Арденнская операция. Последняя авантюра Гитлера

Арденны. Линия фронта перед началом наступления немецких войск.

Арденны. Глубина проникновения немецких войск.

Глава 1 Лихорадка победы

Ранним утром 27 августа 1944 года генерал Дуайт Эйзенхауэр, Верховный главнокомандующий союзными силами, выехал из Шартра – взглянуть на только что освобожденный Париж. «Сегодня воскресенье, – сказал он генералу Омару Брэдли, которого взял с собой. – Все проспят допоздна. Обойдемся без лишней суеты» {1}. И все же два генерала, катившие к французской столице, вряд ли могли остаться незамеченными во время своего, как они полагали, «неформального визита» {2}. Оливково-серый «кадиллак» Верховного главнокомандующего сопровождали два броневика, а впереди держался джип с бригадным генералом.

Добравшись до Порт-д’Орлеана, они обнаружили, что там застыл в ожидании, вытянувшись во фрунт, еще более многочисленный эскорт из 38-го бронекавалерийского разведэскадрона генерал-майора Джероу. Леонард Джероу, старый друг Эйзенхауэра, еще кипел от возмущения: командир французской 2-й бронетанковой дивизии генерал Филипп Леклерк во время своего продвижения к Парижу не подчинялся его приказам. И не далее как позавчера Джероу, считавший себя военным губернатором французской столицы, запретил и Леклерку, и всей его дивизии участвовать в шествии генерала де Голля от Триумфальной арки до Нотр-Дама. Вместо этого французскому генералу было приказано «продолжать текущую миссию по очищению Парижа и окрестностей от врага» {3}. Во время освобождения столицы Леклерк игнорировал Джероу, но в то утро он отправил часть своей дивизии к северу от города, против немецких позиций около Сен-Дени.

Улицы Парижа пустовали: при отступлении немцы захватили почти весь остававшийся на ходу транспорт. Даже метро было непредсказуемым из-за слабого электроснабжения; так называемый город света озаряли лишь свечи с черного рынка. Прекрасные здания словно выцвели и состарились, но, к счастью, остались невредимыми. Приказ Гитлера превратить Париж в «груду развалин» {4} не был выполнен. Радость освобождения переполняла парижан, люди на улицах все еще приветствовали каждый раз, когда видели, американских солдат или машину. Однако до той минуты, когда парижане начнут шептать: Pire que les boches {5}, оставалось недолго.

Несмотря на намерение Эйзенхауэра посетить Париж «без лишнего шума», визит имел вполне конкретную цель. Они хотели встретиться с генералом де Голлем, лидером временного правительства Франции, которого президент Рузвельт отказался признавать. Эйзенхауэр, прагматик до мозга костей, был готов закрыть глаза на вполне определенные указания президента: войска Соединенных Штатов находятся во Франции не для того, чтобы привести к власти генерала де Голля. Верховному главнокомандующему требовалась стабильность в тылу, а поскольку де Голль был единственным, кто мог ее обеспечить, он был готов его поддержать.

Ни де Голль, ни Эйзенхауэр не хотели, чтобы обретенная свобода обратилась хаосом и вышла из-под контроля, особенно когда вокруг то и дело вспыхивала паника, распространялись самые невероятные слухи, конспирологические теории и рос вал безобразных доносов на предполагаемых коллаборантов. Когда Джером Сэлинджер, штаб-сержант Корпуса контрразведки, вместе с боевым товарищем арестовал подозреваемого в боевых действиях у парижской ратуши – Hôtel de Ville, – толпа оттащила пленника и забила до смерти прямо у них на глазах. Это случилось через день после триумфального шествия де Голля от Триумфальной арки до Нотр-Дама, а само шествие окончилось дикими расстрелами в соборе. Инцидент убедил де Голля: он должен разоружить Сопротивление и призвать его участников в регулярную французскую армию. В тот же день в SHAEF – штаб Главного командования союзных экспедиционных сил – ушел запрос на 15 000 комплектов обмундирования. К сожалению, малых размеров не хватало: средний француз был заметно ниже своего американского современника.

Встреча де Голля и двух американских генералов прошла в Военном министерстве на улице Сен-Доминик. Именно там в трагическое лето 1940-го началась недолгая министерская карьера де Голля, туда он и вернулся – подчеркнуть факт преемственности власти. Его формула очищения страны от позора режима Виши была величественно проста: «Республика не прекращалась ни на миг». Де Голль хотел, чтобы Эйзенхауэр оставил дивизию Леклерка в Париже для обеспечения правопорядка, но, поскольку некоторые подразделения уже начали выдвигаться, он предположил, что, возможно, американцы смогут впечатлить французов «демонстрацией силы» {6}, чтобы успокоить: немцы не вернутся. Почему бы не провести целую дивизию, а то и две через Париж по пути на фронт? Эйзенхауэр, сочтя слегка забавным, что де Голль должен просить американские войска «упрочить его положение» {7}, обернулся к Брэдли и спросил его мнение. Брэдли ответил, что это вполне возможно организовать в ближайшие два дня, и Эйзенхауэр предложил де Голлю принять парад в сопровождении генерала Брэдли. Сам он предпочел остаться в стороне.

По возвращении в Шартр Эйзенхауэр пригласил генерала Бернарда Монтгомери присоединиться к де Голлю и Брэдли на параде, но тот ехать в Париж отказался. Эта маленькая, но важная деталь не помешала некоторым британским газетам обвинить американцев в попытках присвоить себе всю славу. А между тем отношения союзников серьезно страдали от навязчивого желания Флит-стрит[1] видеть почти в каждом решении Верховного командования неуважение к Монтгомери и тем самым к британцам в целом. Это отражало гораздо более широко распространенное возмущение тем, что Британия оказалась в стороне: командуют теперь парадом американцы, а потом объявят себя победителями. Представитель Эйзенхауэра в Британии, главный маршал авиации сэр Артур Теддер, был встревожен подобными публикациями в английской прессе: «Из того, что я слышал в Главном командовании союзных сил, я не могу не опасаться, что происходящее чревато серьезным расколом среди союзников» {8}.

На следующий вечер 28-я пехотная дивизия, которой командовал генерал-майор Норман Кота, под проливным дождем выдвинулась из Версаля в Париж {9}. Не прошло и двух недель, как Кота по прозвищу Голландец, проявивший необычайную храбрость и лидерские качества на «Омахе-Бич», принял командование, когда его предшественника убил немецкий снайпер. Затянувшиеся на весь июнь и июль бои среди нормандских шпалер были жестокими и кровавыми, но в начале августа 3-я армия, которую возглавлял генерал Джордж Паттон, совершила прорыв, вселив оптимизм в войска, наступавшие на Сену и сам Париж.

В Булонском лесу устроили душевые, чтобы бойцы генерал-майора Кота могли отскрести себя от грязи перед парадом. Утром следующего дня, 29 августа, дивизия двинулась по авеню Фош к Триумфальной арке, а оттуда – вдоль Елисейских Полей. Пехота в касках, с винтовками на плече, блистая штыками, маршировала в полном боевом строю, и полноводная река цвета хаки, шеренга за шеренгой, по двадцать четыре человека в ряд, текла по широкому проспекту. На плече у каждого солдата была эмблема дивизии – красный «замковый камень». Немцы за форму прозвали его «кровавым ведром».

Французы были поражены – и неформальным видом американской униформы, и показавшимся им бесконечным потоком американских машин. Une armée de mécanos {10}, – записал в своем дневнике Жан-Галтье Буасьер. В то утро на Елисейских Полях толпы французов не могли поверить, что у обычной пехотной дивизии может быть столько машин: бесчисленные джипы, некоторые – с пулеметами «Браунинг М2», закрепленными позади; разведывательные машины; артиллерийские тягачи, тянувшие за собой 155-мм гаубицы «Длинный Том»; инженерные машины; грузовички и десятитонки снабженцев; танки «Шерман», противотанковые САУ… В свете этой демонстрации вермахт, покоритель Франции, казавшийся в 1940 году неуязвимым, выглядел чудовищно устаревшим со своей техникой на конной тяге.

Возвышение для парада установили на площади Согласия (Place de la Concorde); военные инженеры соорудили его из штурмовых катеров, перевернув их кверху дном и скрыв за длинным триколором[2], в то время как многочисленные звезды и полосы трепетали на ветру[3]. Впереди, во главе парада, оркестр из пятидесяти шести инструментов играл марш дивизии «Хаки Билл». Французы, свидетели действа, возможно, даже и не догадывались о том, о чем знал каждый солдат: 28-я дивизия шла к позициям немецких войск, на северную окраину города. «Это был один из самых выдающихся когда-либо отданных приказов о наступлении, – позже заметил Брэдли в разговоре с адъютантом. – Думаю, там мало кто понимал, что бойцы прямо с парада шли в бой» {11}.

На побережье Ла-Манша 1-я канадская армия пыталась захватить Гавр, важнейший порт, в то время как 2-я британская армия выдвинулась на северо-восток, в Па-де-Кале, к местам запуска немецкого «оружия возмездия»[4]. В ужасную грозу в ночь с 30 на 31 августа Гвардейская бронетанковая дивизия, со своими до крайности изможденными танкистами, захватила – с помощью французского Сопротивления – Амьен и мосты через Сомму. Командир 5-й танковой армии генерал танковых войск Генрих Эбербах на следующее утро был застигнут врасплох. Тогда наступавшим англичанам удалось вклиниться между остатками 5-й танковой армии и 15-й армии, которые удерживали Па-де-Кале. Канадцы, во главе с Королевским полком, Королевской легкой пехотой Гамильтона и Эссекским шотландским полком, направились к Дьеппу, где два года тому назад они потерпели жесточайшее поражение из-за внезапной убийственной атаки.

Ликовать сильнее союзники если и хотели, то просто не могли. Июльский заговор генералов, устроивших покушение на Гитлера[5], не мог не вселять надежду на то, что среди немцев, так же как в 1918 году, произойдет раскол, – хотя на самом деле провал покушения лишь усилил сплоченность нацистов. Разведуправление G-2 штаба Верховного командования союзников радостно заявило: «Августовские бои достигли своих целей, и враг на западе получил свое» {12}. Лондонское правительство военного времени, уверенное, что все закончится к Рождеству, постановило считать 31 декабря датой окончания враждебных действий и с ее учетом строить все дальнейшие планы. Один только Черчилль по-прежнему опасался решимости немцев продолжать сражаться.

В Вашингтоне считали так же, как в Лондоне, и сосредоточили основное внимание на Тихом океане, где все еще шли отчаянные схватки с японцами. А комитет США по военному производству начал отменять военные контракты, в том числе и подряды на изготовление артиллерийских снарядов.

Многие немцы тоже думали, что пришел конец. В Утрехте оберст-лейтенант Фриц Фуллриде писал в своем дневнике: «С Западным фронтом покончено. Враг уже в Бельгии и на немецкой границе. Румыния, Болгария, Словакия и Финляндия молят о мире. Все точно так, как в 1918-м» {13}. В Берлине на железнодорожном вокзале протестующие осмелились вывесить баннер: «Мы хотим мира любой ценой» {14}. На Восточном фронте Красная армия в ходе операции «Багратион» разгромила группу армий «Центр» и, продвинувшись на 500 километров, подошла к Варшаве и Висле. За три месяца вермахт потерял на Восточном фронте 589 425 солдат и 156 726 – на Западном {15}.

Рывок к Висле вдохновил польскую Армию крайову на смелое, но обреченное Варшавское восстание[6]. Сталин, руководствуясь геополитическими интересами, не предпринял усилий, чтобы помешать немцам жестоко расправиться с повстанцами.

Восточная Пруссия, со ставкой Гитлера в «Волчьем логове» у Растенбурга, тоже находилась под угрозой. На Балканах немецкие армии терпели катастрофу. Всего через два дня после освобождения Парижа из блока стран оси вышла Румыния – в это время советские войска перешли ее границу. 30 августа Красная армия вошла в Бухарест и захватила жизненно важные нефтяные поля в районе Плоешти. Путь к Венгерской равнине и Дунаю и дальше, в Австрию и саму Германию, был открыт.

В середине августа 3-я армия генерала Паттона двинулась из Нормандии на Сену. Это совпало с успешными высадками десанта в операции «Драгун» на средиземноморском побережье между Каннами и Тулоном. Угроза оказаться отрезанными от снабжения вызвала массовое отступление немцев по всей стране. «Милиционеры» Виши, опасавшиеся попасть в руки бойцов Сопротивления, тоже двинулись через враждебную территорию – искать безопасности в Германии. Порой им приходилось одолевать до тысячи километров.

Импровизированные разнокалиберные «маршевые подразделения», в которых смешались армия, люфтваффе, кригсмарине и гражданские, получили приказ отступать с побережья Атлантики на восток, избегая встреч с французским Сопротивлением. Вермахт начал укреплять выступ фронта в окрестностях Дижона, чтобы принять почти четверть миллиона немцев, а 51 000 солдат все еще оставалась в ловушке на Атлантическом и Средиземноморском побережьях. Основные порты фюрер распорядился считать «крепостями», хотя никакой надежды отстоять их не было. Он отрицал реальность, и в этом, по словам одного немецкого генерала, был похож на католического священника, который в Страстную пятницу кропит святой водой тарелку со свининой и говорит: «Ты – рыба» {16}.

После заговора 20 июля паранойя Гитлера достигла новых высот. В «Волчьем логове» в Восточной Пруссии он превзошел самого себя в насмешках над своими генералами – прежде высший состав немецкой армии он называл лишь «клубом интеллектуалов» {17}. «Теперь я знаю, почему все мои великие планы в России провалились в последние годы! – сказал он. – Все это была измена! Если бы не эти предатели, мы бы давно победили!» {18} Гитлер ненавидел июльских заговорщиков не только за вероломство, но и за ущерб, нанесенный ими представлению о единстве немецкой нации, и за влияние, какое оказал заговор на союзников Третьего рейха и нейтральные государства.

31 августа на общем собрании, посвященном обсуждению текущей ситуации, Гитлер заявил: «Настанет время, когда напряженность между союзниками возрастет настолько, что последует разрыв. В мировой истории коалиции всегда распадались в какой-то момент» {19}. Вскоре на конференции министров в Берлине министр пропаганды Йозеф Геббельс подхватил мысль фюрера: «Несомненно, политические разногласия будут нарастать с кажущимся приближением победы союзников, и однажды пробьют такие дыры в стенах выстроенного нашими врагами дома, какие уже никто не сможет заделать» {20}.

В тот последний августовский день начальник генерального штаба люфтваффе генерал авиации Вернер Крайпе написал в своем дневнике: «Вечером пришли донесения о коллапсе на западе» {21}. Почти всю ночь продолжалась бешеная активность: «Приказы, указания, телефонные разговоры…» Наутро генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник штаба ОКВ Верховного главнокомандования вермахта, обратился к руководству люфтваффе с просьбой перевести еще 50 000 солдат в сухопутные войска. 2 сентября Крайпе отметил: «На Западе явно началось разложение. Йодль [начальник штаба оперативного руководства ОКВ] на удивление спокоен. Финны отделяются». На общем собрании в тот день Гитлер разразился бранью в адрес финского командующего маршала Маннергейма. Его также разозлило, что рейхсмаршал Герман Геринг не только не озаботился появиться в столь критический момент, но даже предложил распустить эскадрильи люфтваффе и перевести летные экипажи в зенитно-артиллерийские части.

Теперь, когда Красная армия стояла на границе Восточной Пруссии, Гитлер боялся, что его захватит советский парашютный десант. «Волчье логово» превратилось в крепость. «К тому времени построили громадный комплекс, – писала секретарь фюрера Юнге Траудль. – Везде кордоны, предупреждающие знаки, мины, путы колючей проволоки, сторожевые вышки…» {22}

Гитлер хотел, чтобы его защитниками командовал доверенный офицер. Оберст Отто Ремер привел в Берлин охранный батальон «Великая Германия», стремясь сокрушить июльский заговор генералов, и теперь Гитлер, узнав о его просьбе разрешить вернуться к полевому командованию, приказал этому офицеру сформировать бригаду для охраны «Волчьего логова». Изначально включавшая берлинский караульный батальон и зенитный полк «Герман Геринг» с восемью артиллерийскими батареями, бригада Ремера росла и росла. Бригада сопровождения фюрера – Führer Begleit, – в задачу которой входила защита «Волчьего логова» от «высадки с воздуха двух-трех воздушно-десантных дивизий», была сформирована в начале сентября {23}. Этому формированию, которое даже сам Ремер называл «небывалым сборищем» из-за объединения в нем столь разных боевых подразделений, предоставили абсолютный приоритет в оружии, снабжении…