Артур Артузов

«ТОВАРИЩ КОРПУСНЫЙ КОМИССАР…»

С начальником Разведупра Берзиным Артузов был знаком давно. Они всегда симпатизировали друг другу, и как профессионалы – руководители разведок, и просто по–человечески, хотя, как говорится, «домами не дружили». Подобное просто было не принято между сотрудниками ОГПУ– НКВД и Наркомата обороны. Им случалось координировать свои действия в той или иной стране, оказывали порой содействие «соседу» резиденты и оперативные работники – обязательно с ведома и разрешения собственного начальства. Время от времени имела место ротация кадров, правда, незначительная, на среднем уровне. Но назначение Артузо–ва первым заместителем начальника РУ (раньше такой должности в штатном расписании не имелось), приход на руководящие должности большой группы чекистов – такого не бывало никогда, и это не могло не вызвать раздражения у ветеранов военной разведки.

Старик был человеком честным и порядочным. Но почему – Старик, если в ту пору Яну Карловичу было всего сорок пять лет (Артузову – на два года меньше)? Видимо, потому, что Берзин очень рано поседел. Впрочем, Стариком его называли только за глаза, а при непосредственном общении почему–то русским именем и отчеством – Павел Иванович. Уже работая в Разведупре, Артузов случайно узнал настоящую, латышскую фамилию Берзина – Кюзис Петерис. Что касается седины, то Артузов ничуть не уступал Берзину, к тому же серебряной у него была не только густая шевелюра, но и мушкетерская бородка состарившегося Атоса.

Отношения между начальником Разведупра и его первым заместителем сложились с самого начала и деловые, и товарищеские. Павел Иванович прекрасно сознавал, что укрепление военной разведки объективно необходимо, а дело для него всегда было выше личных амбиций. Сохранилась характеристика, которую через год Берзин дал своему первому заместителю. Прекрасная характеристика – объективная и положительная по всем пунктам.

Уже за год своего совместительства Артузов сделал в Раз–ведупре достаточно много. Он добивался, чтобы агенты военной разведки за границей прервали прежние связи со своими партиями, а также личные знакомства с известными коммунистами. Уже одно это сразу вывело многих агентов из поля зрения политической полиции (особенно в Германии).

Еще одно обстоятельство, весьма специфичное не только для того времени. Многие загранработники, вернувшись из командировок, испытывали на родине материальные и жилищные трудности, привыкнув, особенно в Европе и США, к иному уровню и качеству жизни. Зачастую для них не находилось пристойного места в центральном аппарате РУ или в разведотделе военного округа.

Артузов предложил ввести особый порядок прохождения службы разведчиков: их деятельность за кордоном отныне приравнивалась к пребыванию в действующей армии во время войны. Это позволило узаконить для них действительно заслуженные привилегии: улучшать квартирные условия за счет создания специального жилого фонда, повышать денежное содержание, предоставлять льготы для поступления и обучения в высших военных учебных заведениях.

Наконец, Артузов ввел серьезные изменения в структуру центрального аппарата (соответственно и в разведотделах военных округов), что, кстати, было ему предписано сделать при назначении.

Еще с середины 20–х годов в Разведупре имелось четыре основных отдела и несколько вспомогательных отделений.

1–й отдел руководил войсковой разведкой; 4–й осуществлял контакты с аккредитованными в СССР иностранными военными и военно–морскими атташе; 2–й отдел был агентурным, строго говоря, только он был «добывающим», его сотрудники разными путями и методами добывали за рубежом военную информацию; 3–й отдел был «мозгом» Развед–упра – он систематизировал, обобщал и анализировал информацию, поступающую из 2–го отдела. Он же передавал туда задания высшего командования и Штаба РККА. Между двумя этими отделами всегда происходили трения и недоразумения. «Аналитики» почитали себя своего рода элитой. «Добытчики» обижались, мы, дескать, пашем, а вы пожинаете плоды чужого труда…

Артузов сократил аппарат Разведупра и перестроил его по образцу Иностранного отдела ГУГБ НКВД. Он создал два «добывающих» отдела, ведающих стратегической разведкой: 1–й занимался таковой в странах Запада, 2–й – Востока.

Определенным просчетом Артузова стала ликвидация бывшего 3–го, аналитического отдела. Такового в структуре ИНО не имелось, потому, видимо, он не сохранил его и в Разведупре. Позднее, во время Великой Отечественной войны, аналитическое подразделение во внешней разведке НКВД было создано, впоследствии оно развернулось в мощное управление, укомплектованное специалистами высшего класса, в том числе кандидатами и докторами наук в разных отраслях знания.

Сегодня мы полагаем, что в данном вопросе Артузов допустил просчет. Но его можно и понять с позиций того времени. Дело в том, что количество информации, поступавшей и в ИНО, и в РУ, тогда было неизмеримо меньшим, нежели в последующие годы. В ИНО ее вполне успевали обработать сами сотрудники – начальники отделений, начальник отдела и его заместители. Кроме того, в ЦК партии не очень–то одобряли, чтобы разведка сама что–то обобщала, анализировала, тем самым «навязывая» свое мнение директивным органам. Делать выводы и принимать решения по докладам разведки было прерогативой только Центрального Комитета партии и ее вождя.

Видимо, это соображение в какой–то степени давило на Артузова: он не забыл, как реагировал Сталин на его предупреждение по польскому вопросу. Кроме того, Артузов резонно полагал, что, хотя военная разведка теперь непосредственно подчинялась наркому обороны Ворошилову, ее информация по–прежнему поступала в Штаб РККА. А любой штаб – это прежде всего аналитический военный центр, ему и карты в руки.

Возможно, Берзин благодаря энергичной поддержке своего первого заместителя сохранил бы за собой пост начальника РУ, если бы в феврале 1935 года не очередной, очень серьезный провал в Копенгагене, который случился по вине видного разведчика Александра Улановского. Причем из–за него же за четыре года до того подобный провал имел место в Германии.

Во–первых, оказалось, что пятеро связников Улановско–го были коммунистами, несмотря на строгое указание новых агентов из числа членов компартии не заводить, завербованным ранее связи и знакомства прервать. Улановский эту порочную практику продолжал, скрыв от Центра, что все его новые связники – коммунисты. К тому же выяснилось, один из них оказался агентом полиции. Естественно, что конспиративная квартира Улановского, куда к нему поступала почта из Германии для последующей переправки в Москву, оказалась под наблюдением полиции.

Опять же, вопреки элементарным правилам конспирации, Улановский принимал на этой квартире завербованных иностранцев. Некоторые из них были на ней и арестованы в засаде. Но это еще полбеды. Дальше – хуже. В эту квартиру один за другим заявились три (!) резидента Разведупра по дороге домой, причем ни одному из них в Копенгагене делать было решительно нечего. Все они, как говорят в разведке, «сгорели».

Берзина в Москве тогда не было, и неприятная обязанность писать 16 марта 1935 года докладную записку наркому выпала на долю Артузова. В ней он, в частности, заметил: «Очевидно, обычай навещать всех своих друзей, как у себя на родине, поддается искоренению с большим трудом». И далее: «Наиболее характерным моментом во всем деле является то, что наши работники, неплохо работавшие в фашистской Германии, по прибытии в „нейтральную“ страну пренебрегли элементарными правилами конспирации». Хорошо хоть, отметил Артур Христианович, что, поскольку «никаких дел, направленных против интересов Дании, арестованные разоблачить не могут (таковых дел не было), то надо полагать, что датчане не найдут оснований для каких–либо претензий к советскому государству».

То, что записку подписал не Берзин, а его первый заместитель, Ворошилов использовал в своих интересах. Дело в том, что нарком обороны весьма ревниво относился к любому покушению на свой престиж, особенно со стороны ОГПУ—НКВД. Первый удар по его самолюбию был нанесен вождем, когда особые отделы были полностью выведены из–под контроля со стороны военного ведомства и целиком переданы в ОГПУ. Вряд ли ему было приятно, что теперь все ключевые посты в Разведупре (кроме должности начальника управления) заняли «пришельцы» из НКВД, в том числе и этот чересчур самостоятельный Артузов. Потому он и воспользовался подписью последнего под докладной, чтобы возложить главную вину за провал именно на него.

Вот что начертал «первый красный офицер» на докладной перед тем, как переслать ее Сталину: «Из этого сообщения (не очень внятного и наивного) видно, что наша зарубежная разведка все еще хромает на все четыре ноги. Мало что дал нам и т. Артузов в смысле улучшения этого серьезного дела. На днях доложу меры, принимаемые для избежания повторения подобных случаев».

Сталин, однако, разобрался в этом деле по–своему, не так, как рассчитывал Ворошилов. В апреле Ян Берзин был освобожден от должности начальника Разведупра и отправился за много тысяч километров от Москвы к новому месту службы – заместителем командующего ОКДВА (Особой Краснознаменной Дальневосточной армии) легендарного героя Гражданской войны Василия Константиновича Блюхера^{99}.

Тогда же заместитель наркома обороны и по совместительству начальник Политуправления РКК Ян Гамарник получил указание подобрать кандидатуру на пост начальника Разведупра – непременно из числа видных военных, имеющих хоть какой–то опыт разведывательной работы. 3 мая 1935 года Гамарник представил Сталину в качестве такого кандидата Семена Петровича Урицкого. На этой встрече, которая длилась два с половиной часа, присутствовал и Артузов.

Семену Петровичу Урицкому было тогда сорок лет. Он приходился родным племянником убитому в 1918 году террористом председателю Петрочека Моисею Урицкому. Племянник был старым членом партии, участвовал в мировой войне рядовым драгунского полка. В Гражданскую войну командовал кавалерийскими частями, закончил войну командиром бригады во Второй конной армии. По окончании войны учился в Военной академии РККА, затем два года находился на нелегальной работе в Германии и Чехословакии. Потом командовал дивизией и корпусом, был начальником штаба Ленинградского военного округа. Последняя должность – заместитель начальника Автоброневого управления РККА. Награжден двумя орденами Красного Знамени. Сталин кандидатуру Урицкого утвердил.

Малоизвестный факт: 16 мая 1935 года был подписан Советско–Чехословацкий договор о взаимопомощи. Это позволило фактически впервые (если не считать, разумеется, Монголии) начать сотрудничество, естественно, тайное, в области разведки с этой страной. В этой связи в том же 1935 году, летом, Прагу посетила делегация советской военной разведки во главе с А. Х. Артузовым. Тогда же особо доверительные отношения сложились с истинным патриотом и антифашистом полковником Франтишеком Моравецем.

Только трусостью и политической слепотой тогдашних руководителей страны при попустительстве «мюнхенцев» можно объяснить, что чехословацкая армия, одна из сильнейших в Европе, отлично вооруженная (заводы Чехословакии производили львиную долю тяжелого и иного вооружения в Европе, все это досталось Гитлеру), не оказала немцам ни малейшего сопротивления.

Осенью 1935 года постановлениями Центрального исполнительного комитета и Совета народных комиссаров СССР для командного, начальствующего и политического состава Вооруженных сил были установлены персональные воинские звания, для сотрудников органов госбезопасности и милиции – персональные специальные звания. Это сразу и значительно подняло авторитет кадровых военнослужащих и приравненных к ним сотрудников органов госбезопасности, их социальный статус, привнесло определенную стабильность и в прохождение службы, и в материальное обеспечение.

В Вооруженных силах знаками различия в петлицах по–прежнему остались квадраты–кубари, шпалы и ромбы. Знаки различия в НКВД первоначально были установлены в виде красных треугольников, серебряных и золотых звездочек и полосок в разных комбинациях. Разобраться в них было нелегко, что нередко приводило к нежелательным недоразумениям, особенно при общении с гражданскими лицами. В конце концов в НКВД ввели те же самые знаки различия, что и в Красной армии. Чтобы все–таки отличать чекистов от командиров Красной армии, для них установили дополнительные эмблемы на обоих рукавах выше локтя: овальные нашивки с изображением меча клинком вниз и скрещенных серпа и молота. Тогда же чекисты получили свои печально знаменитые фуражки с небесно–голубым верхом и краповым околышем.

В органах госбезопасности наличествовало столько же – числом десять – званий, что и в Красной армии на тот период^{100}, поэтому между ними легко было провести соответствие.

Звание сержанта госбезопасности^{101} соответствовало званию лейтенанта РККА (два кубаря в петлицах); младшего лейтенанта ГБ – старшего лейтенанта или политрука РККА (три кубаря); лейтенанта ГБ – капитана или старшего политрука РККА (одна шпала); старшего лейтенанта ГБ – майора или батальонного комиссара РККА (две шпалы); капитана ГБ – полковника или полкового комиссара РККА (три шпалы); майора ГБ – комбрига или бригадного комиссара РККА (один ромб); старшего майора ГБ – комдива и Для моряков, военных инженеров и техников, медиков, юристов, хозяйственно–административного состава были установлены персональные звания, например: капитан второго ранга, воентехник первого ранга, арминтендант, дивврач, военюрист и т. п. дивизионного комиссара ГБ (два ромба); комиссара ГБ третьего ранга – комкора и корпусного комиссара РККА (три ромба); комиссара ГБ второго ранга – командарма второго ранга и армейского комиссара второго ранга РККА (четыре ромба); комиссара ГБ первого ранга – командарма первого ранга и армейского комиссара первого ранга РККА (четыре ромба и звездочка золотого цвета).

Наконец, было установлено высшее воинское звание Маршал Советского Союза. Первыми советскими маршалами стали Климент Ворошилов, Семен Буденный, Василий Блюхер, Михаил Тухачевский и Александр Егоров. (Трое последних были расстреляны в годы Большого террора.)

Установлено было и высшее специальное звание генеральный комиссар государственной безопасности. Оно было приравнено к званию Маршала Советского Союза. Знаки отличия были одинаковыми – в петлицах большая шитая золотом звезда. Звание генерального комиссара ГБ было присвоено Генриху Ягоде. Звание генерального комиссара ГБ носили три наркома НКВД: Генрих Ягода, Николай Ежов и Лаврентий Берия. Все трое были расстреляны.

В Рабоче–крестьянской милиции специальные звания до звания старшего майора совпадали со званиями сотрудников госбезопасности (только с заменой слова «госбезопасности» на слово «милиции»). Но вместо комиссаров трех рангов звания в милиции были иные: инспектор милиции, директор милиции и главный директор милиции. Примечательно, что на должность начальника Главного управления Рабоче–крестьянской милиции всегда назначался кадровый чекист. В описываемое время начальником ГУРКМ являлся комиссар госбезопасности второго ранга Лев Бельский.

За всю историю существования спецзвания комиссар госбезопасности первого ранга оно было присвоено лишь девяти чекистам: Якову Агранову, Всеволоду Балицкому, Терентию Дерибасу, Георгию Прокофьеву, Станиславу Реденсу, Леониду Заковскому, Георгию Благонравову, Лаврентию Берии и Всеволоду Меркулову^{102}. Все они также были расстреляны^{103}.

Персональные звания – воинские и политсостава – были присвоены и сотрудникам Разведупра РККА. Семен Петрович Урицкий стал комкором, Артур Христианович Артузов, Отто Оттович Штейнбрюк, Федор Яковлевич Карин и Лев Николаевич Захаров (Мейер) – корпусными комиссарами, Александр Матвеевич Никонов – комдивом. Пришедшему несколько позднее в Разведупр Борису Игнатьевичу Гудзю было присвоено звание полкового комиссара.

Той же осенью была окончательно утверждена новая структура Разведупра РККА:

начальник управления – комкор Семен Урицкий; заместители начальника – корпусный комиссар Артур Артузов и комдив Александр Никонов;

помощники начальника – корпусный комиссар Лев Захаров (Мейер) и Александр Абрамов–Миров (без звания);

начальник 1–го (западного) отдела – корпусный комиссар Отто Штейнбрюк;

начальник 2–го (восточного) отдела – корпусный комиссар Федор Карин;

начальник 3–го отдела (военно–технической разведки) – комдив Оскар Стигга;

начальник 4–го отдела (военно–морской разведки) – капитан 2–го ранга М. Нефедов;

начальник 5–го отдела (разведотделы округов и флотов) – комбриг Василий Боговой;

начальник 6–го отдела (радиоразведка) – бригадный инженер Яков Файвуш;

начальник 7–го (дешифровального) отдела – полковник Павел Харкевич;

начальник 8–го отдела (военной цензуры) – дивизионный комиссар Павел Колосов (Заика);

начальник 9–го (монголо–синьцзянского) отдела – комбриг Владимир Панюков;

начальник 10–го отдела (спецтехники) – бригадный комиссар Александр Лозовский;

начальник 11–го отдела (внешних сношений) – комкор Анатолий Геккер, кавалер трех орденов Красного Знамени;

начальник 12–го (административного) отдела – майор А. Мартьянов;

начальник секретно–шифровального отделения – полковник Эдуард Озолин;

начальник отделения «А» (активные мероприятия, диверсии) – бригадный комиссар И. Туманян.

Несколько слов о новых руководителях, пришедших с Артузовым в военную разведку.

Особенно он любил, пожалуй, личность поистине легендарную и как оперативника–нелегала, и как одного из начальников спецслужбы Федора Карина («Джека»). Они знали друг друга много лет. Карин успешно работал с нелегальных позиций в Румынии, Австрии, Болгарии, Китае, США, Германии, Франции. Однажды, а может быть, и не раз, он выезжал за границу с подлинным паспортом и под фамилией швейцарского гражданина Фраучи, который сохранился у Артура Христиановича. В служебной характеристике Федора Яковлевича на 1933 год Артузов, как глава ИНО, писал: «Считаю тов. Карина в первом десятке лучших организаторов–разведчиков СССР».

Тридцатисемилетний к моменту перехода в Разведупр Отто Оттович Штейнбрюк, немец по национальности, когда–то был капитаном австрийской армии. Попал в русский плен. После Октября 1917 года вступил в коммунистическую партию. Затем участвовал в венгерской революции, после ее поражения больше года провел в тюрьме. Затем находился на нелегальной работе в Германии. С 1921 года в ВЧК, ведал разведкой по Германии.

Лев Николаевич Мейер–Захаров (настоящая фамилия Захаров) был членом партии с 1918–го и сотрудником ВЧК с 1919 года. Одно время – начальник Центральной школы ОГПУ, одновременно создатель и руководитель легендарной ЭПРОН (Экспедиции подводных работ особого назначения), также входившего тогда в систему ОГПУ—НКВД.

Таким образом, вместо одного «добывающего» отдела в структуре Разведупра стало шесть.

К сожалению, после присвоения персональных званий многие старожилы управления посчитали себя обиженными. И не без оснований. В самом деле: четыре бывших чекиста – Артузов, Захаров (Мейер), Штейнбрюк и Карин – получили звание, равное званию Урицкого. Только один «чистый» военный – герой Гражданской войны Геккер тоже получил три ромба в петлицы. Также военный, заместитель Урицкого Никонов получил звание только комдива – меньшее, чем помощник начальника Захаров (Мейер) и два начальника отделений – Штейнбрюк и Карин.

Кому какое звание присвоить – зависело прежде всего от наркома Ворошилова. Не исключено, что столь хитроумным ходом он намеревался обострить отношения между ветеранами и «варягами» Разведупра.

Артузову до этих переживаний особого дела не было. Лично для него после присвоения звания изменилось только одно: в ИНО к нему сотрудники обращались, как правило, по имени–отчеству – Артур Христианович. Иногда, сугубо официально или на партийных собраниях – товарищ Артузов. Теперь же, каждое утро, когда он уходил в «шоколадный домик», дежурный по Разведупру при докладе обращался только так: «Товарищ корпусный комиссар…»

Важнее этих мелочей было главное – работа. А работать приходилось много. Фактически руководство стратегической военной разведкой легло на его плечи. В этом отношении официальное название его должности – заместитель начальника управления – никак не отражало его реальную роль и обязанности.

Между тем в личной жизни Артузова произошло событие, которое в дореволюционной беллетристике принято было называть роковым. Он влюбился, вернее – полюбил, второй раз в жизни, и, как это бывает у мужчин старше сорока, пылко, безоглядно и непреодолимо.

Первая жена Артузова Лидия Дмитриевна Слугина была человеком прекрасной души. В голодные годы она подобрала на одном из московских вокзалов девочку–беспризорницу, то ли сироту, то ли просто брошенную родителями, привела домой, вымыла, накормила, переодела во все чистенькое (старую одежонку пришлось просто сжечь), да… так и оставила в семье с полного согласия мужа. Дескать, где кормим троих, там и для четвертого миска супа найдется. Галя росла вместе с другими детьми как родная и покинула дом фактически приемных родителей (формально ее не удочеряли, впрочем, и сами Артур Христианович и Лидия Дмитриевна жили не расписываясь, в те годы гражданский брак являлся обычным явлением), только когда вышла замуж.

И вот нежданная, негаданная последняя любовь.

Инне Михайловне было тогда тридцать с небольшим, была скорее просто миловидной, чем красивой, но обладала тем неуловимым женским шармом, который привлекает мужчин сильнее и привязывает прочнее самых колдовских чар. Артузов стал ее третьим мужем. Первым был крупный советский работник Иван Иванович Межлаук, в ту пору член ЦИК СССР, секретарь Совета труда и обороны (СТО) и заместитель управделами Совнаркома СССР^{104}.

С Межлауком Инна Михайловна прожила десять лет. После развода вышла замуж за Григория Самойловича Тылиса, с которым Артузов был хорошо знаком по службе. Тылис работал в системе внешней торговли, последние годы являлся заместителем уполномоченного Всесоюзной торговой палаты в Париже и часто выезжал за границу. Нередко он под псевдонимом Нора выполнял конфиденциальные поручения Артузова по линии ИНО, а затем Разведупра. Отношения между ними были взаимоуважительными, даже дружескими. Тылис и познакомил Артузова с женой.

Инна Михайловна с первого взгляда влюбилась в Артура Христиановича. Ситуация была тяжелой, все четыре стороны двойной семейной драмы долго мучились, пока не стало очевидно, что поправить ничего нельзя, реку вспять не повернешь. Через два года произошел двойной развод. И Григорий Самойлович, и Лидия Дмитриевна, люди интеллигентные и порядочные, не позволили себе поливать грязью «соперницу» и «соперника».

Уже много лет спустя, на допросе в УГБ СССР Лидия Дмитриевна, даже не зная, по какому поводу ее туда пригласили, твердо заявила: «Я знала Артура Христиановича как человека, преданного Советской власти, и не знаю, почему его арестовали. Никогда ничего антисоветского я в нем не видела».

Артузов оставил семье большую квартиру в Милютин–ском переулке и перебрался, взяв с собой минимум личных вещей, в двухкомнатную квартирку Инны Михайловны по 3–й Тверской–Ямской улице, дом 21/23.

Квартирный вопрос был в Москве (и остается по сей день) сущим проклятием для подавляющей части населения. Массовое жилищное строительство тогда в Москве еще не велось. Рассчитывать на получение второй квартиры от НКВД не приходилось, а просить в Разведупре, где жилья по многу лет дожидались десятки ветеранов управления, Артузову просто совесть не позволяла. Надеялся, что рано или поздно удастся совершить всех устраивающий сложный размен. А пока условились, что одна комната на 3–й Тверской–Ямской принадлежит Тылису, вторая – Инне Михайловне с Артузовым. Какое–то время это их устраивало, поскольку Тылис большую часть времени проводил за рубежом.

К сожалению, у Инны Михайловны обнаружилось редкое заболевание позвоночника, которое тогда умели лечить каким–то «радиометодом» только во Франции.

Дело оставалось за малым: разрешением на загранпоездку (свободный выезд за рубеж был уже давно отменен). Комиссию по выездам в ЦК ВКП(б) возглавлял (наряду с другими должностями) Николай Иванович Ежов, с которым Артузов уже был знаком по службе в ИНО, поскольку именно он с некоторых пор курировал в Центральном Комитете ОГПУ—НКВД.

Маленький синеглазый человечек в неизменной косоворотке и помятом сереньком пиджачке встретил Артузова приветливо, проявил чуткость, расспросил, каким заболеванием страдает Инна Михайловна, искренне посочувствовал, осведомился, чем может помочь. Без проволочек подписал разрешение Инне Михайловне на поездку во Францию для лечения, распорядился также, чтобы ей позволили обменять какое–то количество рублей на франки.

В непринужденном разговоре выяснилось, что у Артузова и Ежова, кроме, разумеется, причастности к спецслужбам, есть два общих увлечения. Первое – Ежов хоть имел лишь «незаконченное низшее» образование, был, как и Ар–тузов, страстным любителем чтения, за что в молодости заслужил у друзей прозвище Колька Книжник. Второе – он, как и Артузов, любил петь, обладал чистым, хоть и не сильным, лирическим, так называемым русским тенором.

Кабинет Ежова Артузов покидал совершенно очарованный секретарем ЦК. Невольно сравнивал его с грубым, порой хамоватым Ягодой. Сравнение было не в пользу Генриха Григорьевича. Правда, надо отдать должное и наркому – он никогда не отказывал сотрудникам в решении каких–либо проблем, несмотря на личное к ним отношение. Ему нравилась репутация «отца–благодетеля». Вот и Артузову он помог в свое время с приобретением дефицитных пиломатериалов, когда тот строил дачку на хуторе Решетниково близ станции Одинцово.

…Не только Артузов, никто тогда не разглядел в милом, приятном во всех отношениях человеке зловещие черты «кровавого карлика Тьера», как окрестила его позднее сотрудница ИНО Раиса Соболь, сама «хватившая» лагерей и ставшая после освобождения известной писательницей Ириной Гуро. Нет, один человек разглядел – Сталин. И не ошибся.

Инна Михайловна дважды съездила в Париж. Подлечилась, поправила здоровье. Правда, ненадолго. Впрочем, это уже не имело значения…

Как и в Иностранном отделе ГУГБ НКВД, в Разведупре РККА тоже имелись свои «великие нелегалы». В том числе и ставшие знаменитыми, Героями Советского Союза. Некоторых из них удостоили спустя полвека звания и Героя Российской Федерации, как Яна Петровича Черняка.

Артузов командировал его за рубеж в 1935 году, и на протяжении двенадцати лет Черняк возглавлял крупнейшую агентурную сеть, охватывавшую несколько стран Европы. Агенты Черняка, да и сам он, успешно занимались сбором военно–технической информации, в том числе по радиолокации, средствам связи, ядерным программам. Я. П. Черняк скончался в 1995 году в госпитале, где ему всего за неделю до этого вручили Золотую Звезду.

Принял Артузов в штат Разведупра и Хаджи–Умара Мам–сурова (Ксанти), впоследствии ставшего одной из самых ярких, легендарных фигур военной разведки. Мамсуров отличился еще в Испании, был начальником отделений и отделов в центральном аппарате Разведупра. Во время Великой Отечественной войны командовал дивизией, корпусом, армией, был заместителем по разведке начальника Центрального штаба партизанского движения. Последние двенадцать лет жизни Мамсуров – заместитель начальника Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных сил СССР, генерал–полковник, Герой Советского Союза. А первым разглядел выдающиеся способности Мамсурова Артузов.

В октябре 1935 года Артузову позвонили из Отдела международных связей и порекомендовали познакомиться с одним венгром – тем самым! – на предмет, ну, ясно для чего – дальнейшего сотрудничества с Разведупром. Встреча состоялась на одной из конспиративных квартир управления. Артур Христианович не мог скрыть удивления, даже некоторого разочарования. Перед ним стоял невысокий, плотненький человек, круглоголовый, уже начавший лысеть, хотя на вид ему было лет тридцать с небольшим, в больших круглых очках. За толстыми стеклами поблескивали живые, тоже округлые глазки. Рукопожатие было мягким, похоже, он никогда не занимался физическим трудом. От всего его облика так и веяло чем–то домашним, уютным. Менее всего он походил на разведчика–нелегала.

Между тем, Артуру Христиановичу это было известно, за этим миролюбивым, безобидным человеком уже охотилась, и не без основания, полиция двух стран – Венгрии и Германии.

Шандор Радо родился в Будапеште, окончил гимназию и тут же был мобилизован. Поскольку у него имелся аттестат зрелости, его направили в офицерскую школу крепостной артиллерии. Венгерская буржуазная революция застала его в чине офицера артиллерийского полка. После образования в стране Советской республики он участвовал в жестоких боях в рядах ее Красной армии. Когда Венгерская республика пала, эмигрировал в Австрию.

Здесь он учится в Венском университете и одновременно работает в подполье по заданиям Коминтерна. В 1921 году

Радо в Москве – участвует в работе III конгресса Коминтерна. Затем – Германия, Лейпциг. Радо участвует в подготовке вооруженного восстания, намеченного на октябрь 1923 года. Из этого разработанного в Москве, достаточно авантюрного плана ничего не вышло, а вооруженное выступление в Гамбурге под руководством Эрнста Тельмана жестоко подавлено. Над Радо, как и над всеми руководителями несостоявшегося восстания, нависла реальная угроза расправы без суда. По настоянию руководства Германской компартии он приезжает в Москву, пережидает здесь год, затем возвращается в Германию. Радо – высококвалифицированный картограф, поэтому для прикрытия революционной работы и заработка основывает агентство «Пресс–Гео–графи». В 1933 году к власти в Германии приходят нацисты. Радо перебирается в Париж, где также открывает информационное агентство с географическим уклоном «Инпресс».

И вот Шандор Радо снова в Москве. Официально – как специалист, по приглашению редакции «Большого советского атласа».

После продолжительной беседы с Радо Артузов убедился, что рекомендация ОМС имела под собой полное основание. Он предложил венгру стать разведчиком–нелегалом Развед–упра, и тот без колебаний согласился.

Напутствовали Шандора Радо (получившего оперативный псевдоним Дора) перед отъездом в долгую командировку начальник управления и его заместитель. Сам он, отдавая впоследствии должное прозорливости руководителей советской разведки, писал: «Из дальнейшей беседы с Урицким и Артузовым мне стало понятно, что в будущем они видят наибольшую угрозу со стороны нацистской Германии и фашистской Италии: оба государства усиленно перевооружаются, разжигают в народе дух реваншизма, ведут яростную милитаристскую и антикоммунистическую пропаганду. Возможно, что агрессивные державы в случае войны станут главными противниками Советского Союза. Поэтому необходимо внимательно следить за всеми их действиями на международной арене и заблаговременно раскрывать тайные планы фашистских правителей.

Моя задача как разведчика будет состоять именно в этом».

Уже в декабре того же 1935 года Радо вместе с женой и сыном выехал в Париж, а в мае 1936 года основал в Швейцарии акционерное общество «Геопресс» с центром в Женеве, где в качестве резидента–нелегала организовал сбор информации по Германии и Италии.

Особую роль группа Доры, получившая в германских спецслужбах название «Красная тройка», сыграла в годы войны. В ее сети действовал поразительный информатор–инициативщик Рудольф Ресслер (псевдоним Люси). Бывший доброволец германской армии в годы мировой войны, он стал ярым и убежденным врагом милитаризма, а затем и фашизма. У Люси было несколько друзей в высших военных кругах гитлеровской Германии, таких же антифашистов, как и он сам. От них он получал ценнейшую информацию, которую передавал резидентуре военной разведки СССР (и союзникам, если эти сведения касались их) в тот же день, когда важные решения принимались командованием вермахта и ставкой Гитлера^{105}.

Артузова тревожили не только Германия и Италия на Западе, но и милитаристская Япония на Востоке. Его ближайший сотрудник и друг Федор Карин еще в 20–е годы добыл план японских милитаристов по скорому вооруженному проникновению на территорию Азиатского континента.

В Японии с подлинными аккредитациями крупной немецкой газеты уже действовал выдающийся советский разведчик Рихард Зорге (Рамзай). Он поставлял ценнейшую информацию. Артузов более всего боялся потерять его. А Зорге действительно висел на волоске. Пришедшие к власти в Германии нацисты, видимо, не успели достаточно основательно изучить картотеку старой политической полиции, предшественницы гестапо. Иначе бы они нашли компрометирующие материалы о Зорге – коммунисте, антифашисте, работнике (до перехода в разведку) аппарата ИККИ. Надо было разработать меры для упрочения положения разведчика в глазах сотрудников посольства Германии в Японии, тем более что среди них имелись и опытные разведчики, и контрразведчики. Артузов передал Зорге краткие, но достаточно обоснованные рекомендации. Суть их сводилась к предписанию вести себя как положено истинному нацисту, принимать активное участие в работе организации НСДАП германской колонии в Токио. Возможно, благодаря исполнению этих советов Зорге длительное время удавалось избегать провала. Примечательно, что изобличили Зорге не гестаповские ищейки, а японские контрразведчики, причем не по его вине^{106}.

Может сложиться впечатление – от подробных описаний той же операции «Трест», – что главное внимание Артузова всегда было привлечено к спецслужбам западных стран и антисоветским белогвардейским организациям. Это, конечно, не так. Милитаристская Япония уже в конце 20–х годов получила статус «основного противника» на Востоке. Пристальное внимание обеих советских разведок и Коминтерна было обращено и на Китай, вечно раздираемый междоусобицами и гражданскими войнами. (Обратим внимание, что свою плодотворную многолетнюю деятельность разведчика Рихард Зорге начал именно в Китае.)

Несколько ссылок на документы. 14 января 1934 года заместитель председателя ОГПУ Яков Агранов и начальник ИНО Артур Артузов направили секретарю ЦК ВКП(б) Иосифу Сталину перевод с японского статьи из секретного (военно–технического ежемесячника) журнала японского Генштаба о состоянии войск некоторых стран, в том числе… Красной армии! Этот раздел показывал степень информированности японцев в этом важном вопросе.

15 марта того же года Артузов направил Сталину за № 50293 совершенно секретное изложение доклада японского капитана Танака Макото, производившего обследование стратегически важной восточной линии КВЖД – Китайской Восточной железной дороги.

Ряд материалов, добытый разведчиками Артузова, поступил к Сталину за подписями Ягоды, его заместителей Агранова и Прокофьева, позднее из Разведупра за подписями Берзина и Урицкого.

…По Германии успешно работал еще один агент Развед–упра – Рудольф Гернштадт, профессиональный, высококвалифицированный журналист. В 1933 году он был корреспондентом немецкой газеты в Москве. По указанию руководства публиковал в Германии злобные антисоветские статьи, что позволило вместе с другими четырьмя журналистами «выслать» его из СССР. Это было прекрасное прикрытие. Вместе с Гернштадтом (псевдоним Арвид) много лет работала также журналистка, бывшая одно время его гражданской женой, ныне широко известная Ильза Штебе (Альта). Именно Альта завербовала крупного нацистского дипломата, советника посольства Германии в Варшаве Рудольфа фон Шелиа (псевдоним Ариец). От группы Арвида– Штебе (в нее входило еще несколько человек) в Центр на протяжении многих лет поступала информация первостепенной политической и военной важности^{107}.

…Однажды, летом 1935 года, вечером Артузова срочно вызвали в Кремль. Это произошло, когда он с минуты на минуту ждал прихода гостя – известного чтеца–декламатора Владимира Яхонтова. Артист хотел показать своему другу новую работу – программу по стихотворениям Маяковского^{108}. Попросив Инну Михайловну, чтобы она извинилась перед Яхонтовым и предложила ему подождать, он быстро сбежал по лестнице, сел в поджидавшую его машину, сказав шоферу:

– К Боровицким воротам.

Артузов знал, что в Кремле идет совещание начальников управлений наркомата и командующих войсками военных округов. Но ведь там присутствует Урицкий, он располагает необходимыми материалами. Что же требуется от него? Возможно, Семену Петровичу необходима какая–нибудь справка? Нет, скорее всего, речь пойдет о задании.

Когда Артузов вошел в большой кабинет, где проходило совещание, с докладом перед собравшимися выступал начальник Автобронетанкового управления РККА Иннокентий Халепский^{109}. Сев на свободное место рядом с Урицким, Артузов стал внимательно слушать выступавшего. Начальник был молод, влюблен в свой род войск, потому говорил увлеченно, с удовольствием приводил тактико–технические данные танков, хвалил удачные конструкции.

Когда он закончил, Сталин задал вопрос:

– Какие вам известны танковые новинки на Западе или Востоке?

Халепский веско сказал:

– Я считаю, что наши танки – последнее слово техники и военной мысли. (Это полностью соответствовало действительности. – Т. Г.)

– Понятно. А все же?

– Товарищ Сталин, я не располагаю на этот счет необходимыми данными и не готов сейчас дать исчерпывающие объяснения.

– Честный ответ. Что ж, послушаем, что нам скажет Раз–ведупр.

Поднялся с места Урицкий, недавний заместитель Ха–лепского.

– У нас имеется информация из Берлина. Немцы создали новый танк. Известно наименование – Т–111. Но тактико–технические данные танка нами пока не установлены.

Сталин обратился к Артузову:

– В бытность работы товарища Артузова в НКВД я читал его донесение о проекте нового немецкого танка, видимо, Т–111. Помнится, там сообщалось, что эта машина будет якобы лучше нашего танка БТ^{110}. Я не ошибаюсь?

Вопрос был риторическим. Товарищ Сталин, разумеется, никогда не ошибался. Сейчас, правда, в этом многие сомневаются, но уж то, что он никогда ничего не забывал, сомнению не подлежит.

Артузов встал, ничуть не удивившись, что секретарь ЦК помнит его давнее донесение. Об уникальной памяти вождя он знал не понаслышке.

– Нет, не ошибаетесь, товарищ Сталин. В новом донесении речь идет именно об этой машине, уже запущенной в небольшую опытную серию.

Сталин твердо сказал:

– Нам крайне важно иметь чертежи этого танка или хотя бы толковое описание его. И разумеется, тактико–технические данные: вес, проходимость, мощность двигателя, толщину и качество брони, вооружение. Мы не имеем права отставать от капиталистических стран, в танках особенно. Будущая война будет войной моторов.

Урицкий осторожно заметил:

– Немцы умеют скрывать свои секреты, товарищ Сталин.

Секретарь ЦК повернулся в сторону заместителя начальника Разведупра, явно ожидая, что скажет тот. Артур Христианович это понял и быстро перебрал в памяти свои зарубежные связи, в том числе в нейтральных странах, прикидывая, кто может скорее добыть сведения о танке. Хоть и пунктиром, но вырисовывалась тоненькая линия. Он встал и заявил, тщательно взвешивая каждое слово:

– Подтверждаю мнение товарища Урицкого, что немцы умеют хранить свои секреты. Но и мы умеем такие секреты добывать. В принципе достать такие данные возможно.

Сталин задал новый вопрос:

– На каком же принципе базируется ваше утверждение?

– Под принципом я имел в виду продажность, свойственную многим в капиталистических странах. В принципе там все можно купить. Операцию по добыче данных о танке я построил бы именно на этом принципе, как на самом реальном, быстром, а потому и результативном.

– Так, может, ты и готовый танк привезешь?! – не удержался и бросил с места командующий войсками Белорусского военного округа Иероним Уборевич.

По рядам прокатился легкий смешок, улыбнулся едва заметно в усы и Сталин. Видимо, многие из присутствующих восприняли заявление Артузова как совершенно утопическое.

Артур Христианович, однако, и бровью не повел. Ответил невозмутимо:

– Разум – титан, если поможет, да немного денег в твердой валюте, если Наркомфин отпустит, да немножечко везения… Тогда и танк можно предоставить в распоряжение наших специалистов.

Артузов имел все основания заявлять со столь высокой степенью уверенности. Всего несколько лет назад из США был вывезен под видом «сельскохозяйственного трактора» опытный танк знаменитого американского конструктора Дж. У. Кристи, намного опередившего свое время. Пришлось только снять с «трактора» вращающуюся башню и, разумеется, вооружение.

Сталин пристально посмотрел на Артузова и негромко, но внушительно произнес:

– Уверенность товарища Артузова дает нам основания поручить Разведупру добыть необходимые сведения о танке. Конкретную ответственность, полагаю, следует возложить на него же.

…Когда Артузов вернулся домой, Инна Михайловна уже спала. Только на кухне за стаканом остывшего чая его поджидал Владимир Яхонтов. Словно ничего особенного не произошло, оторвавшись от книги, спросил деловито:

– Так будешь Маяковского слушать?

– Буду, непременно буду, – ответил Артузов, – вот только чайник подогрею.

И он зажег конфорку газовой плиты… Через два месяца после совещания в Кремле прототип немецкого танка Т–111 стоял на подмосковном танковом полигоне. Артузов имел полное моральное право гордиться тем, что быстро выполнил задание Сталина. Новые дела скоро завладели его мыслями. Однако спустя некоторое время ему напомнили о танке.

…На прием к Артузову явился видный военный инженер. Долго осматривался, потом пригладил волосы. Артузов вытащил карманные часы, мельком взглянул на циферблат. Военинженер правильно понял намек, пора, дескать, начать разговор.

– Собственно говоря, товарищ корпусный комиссар, – сказал он, – я пришел, чтобы поблагодарить вас и ваше ведомство за танк Т–111 и сообщить о результатах испытаний.

– Слушаю вас, – оживился Артузов, – это в высшей степени интересно и важно.

– Как раз особого интереса для нас танк и не представляет, – неожиданно возразил инженер. – Обычный танк. Броня не ахти какая, да и ходовые качества оставляют желать лучшего. Пушка неплохая, тридцатисемимиллиметровая, два пулемета… Словом, наши нынешние машины лучше, а проектируемые и подавно.

– Стреляли по нему?

– Не то слово… Наша танковая пушка, калибром сорок пять миллиметров, его изрешетила.

– Снаряды, значит, берут?

– На нормальной для танкового боя дистанции берут.

– Понятно. Значит, у немецких танкостроителей нам перенимать нечего. А вы пробовали из него стрелять по нашему БТ?

И тут выяснилось, что этого не только не было сделано, но никто и не собирался проводить такие испытания. Зачем, мол?

– Я бы на вашем месте все же попросил бы несколько наших танков. Для чего? Чтобы испытать силу его огня. Вы сами заметили мимоходом, что у него неплохая пушка, хоть и меньшего калибра, чем у БТ.

Военинженер начал сердиться:

– Простите, товарищ корпусный комиссар. Что же вы теперь прикажете делать? Усилить бронезащиту нашего танка, а заодно поставить на него восьмидесятимиллиметровое орудие.

– Не исключаю.

– Еще раз простите, но вы, очевидно, сильны в своем деле, но не в броне.

– Нет, не прощаю. В броне как раз и разбираюсь и всегда разберусь. У меня диплом инженера–металлурга и некоторый стаж работы в бюро, видимо, известного вам профессора Грум–Гржимайло.

Военинженер замер. Потом откашлялся нервно и уже на пониженных тонах стал рассуждать:

– Не всунешь же в танк восьмидесятимиллиметровку. Одно противооткатное устройство займет всю полезную площадь. Увеличится вес, потребуется более мощный двигатель, возрастут размеры танка, а это уже мишень на поле боя.

Артузов возразил:

– Оставим это дело конструкторской мысли. Знаю одно: огневая мощь нашего танка должна превышать огневую мощь любого танка в мире. Я не вижу облегчения от сознания того, что наш танк легко пробивает немецкий, если тот, будучи как танк хуже, может своим орудием поразить наш танк. Не знаю, за счет чего можно достигнуть огневого преимущества, тут уж артиллеристы пусть подумают, но знаю одно: вы успокоились и расхаяли немецкий танк. На вашем месте я повел бы себя не как взрослый человек, которому всегда все заранее ясно, а как ребенок, которому охота все развинтить, до всего докопаться. Иначе стоило ли нам рисковать, добывая новейший немецкий танк?

Военинженер притих, склонил голову, видно было, что он переживал урок, преподанный разведчиком. Потом поднял голову и твердо произнес:

– Спасибо, товарищ корпусный комиссар. Заронили хорошие мысли. Выходит, нам следует еще ох как поворочать камни.

– Совершенно верно.

Военинженер встал, улыбнулся признательно:

– Рад был познакомиться с вами, товарищ инженер–металлург. Нам остается одно – шагать в ногу со временем.

– А лучше – опережать время. В военном деле это очень важно…

Простились они вполне довольные друг другом. Военин–женер, конечно, и не догадывался, сколько нежданных воспоминаний разворошил этот разговор в душе корпусного комиссара. Дело в том, что Артузов всю жизнь не переставал грустить по своей несостоявшейся, так хорошо начинавшейся гражданской профессии. Когда–то, году в восемнадцатом, он думал, что вот очень скоро враги будут разбиты, во всем мире победит пролетарская революция. Отпадет надобность в армии, ЧК, трибуналах, прочих правоохранительных органах. Из всей рабоче–крестьянской милиции придется сохранить разве что регулировщиков уличного движения.

В письме к Грум–Гржимайло в конце 1923 года он писал с нескрываемой грустью: «Очень рад, что Вы с обычной энергией и воодушевлением по–прежнему заняты любимым делом. Жалею, что никак не удается вернуться от административной деятельности к технической, куда меня неизменно и постоянно тянет».

…Прошло несколько недель, и Артузову стало известно, что в одном из артиллерийских конструкторских бюро начата работа над созданием новой, более мощной танковой пушки.

Прогноз Артузова о будущем танков оказался верным. На лучшем в годы Второй мировой войны среднем танке Т–34 стояли пушки калибром уже в 76 и 85 миллиметров, а на тяжелом танке ИС–2 орудие калибром в 122 миллиметра!

…Еще работая в ОГПУ—НКВД, Артузов стал намечать меры по решительной борьбе с японской разведкой. В первую очередь надо было парализовать подрывную деятельность японского военного атташата в Москве и по возможности через него же войти в курс стратегических планов японского Генерального штаба. Вторая задача, стоявшая перед Артузовым, заключалась в том, чтобы активными действиями воспрепятствовать ведению разведки со стороны Японии на советском Дальнем Востоке, «закрыв на замок» государственную границу СССР. Для этого, в свою очередь, нужно было усилить разведывательную работу в Маньчжурии.

На примете у Артузова были молодые толковые люди, по сути, его ученики, уже прошедшие хорошую школу в КРО. В подборе кадров он руководствовался железным правилом: хороший контрразведчик становился и прекрасным разведчиком. Сотрудники Артузова, успешно поработавшие в контрразведывательном отделе, гораздо легче внедрялись во вражеские зарубежные разведцентры, полицию, жандармерию, правительственные учреждения, реже терпели неудачи, нежели те, кто не обладал опытом ведения контрразведки. Артузов виртуозно владел методом внедрения в антисоветские зарубежные центры искусно подобранных сотрудников и патриотически настроенных людей – добровольных помощников чекистов.

Изучая материалы о японской разведке, Артузов исподволь подыскивал людей, способных выполнить задачи. У него подобрались хорошие помощники, имевшие солидный опыт контрразведывательной работы, в том числе и против японской агентуры в СССР.

Вскоре пришел и первый успех.

…С некоторых пор чекисты заинтересовались личностями двух японских офицеров, работавших в Москве: Камацубара и Миямото. Оба они, как было установлено, занимались военным шпионажем. Но наблюдение установило и другое: офицеры усердно предавались также пьянству, разврату и стяжательству. В конечном счете у них вырос такой хвост недопустимых, с точки зрения любого начальства, компрометирующих проступков, что они были согласны на все, лишь бы сомнительная слава о их московских «подвигах» не докатилась до Токио. Этим и воспользовались чекисты. Так, однажды Камацубара настолько напился вместе с любовницей, что потерял ключи от сейфа в кабинете своей квартиры…

В результате кропотливой настойчивой работы чекистов советское правительство было полностью в курсе захватнических замыслов японских милитаристов на Дальнем Востоке. Позднее в советских газетах были опубликованы материалы, неопровержимо изобличающие перед всем миром агрессивный курс тогдашнего милитаристского правительства Японии.

Однажды Артузову позвонил Гудзь и попросил разрешения зайти к нему.

– Конечно, заходите, – ответил Артур Христианович.

Бориса Гудзя он помнил еще юношей. Его отец, агроном Игнатий Гудзь, принимал участие в революционном движении на Херсонщине с 1892 года. Борис был когда–то студентом Горной академии, служил в Красной армии. В ВЧК он пришел по рекомендации старого профессионального революционера Александра Дмитриевича Цюрупы, заместителя Ленина по Совнаркому. Гудзь долгое время работал в КРО под началом Пузицкого и Стырне, принимал участие в операции «Трест», проявил себя хорошим, инициативным сотрудником. Несмотря на большую занятость, сумел заочно окончить двухгодичный философский курс при Институте красной профессуры. Сослуживцы–коммунисты избирали его секретарем партийной организации Контрразведывательного и Особого отделов.

Как талантливого разведчика знал Артузов и близкого друга Гудзя – такого же молодого Александра Агаянца.

В ноябре 1931 года неожиданно для многих начальником Особого отдела был назначен украинский чекист Израиль Леплевский.

Борис Игнатьевич рассказывал автору: «Когда стало известно, что к нам на отдел переводится с Украины Леплев–ский, я понял, что надо спешно уходить. У Леплевского была прочная репутация великого мастера в соответствии со своей фамилией лепить липовые дела. Я заниматься подобными мерзостями не намеревался. Нас в КРО Артузов не так воспитывал. Тогда я и Саша Агаянц немедленно подали рапорты, чтобы нас послали работать в Сибирь».

В то время на советском Дальнем Востоке проводилась частичная реорганизация государственного управления, произошли изменения в территориальном делении. Был организован Восточно–Сибирский край с центром в Иркутске. В крае создавался и аппарат ОГПУ. Опытных чекистов там, конечно, не хватало. Гудзь и Агаянц решили добровольно поехать в Сибирь. Их просьбу удовлетворили. Вот Борис и Александр и надумали зайти к своему давнему наставнику, чтобы заручиться его советами и поддержкой перед отъездом в далекий Иркутск.

Разговор затянулся. Артузов, конечно, не ограничился общими добрыми напутствиями, пожеланиями. Он обстоятельно охарактеризовал им политику Японии по отношению к Советскому Союзу и Китаю, состояние и методы работы японской разведки, для должной ориентации ознакомил Гудзя и Агаянца с пресловутым планом полковника Андо по углублению японской экспансии на Азиатском континенте, другими документами противника.

Уже перед уходом Гудзь спросил:

– Артур Христианович, как вы считаете, стоит ли нам в Забайкалье легендировать антисоветскую организацию по модели «Треста» или это всего лишь старая история?

– А почему бы и нет? – вопросом на вопрос ответил Ар–тузов. И добавил: – Мне кажется, что в идее «Треста» остались неисчерпанными многие потенциальные возможности. Тут дело не в самой модели как таковой, хотя она и превосходна, а в вашем оперативном мастерстве, если хотите, артистизме исполнителей главных ролей, в точном учете психологии противника, местных условий. – Он рассмеялся. – Я понимаю, к чему вы клоните, Борис Игнатьевич. Хотите создать свой маленький «Трест»? Что ж, благословляю. Только не копируйте слепо, вносите новое, свое, учитывающее специфику местных обстоятельств.

Гудзь и Агаянц уехали в Иркутск и приступили к работе. А вскоре иркутские чекисты сумели организовать «маленький „Трест“»…

…Политические репрессии (или, если угодно, репрессии по политическим мотивам) в советской России, а затем Советском Союзе не прекращались никогда, с первого и до последнего дня существования нашего государства. Применение силы в случае необходимости для защиты своего народа, населения, отдельных граждан, отправления правопорядка и правосудия – атрибут, неотъемлемое свойство и обязанность любого государства. Отрицать правомерность применения силы вообще столь же нелепо, как отрицать закономерность смен времен года. Проблема заключается в другом: насколько обоснованно государство этим правом пользуется.

Слово «репрессии» в нашей стране приобрело особое значение. В современном языке оно не ассоциируется с применением государством силы по какому–либо поводу и по отношению к кому–либо в соответствии с законом, интересами общества, правами человека, нормами морали, нравственности, справедливости.

Репрессии в нашей стране отвечали этим требованиям в степени самой незначительной. На определенном временном отрезке перестали соответствовать вовсе (за исключением разве что осуждения виновных в совершении особо тяжких, чисто уголовных преступлений).

1936 год стал тем рубежом, когда репрессии по отношению к населению собственной страны из просто репрессий переросли в Большой террор. Именно Тридцать Шестой стал прелюдией к Тридцать Седьмому, ставшему понятием собирательным, хотя аресты и казни продолжались и в Тридцать Восьмом, и в Тридцать Девятом, и в Сороковые, и в Пятидесятые…

У автора нет возможности высказать и аргументировать свою точку зрения по данному вопросу, он вынужден просто излагать ход событий применительно к жизненной трагедии своего героя.

Несомненно одно – именно летом 1936 года Сталин начинает планомерно и неотступно чистку высшего эшелона партии (в первую очередь «старых соратников великого Ленина»), НКВД, Красной армии. Чрезвычайно важно для него было не только физически уничтожить этих людей, но и скомпрометировать их в глазах рядовых членов ВКП(б), народа, в какой–то степени – мировой общественности (хотя с мнением последней он никогда особенно не считался). Потому и решил начать с процессов открытых. Таковых, «московских», было три. О некоторых закрытых процессах, в том числе над семью высшими военачальниками, были краткие уведомления в печати. Потом и этого делать не стали. Просто–напросто куда–то исчезали портреты некоторых членов Политбюро или какой–то нарком не выходил на работу…

Первый московский процесс по делу Объединенного троцкистско–зиновьевского центра открылся 19 августа 1936 года в Октябрьском зале Дома союзов. Перед Военной коллегией Верховного суда СССР под председательством армвоенюриста Василия Ульриха при государственном обвинителе прокуроре СССР Андрее Вышинском предстало шестнадцать человек, в том числе Лев Борисович Каменев, Григорий Евсеевич Зиновьев, близкий сподвижник Троцкого по военным годам герой Гражданской войны Иван Никитович Смирнов, еще тринадцать менее известных фигурантов. В ходе скоротечного процесса все они признались в совершении ужасных преступлений, все были приговорены за измену и террористическую деятельность к смертной казни и в ту же ночь расстреляны.

Подготовкой и обработкой будущих подсудимых к открытому процессу под личным руководством Ягоды занималась группа тщательно отобранных им сотрудников из разных отделов ГУГБ (автор напоминает, что специализированного следственного подразделения тогда в системе еще не существовало).

Но Ягода вовсе не являлся первым лицом в этой акции. Настоящим распорядителем готовящегося спектакля был Николай Ежов – по еще одной своей малоизвестной должности. 15 мая 1935 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло секретное постановление о создании Особой комиссии по безопасности для ликвидации врагов народа. В состав комиссии был введен и Ежов. Кроме него в комиссию входили секретарь ЦК Андрей Жданов, завотделом руководящих парторганов ЦК Георгий Маленков, прокурор СССР Андрей Вышинский, секретарь партколлегии КПК Матвей Шкирятов. И, разумеется, Иосиф Сталин.

Надо полагать, что участь Ягоды была предрешена Сталиным еще до процесса Каменева – Зиновьева, подготовка которого стала для него последним заданием вождя. Самому Ягоде было предназначено сесть на скамью подсудимых вместе с «правыми» – группой Бухарина, Рыкова, Томского. Данный процесс должен был подготовить почву для снятия Ягоды с поста наркомвнудела как «прошляпившего» заговор Каменева и Зиновьева. Именно так и было сформулировано обвинение в известной телеграмме Иосифа Сталина и Андрея Жданова из Сочи, где они отдыхали, членам Политбюро в Москву 25 сентября 1936 года. В телеграмме говорилось: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско–зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на 4 года. Об этом говорят все политработники и

большинство областных представителей наркомвнудела. (Эта фраза – чистый блеф. Ни с какими политработниками и сотрудниками НКВД по этому поводу ни Сталин, ни тем более Жданов не разговаривали. – Т. Г.) Замом Ежова в наркомвнуделе можно оставить Агранова»^{111}.

Уже на следующий день остававшиеся в Москве члены Политбюро назначили Ежова наркомом НКВД, сохранив за ним посты секретаря ЦК и председателя Комиссии партийного контроля (КПК) при ЦК ВКП(б).

Освобожденный от должности наркомвнудела Ягода в тот же день был назначен наркомом связи СССР. Ненадолго…

Все эти события прямо коснулись положения Артузова в Разведупре и в конечном счете отразились на его дальнейшей судьбе. Отношения между военными и бывшими чекистами никогда не были безоблачными, но до поры до времени разногласия носили скрытый, личностный характер. Теперь все резко обострилось. В глазах и наркома Ворошилова, и начальника Разведупра бывшие сотрудники ОГПУ—НКВД были не просто «чужаками», но «людьми Ягоды». Назначение Генриха Григорьевича наркомом связи одного из самых приближенных к Сталину «малых» вождей Ворошилова обмануть не могло. Потому он не без основания полагал, что они представляли для него скрытую угрозу, в любом случае были «нежелательным элементом». Началось неприкрытое выживание Артузова, Штейнбрюка и других работников, приведенных Артуром Христиановичем из Разведупра, под предлогом, что Артузову так и не удалось до должного уровня подтянуть дисциплину в управлении. Это была откровенная чушь, поскольку Артур Христианович в первую очередь занимался именно разведывательной работой, а проблемы с кадрами вообще и с дисциплиной в частности входили в обязанности именно начальника управления Урицкого.

Не выдержав ставшей откровенной травли, Артузов написал 20 декабря 1936 года Урицкому письмо. Ранее из него публиковались только выдержки. Автор имеет возможность привести его почти целиком, сократив лишь малозначительные детали.

«Дорогой Семен Петрович!

После серьезного раздумья и нескольких бессонных ночей решил кратко написать Вам о недостатках нашей работы. В письме сделать лучше, конкретнее и без слишком большого волнения, что в личном разговоре неизбежно. А сердце у меня иногда сдает.

1. Начну с главного и самого волнующего. Прихожу к заключению, что Вы начинаете менять свое прежнее безупречное, глубоко партийное отношение к группе товарищей чекистов, пришедших вместе со мной (не по моему ходатайству меня направили в РУ. Вы это знаете)^{112}. Факты:

а) исключительно усилившаяся резкость с Вашей стороны в отношении бывших чекистов;

б) прекращение с Вашей стороны практики обсуждения оперативных вопросов с начальниками отделов – бывшими чекистами. Ваше влияние Вы свели только на писание в высшей степени резких, обидных резолюций по каждому, даже мелкому упущению, вызов к себе главным образом для надрания и угроз снятия с должности. Тоже в присутствии оперсостава.

Лично я считаю, что меры взыскания и внушения необходимы для поднятия нашей работы. Однако без чередования со спокойной, воспитательной, подбадривающей работы они цели не достигают, особенно в разведке (полагаю, также и в строевых частях). Может быть, эту работу Вы ведете не в моем присутствии. Полагаю, что в этом случае меня иногда также можно было бы приглашать. За последнее время как–то случается, что я приглашаюсь главным образом на занятия первого типа;

в) меры взыскания, налагаемые Вами за последнее время, имеют тенденцию быть более суровыми по отношению к чекистам, а иногда грешат по части справедливого распределения взысканий. Так, в деле с т. К… попало больше людям, менее виновным, чем более виновным. При этом Вы не сочли нужным показать мне проект Вашего приказа, хотя Вы знали, что я вел лично следствие по этому поводу. Разумеется, я не допустил допроса следователем прокуратуры действительно виновных в этом деле лиц (тт. П… З… Я…), ибо в противном случае Ваш приказ был бы скомпрометирован^{113}.

…Я никогда ни разу не слышал ни от кого, чтобы кто–нибудь позволил себе высказаться без достаточного уважения к Вам или к руководящим военным товарищам (Артузов имеет в виду бывших чекистов, поскольку ранее, в опущенном абзаце, он приводит примеры неуважительного отношения к ним со стороны именно военных. – Т. Г.)… Я думаю, что Вы уже достаточно меня знаете, чтобы совершенно исключить какое бы то ни было терпимое отношение к этому вопросу с моей стороны. Я думаю, что и вне управления в товарищеской среде никто из чекистов нигде и никогда не позволяет себе никакого нелояльного высказывания по отношению к командованию Управления. Мне кажется, что уже было недавно такое время, когда последние грани между разведчиками–чекистами и тт. военными окончательно, казалось, исчезли. Чуткий аппарат, однако, остро воспринял малозаметную внешне перемену в Вашем отношении к бывшим чекистам;

д) изменение Вашего отношения ко мне лично. О своих недостатках я напишу ниже. Может быть, главным из них является излишне доверчивое отношение к товарищам, с которыми я работаю… Во всяком случае, я совершенно не способен быстро переменять мнение и пересматривать свое отношение к ближайшему по работе товарищу, которого уважаю. Для этого нужно, чтобы я убедился в его неправильной тактической линии. Поэтому я очень тяжело переживаю изменение Вашего отношения ко мне. Вы просите меня заняться первым и вторым отделами. Я стараюсь сделать my best^{114} в этом деле. Вы знаете, как много новых людей мы разослали^{115}, ослабив центральный аппарат. Я борюсь вместе с Вами над воспитанием и обучением всех людей (и закордонных, и здесь). Между тем Вы все последние указания и распоряжения даете отделам через мою голову, превращая меня в заместителя без определенных занятий. Это неправильно. Если Вы хотите, чтобы я вытянул это большое дело, давайте Ваши указания мне. Я постараюсь их выполнить и буду отвечать за них. Вместо этого Вы держите все время и меня, и оба отдела под угрозой снятия их начальников, доводя нервное состояние обоих этих товарищей до крайнего напряжения. Уверяю Вас, что тов. Карин не спал в продолжение месяца только из–за Вашего крайне резкого на него давления через мою голову. Мне говорила об его нервном бреде его жена.

Тов. Штейнбрюк так растерян и убит (Вы запретили подавать рапорт о трудностях в работе), что также лишился сна и даже написал по растерянности сам себе небольшой рапорт (корпусный комиссар Штейнбрюк корпусному комиссару Штейнбрюку). Я знаю т. Штейнбрюка давно и никогда не видел его в таком загнанном виде. На днях он просил у меня совета, как ему поступить: может быть, для пользы дела (в интересах поднятия боевого духа других товарищей) он должен быть уничтожен, но ведь тогда можно его снять без его рапорта, не дожидаясь еще двух–трех выговоров. Самое замечательное, что это было сказано вполне искренне и без всякого сердца, с добавлением, что партия, он надеется, отнесется к нему снисходительно. За воспитание тт. Карина и Штейнбрюка я ведь отвечаю. Они, как и я, люди несколько другой школы в практической работе, чем Вы. У них масса недостатков, конечно, но они вполне честные, преданные партии и нашему делу товарищи, которые, как и я, никогда не позволят себе нелояльного, нетоварищеского поступка ни по отношению к Вам лично, ни по отношению к нашему народному комиссару. Тем более я не думаю, чтобы Вы в этом сомневались.

Не для того, чтобы искать положения, популярности, выдвижения или еще чего–либо пошли эти товарищи со мной работать в Р.У. Еще при Ленине в нашей партии завелся порядок, в силу которого коммунист не должен отказываться работать на том посту, который ему предлагается. Я хорошо помню, это означало, конечно, не только то, что как не военный человек, я не могу занимать Вашей должности, но также и то, что я не являюсь Вашим аппаратным замом, а обязан всё, что я знаю полезного по работе в ГПУ, полностью передать военной разведке, дополняя, а иногда и поправляя Вас.

Я сказал так т. Сталину, что один в аппарат Разведупра я не могу пойти. Я слишком хорошо знаю традиции сложившихся организаций и не делаю иллюзий насчет трудностей работы в новом аппарате (новом наркомате), где меня мало знают. Я в претензии к Климу Ефремовичу, что он меня никогда не вызывает и получает [информацию] полностью от Вас. Я вполне убежден в полной корректности Ваших докладов, но я испытываю большое лишение от того, что не слышу ясных, ярких, глубоко партийных указаний нашего народного комиссара. Я всю революцию работал под непосредственным руководством таких товарищей, как Дзержинский и Менжинский. Мне многого, конечно, недостает из того опыта, который имеете Вы, и я стараюсь добросовестно учиться. К сожалению, более чем за 15 лет работы в ЧК пришлось годы провести главным образом в закрытых помещениях за ночными допросами, поэтому уже трудно соревноваться с Вами в ночных Ваших занятиях. Здоровье пошаливает. Тем более для меня непонятно Ваше систематическое поджимание моих непосредственных помощников по делу, которых Вы мне поручили. Ведь Вы не сомневаетесь, что скажи Вы свои замечания и претензии мне, я постараюсь их провести в жизнь, вероятно, не с меньшим успехом, чем делаете Вы в обидной для меня форме. Ведь каждому понятно, что удар направлен против меня, иначе зачем Вы затронули бы мою работу, выводя фактически из строя помощников? Разве я когда–нибудь пренебрег Вашими указаниями или отнесся хотя бы раз к ним нелояльно? Я мог только в отдельных случаях задержать их на некоторое время только за большой загруженностью, а не почему–либо иному.

Простите меня, но и лично Ваше отношение ко мне не свидетельствует о том, что Вы имеете во мне ближайшего сотрудника, советчика и товарища, каким, я в этом не сомневаюсь, хотел меня видеть в Разведупре т. Сталин;

е) наконец, Ваш намек на политические подозрения против т. Штейнбрюка. Кроме намека Вы ничего конкретного не добавили. Признаюсь, это задело меня больше всего. Жизнь и работа т. Штейнбрюка протекает у меня на глазах много лет. Его отлично знают тт. Агранов, Пиляр, Бела Кун, Трилиссер. При Вас в «П. Б.» [Политбюро ЦК ВКП(б)] я давал ему характеристику. Мне кажется, что кроме слишком медленного продвижения наших дел в Германии (страна трудная) ничего другого и Вы поставить в вину т. Штейн–брюку не можете. Ведь у т. Стигга, который тоже работает в Германии, успехи в этой стране еще меньше. Т. Штейнбрюк, по крайней мере, проявил инициативу и не пустил обратно в Германию провокатора Моргина и К ^о . Вся эта экономическая сеть т. Стигги либо села, либо перевербована (в Германии). Почему же именно против т. Штейнбрюка бросать упрек… после копенгагенского провала (причем копенгагенская резидентура Улановского была сформирована еще до прихода т. Штейнбрюка в РУ). Как раз у Штейнбрюка с провалами благополучно (в венском провале мы ничего не потеряли), а у т. Стигги и Лозовского гораздо хуже. Могу себе представить, что сказали бы Вы, если бы не т. Янов^{116} (которому я верю) имел неосторожность давать для прочтения знакомым своей жены троцкистскую литературу, а Штейн–брюк. Или если бы не т. Янов забыл в гостинице в Ленинграде списки отправленного к друзьям оружия (которые я вернул т. Янову, получив их от т. Заковского^{117}), а т. Штейнбрюк?

Я думаю, что Вы изменили свое отношение к пришедшим со мной товарищам, Семен Петрович. Для чего? Не пойму. Не хочу думать, что и Вас коснулась волна нескольких нездоровых настроений среди многих товарищей к чекистам. Среди последних немало, конечно, плохих, чванливых, зазнавшихся (надо быть хорошим большевиком, чтобы на всех звеньях этого особого аппарата сохранить свои подлинные большевистские качества), но я думаю, что я привел в Разведупр неплохой народ. Ему не хватает военной школы, у него много недостатков, но он полезен для разведки, и не надо от него избавляться, Семен Петрович. Конечно, он требует не только холодного административного приказа, но и некоторого терпения.

2. Недостатки управления. Я думаю, что все наше Управление осуществляется великим громоздким путем, слишком большой (количественно) перепиской, со слишком недостаточным личным общением с резидентами и закордонными работниками. Я помню, как Вы на «П. Б.» демонстрировали одно наше письмо, доложенное Вам т. Болотиным^{118} и адресованное копенгагенской нашей подпольной резидентуре. Письмо было, конечно, слишком ясное и подробное для подпольного нашего пункта. Я сказал тогда, что мы вынуждены писать подробно, так как наши резиденты очень малоквалифицированы. Что же нам сказать о нынешних наших письмах, в которых мы разжевываем до последних мелочей. Вы требуете все большей и большей конкретизации. И это правильно, так как рост наших людей слишком незначителен. Они требуют самого детального руководства и отрадным явлением при этом нам кажется письмо старого культурного чекиста Ф… который с полуслова телеграммы понимает, а ведь Ф… вырастают не столько от хороших к ним писем, сколько от реального участия в разработке от общения с опытным работником.

А. Хр. Артузов».

Письмо не сыграло ровно никакой роли: Урицкий был уже озабочен не проблемами, затронутыми Артузовым, а собственной судьбой. В июне 1937 года он был назначен заместителем командующего войсками Московского военного округа, через четыре месяца арестован и 1 августа 1938 года расстрелян.

Через три недели, 11 января 1937 года по предложению наркома обороны Ворошилова Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение об освобождении Артузова и Штейнбрюка от работы в Разведупре и направлении их в распоряжение НКВД.