшон. Петр Иванович заскочил в магазин и, пораженный, остановился: рабочий в синем халате замазывал на коробках зонтики и рисовал капюшоны!

Домой Петр Иванович вернулся сам не свой. Обычно он входил в квартиру, закрыв зонтик, а тут как вошел с раскрытым, так и сел за стол.

— Что с тобой, Петя? — удивилась жена. — Что-нибудь на испытаниях?!

Она втайне сочувствовала последним неудачам мужа и потихоньку, где могла, подкидывала зонтики, но они тоже не находились.

Зоя Павловна Петухова была женщиной современной: правой рукой легко выжимала хозяйственную сумку в 36 килограммов, если чувствовала, что кому-то нравится, становилась красивой, если ее на улице спрашивали, как пройти куда-то, объясняла так точно и коротко, что хотелось идти в обратную сторону. Работала она терапевтом в детской поликлинике и, как многие, приносила домой что-нибудь с работы: ОРЗ, скарлатину, коклюш…

С Петуховым они познакомились, когда оба были молодыми и веселыми, как первые числа месяца мая. Эх, молодость!.. Где ты? Сейчас за столом сидел пожилой усталый человек. Нелегкая жизнь испытателя зонтиков наложила на него свой суровый отпечаток: правый кулак, привыкший сжимать ручку, — больше левого: бледный, лысеющий затылок, не знавший многие годы солнечного света… В детстве Петр Иванович мечтал быть моряком-подводником… Сколько воды с тех пор утекло!

Петр Иванович никогда не жалел о выбранной профессии, а что она принесла ему? Слава — пыль, а все деньги Петр Иванович тратил на зонтики. Он собрал уникальную коллекцию: здесь был ореховый прутик — прообраз будущего стержня, деревянный грибок с детской площадки… Был, например, миниатюрный зонт-сувенир, который не было видно даже в сильный микроскоп. Предметом особой гордости была точная копия зонта, который однажды хотел купить Владимир Владимирович Маяковский. Петр Иванович был поклонником поэта, особенно ему нравилось название поэмы «Облако в штанах», и он часто перечитывал ее на ночь.

— Зо! — позвал Петр Иванович жену. Этим уменьшительным именем он называл супругу в минуты нежности и трудности. — Скажи, Зо, почему так в жизни бывает?

Зоя Павловна приготовилась ответить, но Петр Иванович уже спал. Она взяла его на руки, отнесла на диван и накрыла пледом. Потом убрала остывший ужин в холодильник и села перешивать себе из старого зонтика новое платье.

Утром по дороге на фабрику Петр Иванович прятал от прохожих глаза, будто был в чем виноват, зонтик, хотя и в раскрытом виде, держал за спиной.

И только вошел в проходную, стыдом обожгло: «Что люди подумают?! Если, подумают, уж у него не хватило смелости бороться за дело своей жизни, то нам уж и на роду написано ходить в капюшонах!»

Петр Иванович на такси вернулся к дому и обратно проделал путь к фабрике, высоко держа зонт и с вызовом глядя встречным в глаза.

Одна собачонка шарахнулась от него и чуть не попала под трамвай, один прохожий хотел спросить: как пройти на почту, но раздумал, остальные то ли не заметили, то ли не придали значения, а может быть, боялись?..

И вахтер Евсеич поздоровался сегодня с ним как-то уклончиво, и слово «здравствуйте» сказал будто не ему, а себе.

Но больнее всего ударило по глазам «Дадим стране капюшонов на 101,3 %!». Транспарант свежо красовался на кирпичной стене, а под ним устало курили Саврасов и Пашко. Окурков было много, наверное, всю ночь прибивали. Сверхурочно…

Главный конструктор вышел навстречу с распростертыми объятиями и сочувствующей улыбкой.

— Вот такие дела, дорогой Петр Иваныч…

И загородил собой дверь в конструкторское бюро. Оттуда доносился шум сдвигаемых столов, что-то упало и с треском развалилось. К ногам Петра Ивановича выкатилась кнопка с двухместного (семейного) зонта, которую… он испытывал только вчера в конце рабочего дня.

У директора было совещание, шмыгали в кабинет туда-обратно озабоченные люди, тащили пачками новые лекала, эскизы, образцы материи. Петухов потоптался в приемной и пошел в отдел кадров.

Серафима Вардулактовна одним пальцем печатала приказ: «В связи с производственной необходимостью… перевести в кочегары…» А ведь это именно Петр Иванович устроил ее на фабрику, когда у нее на вокзале украли честь, гордость, надежду на будущее, а оставили только паспорт, деньги и чемодан. Он тогда испытывал железнодорожный вариант зонтика «Путевой». Привел ее к директору, сказал: «Надо бы помочь, Борис Емельяныч….» Делать она ничего не умела, вот ее и отправили вести бумажки на тех, кто умеет…

Швырнуть ей этот приказ в лицо, но ведь… женщина. Или взять, вломиться в кабинет директора, но ведь там… совещание. Или молча плюнуть и уйти, коллекцию подарить городу — пусть гниет в городском музее! А самому поцеловать жену, погладить по головке сына, затем привязать на шею булыжник и через весь город — к речке с гордо поднятой головой, и там с крутого берега — шлеп, бульк… И на дно, между консервной банкой и шиной самосвала?..

В котельную Петр Иванович спустился, как в ад. Пылали топки, горел антрацит! На улице лето, но план за зиму по топливо-обогреву не выполнили, наверстывали… Работницы на фабрике распахивали окна, включали вентиляторы, ругали мастера Тимохина. Наиболее строптивых вызывали в фабком, говорили: «Вы что, испугались трудностей? Ищете в жизни легких путей? А вспомните, как наши отцы и деды!..»

Кочегар Митька вручил Петру Ивановичу лопату, дал расписаться в приемо-сдаточном акте, похлопал на прощание грязной рукой по плечу: «Не тушуйся, Иваны-ыч! Тута не дует!..» Ушел.

Петухов стоял посредине подвала, не трогаясь с места. Так низко пасть не видел он и в кошмарном сне. Ну еще бы на первый этаж — разнорабочим, подтаскивать в раскройный цех рулоны, в деревообделочный — кантовать бревна, от которых после фуганка оставались тонкие элегантные палочки к зонтам «Прощай, родина!», идущим на экспорт в страны, где с лесом плохо.

Блики огня играли на окаменевшем лице Петухова. Языки пламени сначала, любопытствуя, высовывались из топок, потом утихомирились и стали укладываться спать. Тишина… только сердце стучит в груди: «Бум-бум!..», и вода из крана: «Кап… кап… ка-пю… шон!»

Сердце Зои Павловны разрывалось от сочувствия мужу: утром ушел на работу не завтракая, сунул только в карман яичницу.

И даже на работе Зоя Павловна никак не могла сосредоточиться — говорила ребенку: «Открой рот!» — и, забывшись, долго смотрела в полость рта, думала: «Где сейчас Петенька? Что с ним? Как себя чувствует?..»

Мамаши сердились, говорили: долго еще ребенку с открытым ртом-то сидеть?

— Да-да, — отвечала Зоя Павловна, — можно закрыть. Так на что жалуетесь?

Когда пришел мальчик с занозой в пальце, вспомнила, как они с Петуховым на второй год после свадьбы ездили в Юрмалу. Море, сосны, много иголок…

Посоветовала мальчику полоскать горло три раза перед едой, выписала рецепт. А когда мальчик сказал, что он ест четыре раза в день, смешалась, не знала, что ответить, зачем-то стала делить на бумажке четыре на три.

Еле дождалась конца приема и, прежде чем пойти по вызовам, забежала домой. Когда она открыла дверь, сын что-то быстро спрятал в портфель и покраснел.

— Ну, покажи, что у тебя? — предчувствуя самое плохое, спросила Зоя Павловна.

Зонтик помедлил и вытащил из портфеля… капюшон.

— Все ребята… а я…

— Предатель! — сказала Зоя Павловна сыну. Вышла, хлопнув дверью. И тут же вернулась и обняла сына, и они оба заплакали…

Петр Иванович шел с работы. Х-холодно. 3-зяб-бко…

То ли люди с ума посходили, то ли поизносились окончательно: зуб на зуб не попадает, а они одеты легко… Смеются чему-то… И до чего все кругом постыло, однообразно.

Вдруг очень захотелось выпить. Завалиться куда-нибудь в дым коромыслом, взять в руку тяжелую пивную кружку или стакан, тяпнуть от души: а, гори все огнем!

Петр Иванович огляделся — и увидел жену и сына. Они шли с зонтиками в руках. Прохожие расступались и долго провожали их взглядами. И пытались что-то сообразить и… не могли.

Волной окатило Петра Ивановича сначала стыдом, потом волной гордости и потом — любви. И если первые две волны окатили и отхлынули, то третья — волна любви — накатила и понесла, понесла Петухова навстречу своим любимым, самым дорогим и ненаглядным. Нет, стоило жить и бороться!

Петр Иванович обнял жену и сына, и пошли они дальше, домой, вместе. И сын Зонтик с гордостью думал: «Вот какой у меня папа!» А Зоя Павловна думала: «На первое у меня есть, на второе — котлеты поджарю, картошку сварить успею…» А Петр Иванович думал: «Ха-ха-ха! Фиг вам всем с маслом! Да я такой зонтище сварганю!.. Да я!..»

Светофоры то ли сломались, то ли… на всем пути на перекрестках светили зеленым, а вслед им, подмигнув желтым, выставляли красный, словно оберегали их от чего-то. Или… старались поскорее сплавить их домой?

— Если маленькое облако способно закрыть тенью весь город, значит что? — озорно и с азартом спрашивал Петр Иванович.

— Что? — спрашивал, разинув рот, сын.

— А то, — радостно объяснял Петр Иванович, — что, значит, и ручка у зонтика тоже должна быть… длинной!

— Ой, Петр, какой ты умный! Я бы никогда не догадалась! — ахала Зоя Павловна.

— Пап, а правда, что в космосе есть другие разумные цивилизации? — спрашивал сын Зонтик.

— А вот этого не знаю, — скромно отвечал Петр Иванович, — но, думаю, должны быть — что мы, лучше всех, что ли?!

У дома Петр Иванович почувствовал, как сын крепче сжал его ладонь, а жена плотнее прижалась к плечу: смотрели на них мальчишки с детской площадки, из окон (в основном кухонных) смотрели женщины, у подъезда напряглись, затаили дыхание старушки… Прошмыгнуть бы скорее, юркнуть в свою квартиру.

— Добрый день, — поклонился Петр Иванович с достоинством старушкам. Подмигнул на второй этаж, где, склонив голову набок, пялила глаза в общем-то симпатичная женщина. Помахал приветливо шантрапе дворовой. И лишь затем закрыл зонт, подождал, пока и жена с сыном закроют, и самолюбиво, но без чванливости вошел вслед за своими в подъезд.

Посейдон Максимович Блох был человеком необычайной физической силы. Внешне маленький, невзрачный, он мог кулаком убить слона (говорят, именно поэтому слона в зоопарке дер жали за прочными прутьями забора). Ел он мало, был в еде неразборчив, спать мог где угодно, даже на работе. В разговоры вступал неохотно. «Ага» да «угу» только от него и услышишь.

Откуда у него такое странное имя? Мама говорила, что не помнит и что вообще ей больше нравится «Оля». А папа, кося глазами в сторону, говорил уклончиво: «Время тогда такое было…»

Посейдон Максимович работал инспектором Крутовского уголовного розыска. Во время его дежурств краж и беспорядков почти не случалось. Разве попадется какой гастролер, наслышанный о необыкновенной физической силе Посейдона, но не знающий дни его дежурств: каждый первый и последний понедельник до обеда, вторник и среда (только четные) до 24.00, четверг, пятница с 12 до 16 на участке, с 16 до 22 — протокольная часть; суббота — день экспериментов, воскресенье — выходной или как получится.

Свершилось Посейдону только 24 года, а уж неинтересна была ему жизнь, особенно томительны были минуты наедине с женой, дома… Жена умудрилась устроить жизнь так, что главным у них в семье был телевизор. Жена все внимание отдавала ему, а мужа перебивала, даже когда он говорил «угу». И Посейдон Максимович Блох стал опасаться, что она вскоре родит маленький телевизорчик. Блох представлял, как он катит детскую коляску, а в ней — телевизорчик! Инспектор представлял ошарашенные лица прохожих, вежливые замечания родни: «А как похож! Вылитый папочка!», и его начинала колотить дрожь.

Рабом чувствовал себя Посейдон Максимович. Рабом, прикованным толстой цепью к… пустому месту.

Сколько раз он рисковал жизнью: лез на ножи, под пули… Ножи сгибались, пули рикошетили…

Жил Посейдон в том же доме, что и Петуховы (дом 5, корпус 3, 3-й этаж), на одной лестничной площадке. Раздражала постоянная возня в соседней квартире, и какая-то, как ему казалось, неуместная восторженность и нарочитая забота в отношениях друг к другу. Стенки в доме тонкие, бывало, освободившись с дежурства, сидит Посейдон с раскрытой книгой у стены, а сам не читает — слушает. Ждет, что вот-вот в голосе женском появится фальшь, в мужском — наглость или ложь, в детском — каприз. И кажется, вот-вот уже ласка и участие перейдут границу, вызовут недоверие, и разразится скандал, но…

С трепетом и злорадством ждал Посейдон Петра Ивановича в тот второй день. Хотелось ему видеть растерянность на лице испытателя зонтиков. Любопытно было Посейдону, как сложится теперь семейная жизнь соседа: отвернется ли от него жена? Будет ли уважать сын? Думал, если Петухов запьет, дать ему утром рубль на опохмелку: черт с ним, не жалко — тоже ведь человек!

Жена перед трельяжем примеряла капюшон, напевала басом: «Бродяга к Байкалу подходит, рыбацкую лодку берет…» Верный признак хорошего настроения. Сейчас, наверное, в постель потащит, думал Посейдон, внутренне напрягаясь. Человек необыкновенной физической силы, он в такие минуты никогда не мог справиться с супругой. Сейчас это вообще было ни к чему — он ждал Петухова, и, если честно, ждал не его унижения, а оправдания себе. Он смотрел на улицу… Он смотрел против солнца, и сначала ему показалось, что в конце улицы появились три богатыря. И только потом ошеломленно понял, что это — три человека с зонтиками! И средний из них, который повыше, — Петр Иванович! А двое по краям — его жена и… сын.

Они скрылись за углом дома. Посейдон выскочил на лестничную площадку и стоял там с открытым ртом. Вот хлопнула входная дверь, раздался смех, поцелуй… (это Зоя Павловна благодарно чмокнула мужа в щеку). Вот шаги все ближе, ближе (дом пятиэтажный, без лифта). И вот… Посейдон Максимович увидел их…

Человек необыкновенной физической силы, он изо всех сил сдерживался, чтобы не разрыдаться. Все бушевало в нем: жалость и презрение к себе, ненависть к убогой жизни, восхищение Петуховым, жгучая к нему зависть и высокое торжество — что есть еще на Земле такие люди!

И понял тут Посейдон Максимович Блох, что не надо унижать великих людей до своего понимания, а надо подниматься, если и не до высоты их мыслей, то хотя бы до их мироощущения.

Всю ночь сидел он на лестничной площадке, курил. Жена дважды звала его, но он так цыкнул, что она первый раз тут же побежала плакать маме по телефону, а второй раз — собрала вещи и хотела уйти из дома насовсем, да вовремя спохватилась, что собрала вещи не свои, а Посейдона Максимовича.

Всю ночь Посейдон Максимович сидел на лестнице. Перед глазами мелькали картинки детства: вот мама несет его на руках… Вот примеряют ему первую школьную форму: рукава до колен, брюки длинны, даже если их натянуть до плеч, а папа смеется: «Ничего! Вырастет!»

Посейдон курил, смахивал ладонью слезы. Вспомнил первую брачную ночь. Как умолял жену оставить его в покое, он тогда готовился к зачетам в Высшей школе инспекторов. Он тогда искренне не понимал, как можно заниматься в постели любовью, если в это время где-то в городе крадется по темной улице вор, бандит караулит свою жертву за углом, а пьяный водитель садится в огромный самосвал?! Потом привык, конечно, а в первое время трудно было: обнимает жену, а мысленно там, на темной улице в засаде…

Посейдон курил одну сигарету за одной. Не спала, нервно ворочалась в постели взбешенная супруга. На первом этаже пенсионер Курилкин писал пятую по счету жалобу в ЦК КПСС на то, что вся лестница заплевана, во дворе никто не убирает и консервная банка, которую он выбросил в окно еще в феврале, так до сих пор и лежит! А инспектор Блох, используя служебное положение, всю ночь курит на лестнице, а его жена, которая работает учительницей географии в школе, учит детей, что самая высокая гора — Джомолунгма, а не наш пик Коммунизма!

Утром, когда окно на лестничной площадке стало сереть, предвещая ясный, а в сущности, серый день, Посейдон Максимович Блох постучал в квартиру Петуховых. Звонок работал, но он почему-то постучал…

Дверь открыл Петухов. Он еще не ложился, был одет, сосредоточен на чем-то своем.

— А… сосед, — сказал, — проходи. Проходи… я сейчас…

И вернулся в комнату. Посейдон прошел осторожно за ним, огляделся. Кругом на полу, на столе были разложены чертежи. Из второй смежной комнаты доносилось спокойное, ровное дыхание спящих.

Петр Иванович остановился у стола, сжал в кулаке подбородок.

— Понимаешь, — проговорил Посейдону, сам внимательно вслушиваясь в свои слова, — если поднимать зонт над городом в раскрытом виде, нужна большая стартовая площадка…

— Так пустырей-то… и со стадиона…

— Мало… — изрек Петр Иванович. — Теперь смотри сюда, — показал пальцем на чертеж, — если по принципу воздушного шара в сложенном положении, а потом на высоте пятидесяти метров — хлоп! И раскрылся… Нужен двигатель в триста лошадиных сил…

— Петя, чаю хочешь? — раздался из спальни голос жены.

— Нет, спасибо, — ответил Петр Иванович.

Из смежной комнаты опять донеслось ровное дыхание спящих.

— А если двигатель в триста лошадиных сил…

— Пап, карандаши очинить? — раздался сонный голос сына.

— Спи, спи, сынок! — ответил Петр Иванович. И продолжал: — Тогда двигатель должен быть предельно энергоемкий и выносливый…

— Я! — твердо и радостно сказал Посейдон Максимович. — Я раскрою зонт!

— Но ведь… высота? Да и потом… как же это?

— Петр Иванович, я могу!.. — твердо, убежденно и тихо сказал Посейдон Блох. — Не отказывайте мне, может быть, это и есть то единственное… для чего я живу!

Он был незлой, независтливый, целеустремленный. Ему бы подошло имя Пуля. Или — Снаряд. Но его звали Илья Иванович Кикимора-оглы…

В паспорте было написано, что он русский, но это была такая же заведомая неправда, как та, которой его учили в школе, что все капиталисты — люди плохие, а все бедные — хорошие. Только потом Илюша понял, что богатый — не значит счастливый; счастливый — не значит талантливый, а талантливый — не значит умный. И еще что умный, талантливый и богатый не всегда бывает — любимый.

В 1242 году его предок Густав Хуккерман участвовал в знаменитой битве. Чудом ему удалось тогда скинуть с себя тяжелые доспехи, и он не пошел ко дну, а выплыл и остался лежать на льдине голый, молодой… Его подобрала местная крестьянка Аграфена — молодая безутешная вдова, она выходила чужестранца. Пребывание в ледяной воде и на льдине не осталось без последствий — Густав забыл родной язык, родину. Охотно откликался на имя Гуня, полюбил квас…

Детки у Гуни и Аграфены пошли на редкость ладненькие да справные. Мальцы — удальцы, девчата — загляденье! А потому не миновали последующие поколения ни иго татаро-монгольское, ни поход французский, ни милость дворянская…

Однажды цыганка (еще в городе Пологом) стала гадать Илье, да как глянула ему на ладонь — хвать деньги и бежать. Да и сам Илья то в лице Франклина Рузвельта найдет схожие черты, то в облике княжны Таракановой что-то углядит общее…

Вот говорят, талант!.. Служение высокому! Жертвенность!.. Ничего этого Илья не чувствовал, даже напротив — когда творил, ощущал себя эгоистом, которому наплевать на людей, лишь бы капюшон получился хороший!

Капюшон!.. Еще в детстве, бывало, он бегал с сачком не за бабочками, а за мальчишками: догонит, накинет — и думает, думает все о чем-то, пока не отлупят…

Человек умный, откровенный, он понимал, что, по большому счету, ничем не отличается ни от художника упоенного, ни от разбойника забубенного: и тот, и другой, и он — самовыражаются и поступать по-иному не могут, как не может цветок ромашка расти, расти и — вырасти розой.

Однажды, еще в городе Пологом, одна корреспондентка все допытывалась: какое чувство ближе всего ему — любовь, жажда познания или чувство долга перед обществом? Слукавил он тогда, сказал что-то про чувство ответственности, про желание быть полезным… А на самом деле чувство, к которому он всегда подсознательно стремился, — удовлетворение. Вот и в работе: проведет по бумаге неверную линию — раздражение: сотрет, проведет другую неточную — ненависть возникает, хочется сломать карандаш, изорвать бумагу (и рвал и ломал!), проведет третью неудачную и — слабость, неверие в свои силы. А проведет четко и уверенно ту единственную нужную, и — радость блеснет, блеснет и… перейдет в тихое удовлетворение собой. До той поры, пока не надо будет делать дело дальше. Вот и вся тайна творчества, весь полет, все вдохновение!

Ну а муза? Была ли она у Ильи Ивановича, есть ли? Помогает ему или?..

Была — Дора Матвеевна Обстул, чертовка из кордебалета Пологинского театра музыкальной комедии. Характер отвратительный: врунья, вертушка, жадюга, но… какой капюшон ни наденешь, все — к лицу! Это уж от природы…

Много она доставила неприятностей Илье Ивановичу, но много и помогла. Не осталось в Пологом, пожалуй, ни одного жителя, кто не имел бы капюшонов: зимних на меху, летних прохладных, осенних водонепроницаемых… Капюшоны свадебные (с удлиненными краями, чтобы жених и невеста на других не засматривались), капюшоны официальные (чтобы от людей поглубже лицо прятать), капюшоны для милиции пуленепробиваемые, прозрачные, радиофицированные… Много разработал Илья Иванович капюшонов в городе Пологом, теперь прибыл (пригласили) в город Крутой…

Как это водится, в городе развернули широкую капюшонную кампанию: фабрику зонтиков перевели на выпуск капюшонов, хлебопекарню переориентировали на выпуск пуговиц, два старых переулка Воздвиженский и Лягушкин Брод переименовали соответственно в Большой Капюшонный и Малый, в вечерней газете «Вечерний Крутой» художник Лампампедов опубликовал смешную карикатуру: человек, идущий под дождем с зонтиком, который держит в… третьей руке. А в докладе тов. Шараваева, сделанном в тот же день на слете задовиков сельского хозяйства, впервые прозвучало выражение «зонтизм», обозначавшее неумение организовать работу, когда, условно говоря, руки заняты не орудиями производства, а средствами защиты.

Кикиморе-оглы выделили 3-комнатную квартиру в новом горкомовском доме. Чтоб время не терял на подъем в лифте — на первом этаже. Квартира была лимитированная, из фондов исполкома, поэтому без номера. Вместо номера — табличка: «Не влезай — убьет!»

Все, буквально все было предоставлено в распоряжение Ильи Ивановича. Полководцем он себя ощущал: готовы к атаке полки иголок, катушки ниток выкатились на исходные позиции, бесстрашно сверкают лезвия ножниц. Еще немного и… загудят, застрекочут швейные машинки, и сметет лихая атака капюшонов старые, никому не нужные зонтики с лица города Крутого.

Один раз только шевельнулась в нем жалость к Петухову, когда потрогал случайно холодную батарею… «Что ж, — подумал, — судьба выбирает сильных!»

А батареи были холодные уже третий день. Погасли топки, закостенели в недоумении глаза грозной администрации («Мы не позволим срывать план!..»). В порошок бы стерли Петухова, перевели бы из кочегаров хоть в… собаку сторожевую Полкана, тем более что тот совсем стар, несунов не ловит, все у окон бухгалтерских околачивается, пенсию себе хлопочет. В сторожевую будку посадили бы, да притихли, когда увидели, что за спиной Петра Ивановича незаметно мелькает сам Посейдон Блох. Попритихли, вспомнили, что на дворе пока лето, решили: ладно, потерпим! Не будем попусту растрачивать свою умственную энергию, а мобилизуем-ка ее лучше на перевыполнение плана по капюшонам!

А котельная теперь напоминала монтажную космодрома, не объемом, конечно, и не интерьером, а духом высокого созидания! Если бы Петухов знал, что его жалеют, он бы (ха-ха ха!) рассмеялся от души. Никогда еще он себя не чувствовал таким счастливым. Все у него в руках горело, кипело. Гвозди вбивались, как «ах!», гайки кружились легко, как в вальсе: молоток, отвертка, клещи не успевали опускаться на верстак и летали в воздухе, как у жонглера.

Посейдоша был на подхвате, гнул трубы, швеллера, перекусывал зубами гвозди. Наматывал на палец стальную проволоку. Работали до упаду, иногда забывая поесть, а однажды (ха-ха-ха!), забывшись, съели подряд обед и ужин! Вот уж поистине — влюбленные часов не замечают: глянет Петр Иванович на часы — полвторого: глянет, как ему кажется, через полминуты — полдесятого вечера. Постучит Петр Иванович ногтем по стеклышку, приставит часы к уху — ходят. Еще, случалось, думал: кто окно закрыл? А это уже ночь. Или наоборот: кто?! А это уже…

Сначала ходили домой спать, потом принесли подушки и одеяла из дома и спали на шлаке, совершенно (!) не чувствуя неудобства.

Много помогали Зоя Павловна и сын Зонтик. Зоя Павловна сшивала покрытие. Зонтик — хорошо учился в школе, а это для любящего отца большое подспорье. Был уже сентябрь, и в котельную иногда задувало ветром с тротуара желтые листья…

Петр Иванович отмахивался от них, Посейдон складывал между страниц «Секретов криминалистики» гербарий. На работе в уголовном розыске взял отпуск, дали, конечно, без звука — дорожили кадром. Про котельную знали, но помалкивали, особенно успокоились, приметив, что Посейдон и Петухов тащат не с фабрики, а на фабрику.

Жена Посейдона (Эх!..) согласна была, когда Посейдон пропадал пропадом у ее юбки в четырех… (раз, два, три…) в 12 стенах. А тут взвилась, показала всю свою дурь! В газеты писала, на телевидение в передачу «Человек и закон»… Корреспондент центральной газеты около 15 минут просидел в подвале, поджимая под себя ноги. Щурился на замерший котел, думал, как лучше гвоздануть нерадивых, но Посейдон как бы невзначай завязал на его глазах лом в бантик, и в газетах напечатали прогноз погоды на завтра.

Завтра должны были вручать премию. Какую уж по счету, Кикимора-оглы не помнил. Общесоюзных, международных, республиканских было у него столько, что, если бы значки и медали повесил на пиджак, ноги бы подкосились от тяжести.

Обещали, как только будет учреждена Нобелевская премия по капюшонам, сразу вручат ему. Да ведь не в премиях дело, главное, как было сказано, — в чувстве профессионального удовлетворения. Незаслуженная премия для истинного мастера — пощечина!

Теперь все жители поголовно (за исключением Петуховых и Посейдона) ходили в капюшонах. В трамваях и автобусах стало меньше свар, в магазинах тоже не так рьяно выражали свое недовольство, стояли отгороженные капюшонами, молча ждали, когда их обвесят или скажут: «Дома иди указывай, много вас таких — указчиков!»

Но, как ни странно, больше стало дерзостных преступлений: хулиганства, нападений на улицах… То ли капюшоны делали фигуры людей более согбенными, жертвенными, то ли глухота закрытых ушей порождала наглость.

Горожане побаивались выходить по вечерам на улицы, предпочитали смотреть телевизор, а там: реклама капюшонов, репортаж с фабрики, интервью с Кикиморой-оглы…

Справедливости ради следует отметить, что мода на капюшоны предусматривала и определенный уровень жизни: более энергичный, обеспеченный. В Крутом же из мировых достижений науки и техники были только самолеты, которые пролетали над городом высоко в небе…

В редкие минуты отдыха Петухов говорил Посейдону: «Ничего, ничего, мы еще посмотрим, чья возьмет! Вот откроем зонт и… хе-хе, отпадет разом вся надобность в ваших капюшонах, и будет тогда народ опять дружной, единой семьей, коллективом…»

Посейдон слушал, молчал. Хорошо молчал: красиво. Он вообще стал заметно собраннее, значительнее, можно даже сказать, великолепнее.

Справедливости ради следует сказать, что возросшую преступность некоторые в городе соотносили с тем, что Посейдон прервал работу в милиции, но… не знали и не ведали они, что сделал он это исключительно для их же пользы.

Нет, не забыть горожанам тот пасмурный дождливый день 19 сентября. Казалось бы, ничто не предвещало перемен и разнообразия в сложившемся стиле жизни. Утром, надев капюшоны, пошли на работу, в школы… Домашние хозяйки пошли в магазины, в поликлиники пошли люди, в кино… В милицию пошел старик

Курилкин жаловаться, что Петухов бросил семью, а значит — освободилась жилплощадь, а он, Курилкин, как ветеран-квартиросъемщик…

Жена Посейдона пошла в школу учить детей, что, кроме города Крутого, есть еще прописка по месту жительства. Пошел к чертовой матери вахтер Евсеич. Обиделся, что его утром грубо разбудили. Сказал в сердцах: «Уйду я от вас к чертовой матери!» Пошел куда-то…

Много движения было в городе в тот пасмурный дождливый день, и ничто не предвещало великого события, о котором знали только Петухов и Посейдон Максимович Блох. Они были сегодня в новых костюмах, и Илья Иванович, завидев их в окно, подумал, что это в честь вручения ему (Илье Ивановичу) премии. Как, однако, мы бываем самоуверенны!..

В собранном виде зонт занимал семь метров в длину и три в ширину — множество реечек, скрепленных специальным составом из клея, шампуня, злости и большого желания, должны были распрямиться и раскрыть шатер площадью в… очень много квадратных метров.

Подвесная корзина, веревка, за которую дергать, — все это было смонтировано в виде ручки. А вывести зонт на заданную высоту должна была сила земного отталкивания. То есть по принципу мяча: его кидают в землю — он отскакивает. Кинуть зонт должен был человек необыкновенной физической силы Посейдон Блох…

Так (приблизительно так) все и получилось. Зонт доставили на центральную площадь на специальной тележке-тралере. Системой блоков подняли на крышу дома (там, где на первом этаже «Продукты», «Галантерея», «Обувь»). Петр Иванович нервничал, задрав голову и приложив рупором ладони ко рту, кричал: «Не забудь: сумма длины катетов больше длины гипотенузы!..»

Посейдон в новом костюме, в мотоциклетном белом шлеме, в кирзовых с раструбом перчатках, помахал с карниза рукой, сосчитал мысленно: «Три… два… да что тут считать!» — и, собрав всю свою необыкновенную силу, швырнул тюк зонта вниз.

Редкие прохожие — мама с коляской, милиционер, командированный Сергачев (стоящий у магазина за колбасой) — были свидетелями этого редкого явления. Как потом рассказывал Сергачев, вернувшись в родной городок сельского типа: «Я сначала думал, что летит огромный батон колбасы!» Постовой милиционер Филимонов, стоящий на противоположном тротуаре у исполкома, докладывал потом, что принял тюк за неопознанный летающий объект, вспомнил, что говорили об НЛО на политзанятиях, и решил, что наблюдает обыкновенный световой эффект, поэтому мер не принял и по инстанции не доложил. Мама с коляской, увидев летящий к земле тюк, взволновалась: как бы ребенок не испугался: а ребенок — крошка Каблуков Сеня (6 месяцев, вес 8.900) — подумал: «Они в конце концов, козлы, доиграются!», но не сказал ничего, потому что к шести месяцам умел только держать головку, если его клали на животик, и говорить: «У-а-а!..»

Тюк хлопнулся об асфальт со звонким чмоком гигантского поцелуя, отскочил и стремительно пошел ввысь. Посейдон еле успел ухватиться за край и перекинуть тренированное тело в корзину. Скорость тюка стала гаснуть, еще секунда — и подъем прекратился.

Посейдон рванул кольцо. Шатер зонта с треском, со скрежетом распахнулся, как взмах гигантских крыльев. Воздушной волной чуть не вышибло Посейдона за борт. Гигантский шатер закрыл город.

Свершилось! Петр Иванович стоял на площади, и слезы текли по его щекам. И это были единственные капли, которые падали на асфальт площади.

Болтался в поднебесье (в подзонтье) мужественный Посейдон. Струи дождя стекали где-то за городом в речку, в поля…

Все было великолепно, но что это?! Почему стало вдруг темно? Неужели так быстро наступил вечер?!

Ах! Петра Ивановича опалила догадка. Как же!.. Как же он не подумал раньше — ведь это так очевидно? Зонт закрыл солнце, закрыл дневной свет, и родной город погрузился во тьму…

Заплакал в коляске ребенок, ушел за угол командированный Сергачев, постовой милиционер Филимонов потрогал на поясе тяжелую кобуру, ближе придвинулся к дверям исполкома.

А в городе начало твориться что-то невообразимое. В школе, в классе, где учительствовала жена Посейдона, кто-то крикнул: «Затмение!», и все во главе с директором рванули на улицу. На улице кто-то кричал: «Конец света!» — и призывал выносить вещи. В средне-техническом училище войск связи объявили тревогу.

Машины, автобусы и трамваи, включив фары и гудя, тыкались на перекрестках, куда-то неслись…

Постепенно паника начала охватывать город. Для успокоения из казарм вывели курсантов в противогазах и капустного цвета прорезиненных комбинезонах химзащиты, по городу пролетело: инопланетяне! Люди бежали, прятались. По радио к горожанам обратился председатель горсовета тов. Остроухов, он сказал, что все хорошо и нет никаких оснований опасаться, будто обстановка в городе примет угрожающие размеры. Горожане смекнули, что терять больше нечего. Первым из города начал эвакуацию военкомат. Учетные листки и призывные повестки валялись по всей улице, в грузовик грузили самое необходимое: письменный стол, сейф, настольную лампу и стенд «Гордись службой в ракетных войсках!».

Следом за военкоматом решила покинуть город баня. Директор лихорадочно считал шайки, опломбировал парную, голые люди жались по стенам, ждали, какая будет команда: одеваться или идти домой так.

В ювелирном магазине заведующий В. М. Кочерыжка кричал: «Никого не выпускать! У кого золотые зубы, пусть принесут справки!»

В исполкоме шло совещание. Начальник объединения Крутмелиорация категорически заявил, что лично никакого отношения к потемкам не имеет и что, если бы в свое время осушили городской водопровод, ничего подобного не было бы! Зампред Сайгалов призывал всех к порядку. Неожиданно в коридоре раздался сухой щелчок, сначала подумали, что это застрелился начальник управления культуры, но это просто упал стул.

В Собачьем тупике неизвестные сломали замок на складе готовой продукции, но взяли только замок…

Много бед случилось бы в городе, да, хорошо, в Горэнерго уборщица сослепу дернула какой-то рубильник. Свет залил улицы темного города. Опомнились частично горожане, стали отряхивать друг друга, извиняться.

Директор ювелирного магазина примирительно говорил: «Не обижайтесь! Соберем все зубы, сверим по весу с драгметаллом, бывшим в магазине на момент потемнения…»

Школьники разбежались подальше от школы. Военком приказал эвакуацию впредь именовать военными учениями. Директор бани объявил, что воды сегодня не будет, но желающие могут остаться в бане до вечера.

На площади перед исполкомом собралась толпа, все, задрав головы, смотрели вверх.

— Посейдон, слезай! — кричал Петухов. — Ты меня слышишь — слезай!

Зампред Сайгалов говорил в мегафон: «Товарищ Блох, покиньте небосвод! Вам ничего не будет!»

Немногословный обычно Посейдон кричал сверху:

— Люди! Братья! Город — наш общий дом! Хватит жаться по углам! Давайте жить под одной крышей!

— Вызвать вертолет! — негромко отдал распоряжение генерал Перфильев. — Стрелять только холостыми, но в случае необходимости…

— Люди! — орал сверху Посейдон. — Жизнь прекрасна!..

А сбоку к нему, тарахтя, уже подлетал вертолет. Темно-зеленая стрекоза с красной звездой на боку и с торчащим из проема скорострельным пулеметом. Задергался ствол, череда выстрелов загрохотала над городом.

Замер город.

— Люди! — орал сверху Посейдон. — Любите друг друга, ведь самое дорогое на земле — это человек!..

— Посейдоша, — умолял снизу Петухов, — слезай! Мы ошиблись! Мы не рассчитали, что зонт вместе с дождем и облаками закроет солнце!

— Лучше жить без солнца, но под одной крышей, единой семьей! — орал Посейдон.

Новая очередь прошила небо, но была она какая-то иная, какая-то более рыкающая, более откровенная и… в зонте появились прорехи. Пунктир… зигзаг… а вот что-то вроде «Большой Медведицы»…

— Прощайте! — орал Посейдон. — Я умираю счастливым. Я жил и умираю ради людей!

— Посейдон, слезай! — плакал Петр Иванович. — Я ошибся… Я жестоко ошибся…

— Я счастлив! — кричал Посейдон. — Вы сожгли на костре Джордано Бруно!..

— Ну это уж чересчур, — промолвил зампред

Сайгалов. — Он так черт-те до чего договориться может!..

— Вы не хотите услышать меня, не хотите слушать друг друга… потомки плюнут вам в лицо… Забудут! Проклянут!

Петухов схватился за голову.

— Вы пропадете в небытии с вашими холодильниками, телевизорами, кафельными ванными и отдельными туалетами! Вы кормите тело, но не питаете душу! Дети! Я обращаюсь к вам! Взрослые, они уже ничего не смогут сделать, я их жалею… А вы, дети, помните, что родина — это не квадратные метры отдельных квартир, это наш город, страна… Это небо!..

Пулеметная очередь описала дугу, и вокруг головы Посейдона на плоскости зонта образовался как бы нимб из дырок. Но что же он замолчал? Почему он молчит? Сдался?! Передумал?!

Кто-то из мальчишек поднял камень и запустил в брюхо вертолета, камень шарахнул, как по пустой бочке, и упал к ногам Сайгалова.

— Так… — сказал он, — по-нят-но…

Но почему молчит Посейдон? Ранен?!

— Друзья, — вдруг раздалось с неба чуть с хрипотцой — он плакал. — Друзья… мне жалко вас… Но что я еще могу для вас сделать?.. Что?!

Следующая прицельная очередь поразила механизм, удерживавший зонт в вертикальном положении, зонт наклонился, и резкий боковой северо-западный ветер погнал его в сторону…

Еще через каких-нибудь пятнадцать минут над городом открылось серое пасмурное небо и пошел дождь.

Вот и все! Куда улетел гигантский зонт, куда унес Посейдона Максимовича, человека необыкновенной физической силы и щедрого проснувшегося сердца? Об этом можно только гадать…

Петр Иванович вернулся на фабрику и первым делом… растопил котел. Часами сидел он теперь перед ним, грел озябшие руки. А может быть, не только руки, но и душу?

На Илью Ивановича Кикимору-оглы все происшедшее произвело неизгладимое впечатление. Он покинул город Крутой и сейчас находится где-то в дороге.

Зоя Павловна неожиданно сдружилась с женой Посейдона, они часто ходят друг к другу в гости, вместе пьют чай и смотрят телевизор. Иногда Зоя Павловна прикладывает руку к левой груди и сдержанно морщится, преодолевая ноющую боль в сердце. На участливый вопрос соседки: «Больно?» — отвечает, помедлив: «Не обращайте внимания… все нормально».

И только сын Петра Ивановича и Зои Павловны, тот самый мальчуган Зонтик, не сдался, не отступил. У себя в углу, над столом, он повесил портрет Блоха, по утрам занимается гантельной гимнастикой, а по вечерам куда-то уходит и возвращается поздно, усталый, дерзкий и очень часто побитый…

Спасибо!

1982 г.