Atem (СИ)

К пяти часам мы добрались до пункта назначения. Признаться, хоть за рулём был и не я, дорога меня порядком вымотала. Майер снимал квартиру напротив здания Gun Records. Поэтому закинув вещи к Ксавьеру и, перекусив в кафе внизу, мы сразу же направились в студию.

И пока Ксавьер разгребал какие-то бумаги в своём кабинете, я, Том и Рене засели в репетиционной комнате, прогоняя материал для предстоящего акустического выступления.

Рождая мелодии, звуки музыки срывались со струн, заполняя собой пространство. Рвались на волю, но, не находя выхода наружу, лишь бились о стены, кружились, сгущаясь вокруг нас. И завертевшийся привычный водоворот дел открыл во мне второе дыхание. Всё пошло своим размеренным ходом, утаскивая следом за меняющимися картинами реальности. И вот уже семь часов — мы едем на радио. Город зажёг огни, пытаясь обогреть промозглые улицы.

Восемь. Двое парней ди-джеев приветствуют слушателей и представляют сегодняшних гостей — нас. А дальше — стандартная схема. Интервью. Песня. Реклама. Ответы на вопросы слушателей. Песня. Реклама. Ответы на вопросы слушателей. Песня.

Десять. Ужинаем у Ксавьера, попутно обсуждая расписание на завтра: интервью для журнала в полдень, после — фотосессия, вечер — то же радио, то же время, вторая часть программы.

— Демо, что ты скинул, — отхлебнув из кружки, шлёпнул ладонью по столу Ксавьер, сменив тему, — нужно довести до ума. Сделаем его первым синглом, пары-тройки недель хватит? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Если всё пойдёт по плану, песня станет саундтреком для одного фантастического хоррора.

— Как называется? — заинтересованно посмотрел на него Рене, оторвавшись от разделывания стэйка.

Кликая по новомодному сенсорному экрану своего первого Айфона, Майер принялся показывать парням трейлер фильма. А мой взгляд сосредоточился на его телефоне; мгновение — и сознание невольно рисует образ Дэниэль. Пожалуй, стоило поступить наперекор примете и вернуться за мобильным.

38

Пасмурная погода севера верными шагами прокладывает себе маршрут и к югу. Семь часов. Хмуро и сыро, как дома. Рене, Ксавьер и я вернулись с пробежки по Кортум парку, так удобно расположившемуся под боком. Однако местечко это весьма специфичное. На территории парка находится старейшее кладбище города. Окутанные утренним туманом гробницы, каменные статуи ангелов, шуршащие мокрой листвой деревья, надрывно каркающие вороны — да уж, повсюду так и витают заряды позитивной энергии, столь необходимой для нового рабочего дня.

— Штэф, ты со мной или с парнями? — обратился Ксавьер, остановившись у двери в ванную и, вновь не видя необходимости в ответе, продолжил: — Я выхожу через час.

На самом деле, я планировал скоротать время до обеда провалявшись в постели. Ребята же — прокатиться до Дортмунда за новой футбольной атрибутикой Боруссии для друга Рене.

— Думаю, я останусь здесь.

Остаться не удалось. Сави всё же утянул вместе с собой, аргументировав своё желание «необходимостью в моральной поддержке». Чушь конечно, но я согласился послушать его речь, речь нового исполнительного директора лейбла. Засев с чашкой кофе в углу комнаты, дабы не мешаться, я принялся наблюдать за нервозно врывающимися в комнату людьми — подчинёнными Майера. Ксавьер попросил парней убрать стол, несколько тумб и расставить стулья кругом. Те послушно вынесли лишнюю мебель в соседний кабинет.

— Вроде бы все тут, — окинул он взглядом присутствующих, а затем, посмотрев на часы — девять, — закрыл дверь конференц-зала.

Вводный курс о слиянии двух подразделений затянулся на сорок минут. Затем последовала часть знакомства новых и старых сотрудников и краткое устное резюме каждого — ещё час. Мне кажется, я даже вздремнуть успел, так как голоса собравшихся то и дело начинали звучать в моей голове приглушённо.

— …Ещё несколько важных моментов, которые стоит подчеркнуть, — бразды ораторства вернулись к Майеру. — Если вам требуется совет, непосредственно касающейся работы, — двери моего кабинета всегда открыты. Во всех остальных случаях — увольте, это не ко мне. Второй пункт. Доверие, как часть командной работы. Постараюсь быть максимально кратким. Штэф, не поможешь? — очевидно, вопрос был адресован мне, потому как головы присутствующих повернулись в мою сторону, подтвердив догадку.

Скептически наблюдая за происходящим, я нехотя поднялся с кресла. Засучив рукава рубашки, Ксавьер притащил спортивный мат, который расстелил в центре комнаты. Почему-то я нисколько не удивлён, но от участия воздержался бы.

— Многие из вас наверняка знакомы с подобным психологическим экспериментом. Однако я хотел бы продемонстрировать те случаи, когда доверие играет против вас.

Шагнув ко мне, Ксавьер развязал свой галстук, повязав его мне на глаза. Что-то подсказывает, что сюрприз за подобной интригой окажется не коробкой, перевязанной подарочной лентой.

— Просто доверься мне, — лукавым шепотом коснулись уха его слова, заставив меня нервно засмеяться. После чего руки Ксавьера опустились на мои плечи, повернув тело в нужное ему направление. — Падай! — скомандовал он. Помешкав долю секунды, я откинулся назад и, к своему удивлению, приземлился вовсе не на мат.

Майер поблагодарил меня и продолжил эксперимент уже со своими сотрудниками. А я вернулся на место и, прихватив очередную кружку кофе, принялся увлечённо наблюдать за плюхающимися в руки друг друга людьми. Не уверен, что между ними царило всеобъемлющее доверие, скорее страх ослушаться новоиспеченного босса. Признаться, я счёл, что на этом всё и завершится, но ошибся — у эксперимента была вторая часть. На этот раз в центре зала стояла хрупкая девушка, в руки которой должен был упасть высокий здоровяк, никак иначе служащий отдела безопасности. Естественно, верзила приземлился на матрас. Следующими в центр вышли два человека, которым в свою очередь нужно было упасть, слепо доверившись лишь одному опорному, стоящему за их спинами. И опять провал — все они с громким смехом приземлились на мат. Апогеем сего шоу стал момент, когда сотрудники Gun Records, взявшись под руки, кучей тел свалились на Майера, пригвоздив того к полу. Помнится, останься я дома, я намеревался посмотреть «300 спартанцев», что ж, подобное представление выглядело не менее эпично, чем Фермопильское сражение.

После столь наглядного эксперимента последовала речь Ксавьера, в которой он проводил похожую аналогию:

— …С одной проблемой, свалившейся вам на голову, вы, возможно, и справитесь, а что если их будет две? Три? Пять? Не нужно думать, что за плечами находится надёжная страховка. Доверие — доверием, но только своевременные действия помогут сократить количество отсечённых голов. И моей в том числе, если на меня разом обрушатся все накопившиеся проблемы лейбла. В подобных случаях — дверь моего кабинета также для вас открыта. Сообщайте заранее о назревающих трудностях, — вновь подчеркнул он важность своего послания.

Вполне себе достойное выступление: мотивирующая речь, зрелищность — всё абсолютно в духе Майера. А улыбки на лицах подчинённых свидетельствовали о том, что Sony не ошиблись с выбором руководителя. Жаль, Рене и Том пропустили это представление, появившись только сейчас.

Ну, а теперь к работе нужно приступать нам. К счастью, интервью, до которого оставалось минут двадцать, будет проходить в стенах студии.

После часовой беседы с корреспондентом второсортного молодёжного журнала, мы направились на фотосессию в какой-то район промзон. Помещение для съёмки представляло собой обветшалый полуразрушенный завод. Там было холодно, а из канализации постоянно доносилось глухое бульканье. После четырёх часов нескончаемых вспышек и то и дело наносимых на лицо слоёв грима, мои глаза раскраснелись так, словно у меня тяжёлая стадия конъюнктивита. Но кого это волновало. Майер требовал новых фотографий для промо листовок, брошюр, постеров и обновления ассортимента мерчендазинга. И пока все эти люди не закончат свою работу, нас отсюда никто не выпустит. Пара бургеров с чаем, в то время как команда фотографов перестраивает свет, — вот и весь наш обед. После фотосессии — возвращаемся в студию. Нужно захватить инструменты для выступления. Восемь. Радио.

Несмотря на не меняющуюся годами рутину, не было и раза, чтобы я пожалел о выбранной профессии. Стандартные схемы, протоптанные маршруты, однотипные интервью, фальшивые улыбки ведущих — безусловно, это угнетало, но положительная сторона работы всегда перевешивала чашу с неприглядной обыденностью. Спустя столько лет существования группы, Том, Рене и я сохранили дружеские отношения, пройдя путь от придурковатых подростков с гаражной группой, до музыкантов, гастролирующих по Европе. Спустя столько лет я всё ещё безумно влюблён в музыку.

39

Утро следующего дня встретило серыми облаками, куполом накрывшими спящий город, и моросящим дождём, не прекращавшимся всю дорогу до самого дома. Однако после небольшой встряски в Бохуме, расставаться с музыкой никто не спешил. Решив поработать над новым треком, мы засели с инструментами в студии. И только пришедший под вечер Тони вырвал нас из многочасового музыкального опьянения, сообщив, что все репетиционные комнаты будут заняты.

Том и Рене отправились по своим делам, а я, просмотрев расписание работы студии на ближайшие несколько дней, взялся за планирование собственного графика репетиций и записи трека. После чего ещё с получаса провозился с интернет-заказами на поставку списанного оборудования, попутно размышляя, стоит ли поехать в библиотеку. Жалобно проурчавший пустой желудок заставил-таки выбраться в город, подтолкнув на нужный маршрут. К моему удивлению, Дэниэль на месте не оказалось, зато была Катя, рассказавшая о заболевшей подруге.

Припарковавшись перед домом Дэни, я долго не мог заставить себя выйти из машины. Сидел и прокручивал в голове немой диалог. Свет в окнах не горел — значит, она никого не ожидает и, возможно, даже спит. Однако лично я сегодня точно бы не заснул из-за гложущего чувства вины, в итоге взявшего верх над сомнениями.

Поднялся наверх. Стою у двери c выцветшей надписью под звонком «Lefèvre» (наверное, это единственная французская фамилия на весь дом). Держа в одной руке связку апельсинов, другой — нажимаю на круглую горошину звонка и прислушиваюсь к звукам. Послышались шаркающие шаги, а затем хриплый голос негромко спросил: «Кто там?». Встав в поле зрения, я улыбнулся в глазок. Замок тихонько щёлкнул, и дверь открылась. Казалось, передо мной предстала не Дэниэль, а её призрак: бледное лицо, впалые щёки, тёмные круги под глазами, взъерошенные волосы и непонятный белый вязаный свитер по самые колени или всё же платье? Слова нашлись не сразу. «Прости», — одновременно произнесли мы, и я словно вывалился из реальности, оторопев от её болезненного вида.

— Позволь закончить первым. Прости, что не позвонил. По глупой случайности забыл телефон дома, — виновато улыбнулся я.

— Это всё. — Явно смутившись моего появления, она всё оттягивала рукав своего свитера-платья, пряча глаза. — Просто «прости», не знаю, что ещё добавить, — раскашлявшись, прикрыла рот ладошкой.

Приглашение зайти так и не прозвучало, поэтому я взял инициативу в свои руки, тряхнув связкой фруктов. Горестно вздохнув, Дэни отступила назад, пропуская меня внутрь.

— Если я не вовремя, то могу уйти. Всё в порядке, — предложил я, почувствовав её недовольство, для которого были все основания. Но Дэни отрицательно мотнула головой. — Как ты себя чувствуешь? — не придумав ничего лучше, спросил я.

Внутри квартиры витал стойкий запах лекарств, и было душно, словно отсюда выкачали весь кислород. Какой ещё ответ я ожидал получить?

— Обессилено. Ты, хочешь, проходи, — повела она рукой в сторону кухни. — А я пока… — ухватилась за ручку двери ванной, как за спасательный круг. — Мне нужно… Я сейчас.

Судя по её виду, рискну предположить, что, вероятно, последний раз душ она принимала у меня. Знаю не понаслышке, каково это — болеть, когда живёшь один. Сразу приходит глубокое понимание выражения «стакан воды подать некому». Ещё одним доказательством моего предположения стал пустой холодильник, в который без зазрения совести я заглянул. Это произошло совершенно бессознательно, и жест больше походил на безусловный рефлекс. Удивительно, но только сейчас я обратил внимание на крошечное окошко над тарахтящей коробкой.

Кажется, в аду кто-то заскучал. Но даже картина того, как черти выжигают мои глаза раскалённой лавой, не смогла «избавить от лукавого». Остановил меня то ли скрипнувший, то ли хрустнувший под моим весом стул, который я подтащил ближе, чтобы взобраться и заглянуть туда, откуда так заманчиво доносились всплески воды. О, вот и совесть проснулась, как всегда позже звонка будильника, заставив вернуть предмет мебели на прежнее место. Бесы взбесились от подобного самоуправства, вооружились красками и принялись забавляться с моим воображением. И если от меня не последует никаких контрдействий — победа за рогатыми. Лучшего решения, чем покинуть на время квартиру, я не смог найти.

— Где ты был? — открыв дверь во второй раз, Дэни изумлённо хлопнула ресницами.

Всё то же приведение. Но теперь сияющие локоны обрамляли бледное лицо.

Лгать не пришлось. К правильному ответу подтолкнул шарф на шее Дэни. И я тряхнул очередным пакетом с продуктами, держащим в руке. Когда ты сам здоров, в памяти часто стираются негативные стороны болезни (да, позитивные тоже встречаются, как бы цинично это ни звучало). Поэтому апельсины оказались определённо не лучшим выбором для воспалившегося горла, так чутко реагирующего на любые раздражители.

40

До оглушительного момента падения металлического чайника на дно раковины, я, надо полагать, недооценивал всей серьёзности проблемы. Ухватившись за холодильник, Дэни старалась сохранить равновесие и не свалиться на пол, лишившись последних сил. На вопрос «ела ли она», Дэни изнеможённо плюхнувшись на стул, прошептала: «Мне говорить-то больно, а ты про еду».

— Значит, я не зря прогулялся до магазина, — попытался подбодрить её, достав из пакета продукты. — Что-то не так? — заметив её понуро опустившийся взгляд, тогда поинтересовался я.

— Зачем ты это делаешь? — опять лишь только шёпот.

Хороший вопрос. Размышляя над истинными мотивами собственных действий, я заговорил о понимании жизни в одиночку. Дэни слушала внимательно, частенько глубокомысленно кивая в знак согласия с каким-нибудь моим утверждением. Так, плавно беседа перетекла в рассказ о поездке в Бохум.

— …В общем, жуткий парк. Наш, несомненно, живописней, — помешивая закипевший куриный бульон, вспоминал я горланящих там ворон.

— Давай я сяду на подоконник, — вдруг предложила Дэни, уступив своё место. Хотя я чувствовал себя вполне комфортно, стоя рядом с окутанной жаром плитой. А вот от окна так и сквозило противным холодом.

— У меня есть идея получше. — Решил я притащить сюда одно из кресел.

И после этой незначительной перестановки кухня словно обрела иной облик, полный тёплого уюта, точно как у стариков Майера — деревенский, домашний, душевный. Дэни, укутавшись в шерстяной плед, взобралась на кресло — ни рук, ни ног не видно. Только контур головы освещён стоящим за спинкой кресла торшером.

— Нужно чтобы остыл, — поставил я на стол тарелку дымящегося супа.

— А ты? — отразившиеся от светильника лучистые огоньки, сверкнули в её глазах.

— А я, пожалуй, буду чай с пирогом и апельсинами.

Однако картина того, как Дэни неспешно отправляла в рот одну ложку за другой, стараясь пересилить колющую боль, вызывала в моём горле не меньшую агонию. Куски пирога превратились в лезвия ножей, и я, отставив тарелку, стащил с подоконника кипу каких-то книг. Вероятно, то был список литературы, рекомендованный профессором Краусом для его лекций. Но Дэниэль опровергла моё предположение. Впрочем, от профессора вполне можно ожидать такой неожиданной рекомендации как сборник сказок братьев Гримм.

На форзаце книги красовалось лаконичное посвящение: «Моей отважной Эли», ниже — размашистая подпись и вклеенная чёрно-белая фотография миловидной девушки.

— Эли — это твоя сестра? — полюбопытствовал я, оценив схожесть в чертах лиц обеих.

Дэни отрицательно покачала головой и, указав пальцем на себя, чуть слышно прошептала «я», тотчас же смущённо опустив глаза, будто за этим именем скрывалась эдакая неблагопристойная история.

— Эли, значит, — усмехнувшись, повторил я, наблюдая за её розовеющими щеками. — А кто эта девушка?

— Мама, — улыбнулась она.

— Так, а почему она назвала тебя «отважной»? — пытался я найти в головоломке нить логики.

— Не она, а бабушка.

— Что-то я вконец запутался. — Потянулся я за чаем, а Дэни хрипло рассмеялась, изрядно напугав меня своим прилично севшим голосом.

— Старая детская книжка, бабушка читала её мне на ночь, когда я приезжала погостить. «Отважная», потому что сказки страшные. А вот зачем здесь фотография мамы — не знаю, не моих рук дело, — пожала она плечами.

— Страшные? Заметь, у братьев-то Красная Шапочка остаётся в живых, в отличие от вашего дорогого Шарля, не пожалевшего маленький Красный Шаперон. — Дэниэль вновь громко рассмеялась, чуть запрокинув голову и положив ладонь на лоб. — А почему «Эли»?

— Потому что не знаю. Так меня только бабушка гордо величала.

— А я могу? — Кокетливые ямочки, появившиеся на румяных щеках, по-видимому, стали утвердительным ответом. — Я вовсе не претендую на роль бабушки, — зачем-то добавил я.

— Значит на роль серого волка?

— Нет. Возможно… — сияющая на её лице обворожительная улыбка, совершенно спутывала мысли. — Нет, точно нет. Разве что… Эли? — неожиданно имя само сорвалось с губ, и мы оба замерли, глупо улыбаясь друг другу. — Хочешь чаю?

41

«Много я по свету рыскал…»

— Зачем? — отпив из кружки, Дэни подняла на меня глаза, и я похлопал по книжке, показав, что то были всего лишь строки сказки. — Ой, продолжай, — повела она ладошкой.

— Разрешаешь? — засмеялся я, устроившись удобней и закинув ноги на подоконник.

Дэни зябко поёжилась в своём кресле, показав, что готова слушать.

«Много рыскал», — продолжил я, — «бывал везде да ещё за триста вёрст. Вот и попал я в сказочное царство, за тридевять земель, в заоблачное государство. Кто там не бывал, тот и чудес не видал».

— Ой! — вдруг вскрикнула Дэни. — Дождь так хлестнул по стеклу, словно снегом осыпало, — прошептала она, заметив моё замешательство. Я понимающе кивнул и вернулся к чтению сказки:

«Иду я раз по полю широкому, по берегу реки высокому, гляжу — стоит толпа народу, все смотрят в воду, а по воде стальная наковальня плывёт, а рядом с ней два жернова переплывают омут…»

— Два чего? — уточнила Дэни.

— Жернова.

— Что это?

— Что-то типа портативной мельницы.

— А, поняла! Похоже на французское слово, но без «штайн» на конце.

— Может быть. Продолжу?

— Угу, — задорно улыбнулась.

«…плывут и не тонут.

Пошёл я оттуда на погост…»

— Куда?

— Давай я принесу немецко-французский словарь, и мы упростим задачу.

— У тебя с собой? — удивилась она.

— Нет. А у тебя?

— Зачем он мне? Это же явно какое-то старое словечко, которое я и со словарём не поняла бы. А ты в этом разбираешься.

— В старье?

— В словах, — опять кокетливая улыбка.

— Эли, — укоризненно качнул я головой, и снова вырвалось это имя, незаметно наполняющееся для меня новым смыслом. — Погостом, как верно ты подметила, в старину называли кладбище, располагавшееся где-нибудь на отшибе деревеньки.

— Увидел наковальню с жерновами и пошёл на кладбище? Хм, — брюзгливо фыркнув, свела она на переносице брови.

«…Пошёл на церковное кладбище, значит… так, а случилось это летом, и вот иду я на погост и вижу — сидят лягушки на льду и нюхают резеду…»

— Что нюхают? — раскашлявшись, залилась она смехом.

— Траву, наверное, какую-нибудь, — пожал я плечами, расхохотавшись вслед за ней.

« …Сидят и нюхают. А тут к ним бабочка подсела, зуб от железной бороны съела. Не спрашивай, не знаю», — предвидя зародившийся в её глазах вопрос, ответил я. — « …Съела и оттого так растолстела, что подняться не может, плачет да железо гложет.

Пришлось мне ещё диковину видеть, как четыре брата-хвата… бойких брата», — уточнил я, поправив съехавшие на нос очки, — « …зайца они ловили, хоть и калеками были: один слепой, другой хромой, третий глухой, четвёртый безрукий. И поймали они косого, да ещё какого! Слепой подсматривал, глухой подслушивал, немой «держи!» кричал, безногий в погоню бежал, а безрукий за уши держал.

Видел я ещё, как ребятишки на челноке вздумали плыть по суше, не по реке. Вдруг, откуда ни возьмись, ветры подули, они все на горе и потонули.

Диковинные там звери и птицы, не так как у нас, а крупнее во сто раз. Раки хоть и задом ходят, а всё-таки рысака легко обходят. Да то ли ещё там бывает — жареные куры летают, сами в рот норовят попасть, кушай их всласть!

Не хочешь ли сам в этой стране побывать? А мне пора сказку кончать».

— Нет, спасибо, — одновременно выпалили мы.

— Нужно позвонить маме, — вдруг сказала Дэни, а её взгляд застыл на каком-то предмете над моей головой, заставив и меня обернуться.

На стоявших на холодильнике электронных часах светились четыре зелёные цифры «четырнадцать сорок семь». «Время Монреаля», — разъяснила она.

— Мне уйти или заварить ещё чаю? Но следующая сказка будет за тобой.

42

Стоило включить в кухне свет, как всё царившее здесь волшебство вмиг исчезло. А донёсшийся с улицы звук взвизгнувших тормозов автомобиля окончательно прогнал сковавшую воздух таинственную тишину.

Закрыв за собой дверь, Дэни вышла в соседнюю комнату, чтобы, как она выразилась, «получить медицинскую консультацию». Возможно, она просто хотела уединиться, а возможно, причиной было нежелание делать из меня непредумышленного подслушивающего. Впрочем, я всё равно вполне отчётливо слышал её речь, но французский язык для меня являлся лишь набором звуков. Поэтому конспирация здесь была явно не уместна.

Поставив чайник на плиту, я стал рассматривать книги, разложенные повсюду: на подоконнике, холодильнике, на полке над столом. Раньше их здесь не было. Большинство — учебники по медицине: фармакология, анатомия человека, гематология, клинические проблемы фибринолиза, клиническая генетика, методы генной терапии, аневризмы аорты, биохимия, клиническая ангиология. Я изучал причудливые картинки, надеясь понять, что скрывается за непонятными словами. Доселе невиданные названия цепляли своей непостижимостью. «Андрена… адренглумеру… адреногломерулотропин. Чёрт язык сломит!» — Положил учебник обратно на холодильник. «Как говорится, «помяни лихого». — Последовал протяжный выдох, когда взгляд упал на какой-то блокнот, внутри которого была заложена ручка. «Надеюсь это сборник кулинарных рецептов». — Скрестив пальцы, открыл его. Посмотрел в окно — по стеклу неторопливо стекали дождевые капли, тукаясь друг о друга и образуя ручейки. «Опять по мне заскучал?» Что ж, я уже смирился со своей слепотой по прибытии к вратам ада.

Да, это определённо точно был новый дневник Дэниэль. Запись одна, датирована понедельником двадцать второго октября. Но речь в ней шла и о событиях предыдущего дня, свидетелем и участником которых мне посчастливилось оказаться. Раскрылась тайна «блинчиков». Раскрылась чрезмерно детально, обнажив эмоциональную часть души Дэни. Ни одна из моих выдвинутых ранее гипотез не обрела подтверждения на бумаге. Причиной её слёз были воспоминания. Вот так всё просто и по-женски логично.

«…Осеннее утро встречает тусклым светом. Густой, поролоновый воздух комнаты, насквозь пропитан ночными сновидениями. За окном, рассевшись по ветвям, надрывая глотки, кричат чёрные вороны. Зачем? Отчего так рано? Почему всегда в шесть утра? …Нужно вставать. Босиком по холодному полу до ванной. Маленький пушистый коврик приветливо ласкает ступни своими ворсинками. И хочется убежать обратно под одеяло, туда, к манящему уюту хлопка. Но вот ледяная вода касается лица, а в стылый воздух врывается резкий мятный привкус зубной пасты. Утро обретает кристальную свежесть. Улица пуста и угрюма. Горят фонари. Погода по-прежнему нашёптывает колыбельную. Прощай коврик, опять тёмный коридор и холоднющий пол. Брр! Знать бы, как зажечь свет. Нет, не нужен. Глаза протестуют. Тело просится в постель, но аромат чего-то вкусного цепляет нос на крючок и тащит за собой. Синий сумеречный свет пугающе окутал столовую. Мебель скрылась в черноте теней. По крыше гулко стучит дождь. И только в кухне над плитой светятся два тусклых огонька. Единственный обетованный островок тепла во всём доме! Мама готовит завтрак. Нет, не мама. Штэфан. Вооружился лопаткой и стряпает блинчики, вон какая гора выросла на тарелке! Стоит, повернувшись спиной, не замечает, напевает под нос бессловесную мелодию. А на дворе новое тысячелетие, значит, не прозвучит привычное «пятнадцать минут на завтрак». Значит, не нужно будет впопыхах допивать горячий чай, и не нужно будет обувать ненавистные резиновые сапоги и шлёпать по лужам на занятия. Не будет этого парада нелепых прямоугольных рюкзачков, спешащих поскорее ворваться внутрь школы, чтобы укрыться от непогоды. И не нужно мучиться с непокладистым зонтиком, не желающим закрываться с первого раза. Не будет мокрого и грязного пола в огромном холле. Не будет месьё Бонне, прикрикивающего: «Не бегать! Скользко!» И первого сонного урока не будет…»

— Non! — прокричала Дэниэль на французском, явно с чем-то не соглашаясь, прокричала так неожиданно громко, что я выронил блокнот.

Тот звучно шлёпнулся под ноги на пол, туда, где свернувшись калачиком, дремала совесть. Разбудил-таки. Значит, придётся явиться с повинной. Встал в дверной проём и, улыбнувшись, кивнул Дэни. В комнате было темно, и только над изголовью кровати горел ночник. Другой же конец кровати упирался в письменный стол с компьютером, над которым висел двустворчатый старенький шкаф, такие выпускали лет сорок назад, в нашем, например, хранились крупы.

«Пять минут», — не снимая наушников, на пальцах показала Дэни, отстранившись от веб-камеры.

43

— Извини, что так долго. — Накинув на плечи плед, она вновь устроилась в кресле.

— Как прошла консультация? Какие были рекомендации?

— Хорошо. Велели потреблять больше жидкости, а все лекарства, что ты дал, успешно прошли тест на профпригодность, спасибо ещё раз, — сдержанно улыбнулась она.

— Чьи это книги? — подозревая, что сиё добро могло принадлежать её родителям, всё же спросил я.

— Отца. Хочу отнести их в библиотеку.

— Нужна будет помощь с транспортировкой — дай знать. — И, поставив чашки с чаем, я выключил свет, протянув Дэни книжку со сказками братьев Гримм.

— По-немецки читаю я плохо, но с большим энтузиазмом, — внимательно изучая содержание, предупредила она. — Пастушок.

— Не понял?

— Называется «Пастушок», — и, хрипловато засмеявшись, передразнила меня: — Продолжу?

Закинув ноги на подоконник, я повелительно махнул рукой.

«Прославился один пастушок мудростью своих ответов на все вопросы…»

— Так полагаю, сказка про меня, — не удержался от ремарки.

— Штэ-эф, — до неприличия долго прозвучала гласная, — ты всегда уверен в своей правоте? — укоризненно посмотрела исподлобья.

— Не всегда. Только в тех случаях, когда прав. Не отвлекайся и не забывай про чай.

«Дошёл о нём слух до самого короля, а король приказал привести к себе пастушка и сказал ему:

— Если ты хорошо ответишь на три вопроса, которые я тебе задам, то я усыновлю тебя, и ты станешь жить со мною во дворце».

— Как просто решались проблемы сотни веков тому назад. Должно статься, пастушок был сиротой-мальчишкой, иначе глупо как-то выходит.

Дэни утвердительно кивнула и продолжила:

«— А какие вопросы, господин король?

— Вот тебе первый: сколько капель воды в море?» — остановилась она, очевидно, в ожидании моего ответа.

— Ну… смотря о каком море речь, чем измерять, и…

— Ясно, — оборвала меня, опять продолжив:

«Отвечал королю пастушок:

— Прикажите, господин король, запрудить все большие и малые реки на земле так, чтобы ни одна капелька не протекла в море, пока я не кончу свой расчёт, тогда я наверно скажу, сколько капель в море».

— Это не ответ!

— Ты тоже не ответил. А король просил не «правильный» ответ, а «хороший», — победоносно вздёрнула она нос: «Ну, а вот второй вопрос: сколько звёзд на небе?»

— Девятьсот девяносто девять миллионов, девятьсот девяносто девять тысяч, девятьсот девяносто девять. — Полный подозрения взгляд пробежался по моему лицу и опустился назад к странице:

«Пастух на то в ответ:

— Девятьсот девяносто девять миллионов, девятьсот девяносто девять тысяч, девятьсот девяносто одна звезда, господин король».

— В моей армии Хаббл, оттого расчёты и точнее. — Я познал средневековую логику!

«Тогда король спросил:

— Да верно ли?

— Извольте сами пересчитать, господин король.

Пришлось ему на слово поверить, потому что от счёта надо было отказаться.

Задал король третий вопрос:

— Велики ли секунды вечности и сколько в вечности секунд?»

— Ты ждёшь от меня ответа? — Утвердительный кивок. — Так-с, одна секунда — это ровно столько, сколько длится жизнь звезды. А сколько их в вечности? Столько же, сколько капель в океане.

«Отвечал пастушок:

— Господин король, там за ледяным морем стоит алмазная гора. В этой горе сто вёрст высоты, сто вёрст широты, сто вёрст глубины. Через каждые сто лет прилетает туда птица-гриф, поцарапает гору своим клювом и унесёт с собою искорку алмазную. Когда эта птица сцарапает так всю гору, тогда пройдёт первая секунда вечности».

— Твой ответ менее развёрнутый, но он мне нравится больше, — закусила она губу, не позволяя улыбке засиять вовсю ширь.

— Так чем там дело кончилось?

«И сказал на то король:

— На все мои вопросы ты отвечал, как мудрец. С этого времени живи со мною во дворце и будь мне сыном».

По комнате витала своя сказочная тёплая атмосфера, которую создавали две горящие синим пламенем конфорки, зелёные огоньки часов, старомодный торшер, армия теней, мерцающие капли дождя, осыпавшие стекло золотыми горошинами и мы, поочерёдно читающие друг другу сказки. Так прошёл час. Мирную идиллию нарушила подскочившая у Дэниэль температура. Приняв жаропонижающее, она отправилась в постель. Я сидел рядом в кресле и читал сказки, которыми сам увлёкся не на шутку. А больше ничего и не оставалось. Добрых полсотни страниц спустя Дэни наконец заснула, спихнув с кровати лежавший в ногах блокнот. Это было бы весьма комично, окажись он её очередным дневником. Нет, вот не знаю к счастью ли, но не дневник. Нечто, похожее на ежедневник. Все записи – на французском. Хотя правильнее их было бы назвать списками: столбик фраз – столбик цифр. Кажется, речь там шла о ежедневных схемах питания и тренировках. Я не стал вчитываться. Закрыв блокнот, положил его рядом с клавиатурой.

Осторожно коснувшись плеча Дэни, я попытался разбудить её, чтобы попрощаться. Но она спала слишком крепко. Оттого я, как и в прошлый раз, ушёл, оставив на кухонном столе короткую записку «Позвоню утром».

44

Жизнь — весьма эгоистичная и своенравная особа, состоящая в корыстном сговоре со Временем, она частенько превышает свои должностные полномочия. А оно, Время, так наивно, точно ребёнок малый, верит всем её россказням о честном партнёрстве. Время вручило Жизни пульт управления собой же! Усевшись где-то на задворках Вселенной, оно, болтая ногами и ковыряя в носу, безучастно наблюдает за созданием громадной космополитической монополии, во главе которой будет стоять лишь один правитель.

И Жизнь правит. Правит Временем и Человеком. Мотает секунды так, как угодно лишь ей. Довольный Человек — это скучно, Человек должен быть потешным. Вот Жизнь и выбрала для каждого эмоционального состояния Человека свою кнопку на пульте времени: счастье — «ускорение», горе — «замедление», страх — «пауза». Чувство юмора у Жизни специфическое, поэтому на кнопку «повторить» она нажимает лишь тогда, когда Человек отчебучивает что-то глупое. А Время цинично и глухо к мольбам Человека, его мало волнует вопрос скорости. Вот одарило оно Человека таким-то количеством секунд, минут, часов — и точка. Пусть те бегут, как хотят.

Вот и моя неделя пронеслась на сверхзвуковой скорости, так, что и прочувствовать толком-то не успел. По утрам я занимался сведением треков, а после обеда приезжали Том и Рене, и мы с головами уходили в работу над собственным материалом. В пятницу песня, которая должна была стать первым синглом, успешно прошла проверку «на качество» нашей технической стороной лейбла и, разумеется, самим Майером. Нам оставалось получить ответ от немецких представителей кинокомпании, занимающихся промоушеном и дистрибуцией того хоррора, о котором говорил Ксавьер. От их согласия зависело дальнейшее построение видеоряда для будущего клипа. Естественно мы не сидели сложа руки, а взялись за сочинительство музыки для грядущего альбома. Взялись настолько основательно, что за два выходных посвятили этому благородному делу часов двадцать, если не больше. Результатом подобного ревностного усердия стало полное эмоциональное и физическое истощение. И мы решили устроить однодневную передышку.

Но весь этот безумный головокружительный вихрь нот, мелодий, звуков возник не на пустом месте. Творчеству нужны эмоции, чем сильнее, тем лучше. Так, сказочный дождливый вечер вторника разразился во мне неистовым штормом доселе дремлющих чувств и самозабвенным вдохновением. Я был опьянён этими холодными сырыми днями. Мать-природа увядала на глазах, превращаясь под тяжестью людских шагающих сапог в грязевое месиво гнилых листьев. Но траурная тротуарная мелодия похоронного марша звучала для меня песнью нового рождения. Быть может, что какой-нибудь пиит эпохи романтизма обернул бы это время одряхления эдакой вычурной фразочкой «парадокс осени». Говоря клише, декаданс натуры был только за окном, в душе поэта расцветала весна.

45

Быть влюблённым в собственный труд есть высшее земное наслаждение. Быть влюблённым — высшее мирское счастье. Мой труд не оставлял меня до самого вечера, который наступал под звуки перебора струн акустической гитары да глухой стук дождя. А вечера неуклонно перетекали в упоительные литературные ночи, бесконечно долгие разговоры и интимно похрипывающие голоса, вырывающиеся из телефонных трубок. Но до меня доносился лишь один голос, мелодия которого была непоколебима даже пред окружавшим его гнётом немецкой культуры. Он и сейчас был так чертовски музыкален, что, кажется, искрился воздушными пузырьками de Champagne.

Дэни предпочла повременить с личным общением, ссылаясь на наивное заботливое желание не стать причиной и моей болезни (боги, я обезумел от своего рецепторного датчика, настроенного на волну иронии). Весьма своевременное решение, к слову, но чем судьба только не шутит! По крайней мере мы благополучно дозаписали трек, и никаких неприятностей с моими голосовыми связками не приключилось. Вот только эта изоляция её от меня или меня от неё скорее пошла на пользу самой Дэниэль, нежели моему иммунитету. Я всё больше убеждался в том, что пора бы уже заканчивать с этой порядком затянувшейся игрой. Я начинал безутешно проигрывать собственному нетерпению… Дэни же проиграла и того раньше, но я ждал добровольной капитуляции, так как сейчас, с её вдвойне ослабленными позициями, моё неспешное наступление, в конечном счёте, могло обратиться весьма вероломным поступком.

Четыре дня, вернее сказать, ночи, мы провели в дружеской компании сказок Вильгельма и Якоба Гримм, рассказов Эдгара По и фантасмагории сумрачных картин. Я надеялся, что вечер воскресенья положит конец этому дистанционному общению.

Выбравшись из студии в девять и уже поднявшись за ключами от машины, я намеривался поехать к Дэни, но меня задержал телефонный звонок, в корне изменивший планы. Да, это была она, почему-то сегодня взявшая инициативу в свои руки.

— Ты не звонишь, вот я и… — неуверенно начала она.

— Да, что-то мы заработались. Сейчас приеду.

— Куда? — только и успел ошарашено прозвучать вопрос, а потом связь разъединилась, однако, уже через мгновение, вновь раздался звонок. — Прости, выронила трубку.

— Песня записана и сведена, полагаю, больше нет причин… — хотел бы я закончить фразу так, как мне истинно думалось, но опять я попал в ловушку собственных правил.

— Штэф, — так жалостливо протянула она, и я кинул ключи обратно на полку, понимая, что таится за этой полной мольбы интонацией, — я только хотела спросить, придёшь ли ты завтра на лекцию? и… пожелать доброй ночи.

— Уже ложишься спать? Так рано?

Разговорившись о её самочувствии, в итоге мы проговорили ещё с час. Я неспешно доедал свой ужин и слушал Дэниэль, цитирующую русскую поэзию начала прошлого века, действующую на нас лучше любой колыбельной. С каждым новым стихотворением, с каждой новой строфой её голос становился всё тише, ниже, а в моём сознании звучали совсем иные слова: «переменная тональность», «три четверти», «фа минор»…

— Ты ещё здесь? — спросила она, когда я окончательно потерялся в музыке мыслей.

— Здесь, — прозвучал то ли шёпот, то ли хрип из-за незаметно навалившейся усталости. — Прочти ещё что-нибудь, и я, пожалуй, тоже пойду спать.

В трубке послышалось шуршание бумагой, Дэни листала страницу за страницей, словно в поисках чего-то особого. На миг задержалась, и — снова шелест. Не то.

— Вот, — произнесла она, будто споткнувшись голосом о шрифт на бумаге, — весьма прозаично:

«Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи ещё хоть четверть века —

Всё будет так. Исхода нет».

— Хм… кто это?

— Какой-то Блок.

— Что-то совсем уныло. Давай ещё раз, то же самое сначала, а я озвучу на свой лад. — И пока она нашёптывала эти четыре строки, окутанные болезненным уличным мраком, мой разум изменял прозаичный смысл на ироничный:

«Ночь, улица, трамвай, библиотека,

Чарующий фонарный свет.

Ты прожила уж четверть века.

А было ль здесь когда так? Нет…»

На какое-то время в трубке повисло молчание, а потом она повторила тот вопрос, который, собственно, и стал поводом её звонка. «Да, я заеду», — ответил я, нажав «отбой».

46

— Дэниэль, я здесь! — заприметив знакомую малиновую шинель, вошедшую в салон трамвая, окликнул я её. — Эли!

— Извините. Разрешите. Ради бога, простите, — пыталась она протиснуться ко мне сквозь полусонную толпу, покачивающуюся в убаюкивающий такт стука колёс. — Боже, нужно было раньше выйти, не попали бы в такой час пик, — сделав последний рывок, оказалась она рядом и, не найдя свободного сантиметра на поручне, уцепилась за мою руку.

— Ровно семь, как ты и говорила, куда уж раньше!

— Нет, в это время ты должен был подъехать к моей остановке, а не выйти из дома. Ещё и опоздаем вдобавок по твоей милости! Проще было пешком пойти! — причитала она, точно капризный ребёнок, не знающий к чему придраться.

— Мы вовсе не опаздываем, — притянул я её ближе, когда после очередной остановки последовал очередной наплыв утренних недовольных физиономий, заполняющих и так набитый под завязку трамвай.

Но я и впрямь никак не ожидал, что будет такое столпотворение. Даже если очень постараюсь, не смогу припомнить точных обстоятельств заставивших меня воспользоваться общественным транспортом в такую беспросветную рань. Возможно, то была пора моего хмельного студенчества, а может и позднее. Разве так людно было всегда? Признаться, я думал, что наше сегодняшнее недолгое путешествие станет прекрасным утренним rendez-vous amoureux, а вышло… Вышло так, что я оказался узником, запертым за чугунной решёткой светской морали, обездвиженный негласным «кодексом чести порядочного гражданина» и сгорающий от желания вырваться из оков общественной пристойности. Картина того, что происходило здесь и сейчас, кардинально отличалась от моего изначального представления этой поездки. Но это был один из тех редких случаев, когда действительное, по всем возможным параметрам, превосходило ожидаемое. Вышло так, как я и хотел — rendez-vous amoureux, но с приставкой «passionné».

Народ только и делал, что наплывал и наплывал, сужая расстояние между мной и Дэни до критической отметки возможного взрыва, который вполне мог стать реальным, не будь мы укутаны в такое неимоверное количество тёплых одёжек. Ещё остановка, ещё несколько новоприбывших — толчок откуда-то извне, копошение, давка: и вот наши тела оказались впечатанными друг в друга. Уткнувшись носом мне в грудь, Дэни так неприлично громко чихнула, отчего пара флегматично болтающихся вдоль поручня туш одарила нас своим утренним недовольством. А вот и он — взрыв, ударной волной тепла прокатившийся по рёбрам вниз.

— Извини, — улыбнулась она, поправив съехавший набекрень берет, в который раз очаровывая меня этими своими ненамеренно кокетливыми крошечными движениями, жестами, повадками, в который раз оставаясь звонкой, изящной француженкой в толпе чопорных немцев.

— Твоё горло ещё болит? — сам того не заметил, как моя ладонь соскользнув с её спины, очутилась под кашемировой тканью шарфа на припухших бугорках лимфоузлов, рядом с которыми предательски учащённо пульсировала вена, вторя ударам сердца.

— Не… немного, — хрипло выдавила она, натянув шарф по самые уши. — Это всё чей-то резкий одеколон.

Вот уж что точно, так это то, что душный воздух салона был скован каким-то непомерным количеством запахов, сонмищем невидимых парящих ворсинок теперь щекочущим и в моём носу. Пахло свежестью и мылом, и всевозможными парфюмерными отдушками: приторно слащавыми, цветочными, фруктовыми, терпкими, горькими и ещё с десятком таких, чьи названия звучали как длинные химические формулы. Эта дурманящая феерия ароматов, вдобавок к изощрённой тактильной пытке, казалось, вышибала и мозги. Возможно, я начинал сходить с ума, посему как, несмотря на царившую внутри трамвая тишину, я отчётливо слышал музыку, мелодию, ниспадающую отовсюду. Всё начиналось с протяжного гудения высоковольтных проводов, пронизывающих только-только просыпающийся холодный синий город. А затем громоздкие металлические рога-кисти трамвая начинали играть на воображаемом грифе, дёргая за эти электрические струны. Не слишком аккуратное касание кривых пальцев заставляет струну вибрировать протяжным гулом, сотрясая воздух и словно искажая пространство. Тем временем моя рука, скользнув вниз по спине, находит пристанище на талии Дэниэль, отчего по моим венам на бешеной скорости проносится электрический разряд, вырываясь сквозь кожу звуками французского аккордеона, сливаясь и ассимилируясь с песнью проводов, а дальше — только безумно бьющий по вискам барабанный стук сердца, отбивающий ритм нашего трамвайного танго.

— Мы, случайно, не проехали? — опасаясь потревожить сонных пассажиров, чуть слышно спросила она, всматриваясь в туманно-жёлтую улицу через запотевшее от дыхания людей окно.

— Нет, — ответил я, улыбнувшись, однако в тайне надеясь, быть утянутым за этой так живо гремящей в моей голове мелодией, утянутым подальше от городской возни. — Ты подстригла волосы?

Только сейчас обратил внимание на две невероятно причудливо заплетённые косички, придающие французскому образу штрихи прилежной школьницы, образу, вразрез шедшему с моим представлением её в качестве пылкой танцовщицы.

— Нет! — горячо возразила она, ухватившись за косичку, словно я стоял перед ней и чиркал ножницами, желая откромсать часть себе, возможно, в качестве своеобразного талисмана. — Это так заплетено. Научить? — с чуть уловимыми нотками сарказма прозвучал вопрос-издёвка.

— Научи, — склонившись над пушистым беретом, шепнул я ей на ухо, едва коснувшись губами, заставив тотчас же трусливо попятиться назад. Вот только столпившийся вокруг нас народ не позволил сдвинуться ни на сантиметр. Она по-прежнему оставалась прижатой ко мне, а в моей голове уже выстроилась целая армия злорадно ухмыляющихся шимпанзе, которые торжественно хлопали металлическими тарелками.

Торжество продлилось недолго. На следующей же остановке добрая половина пассажиров сошла и Дэниэль, не скрывая своего довольства, облегчённо выдохнула.

Как оказалось позже, салон трамвая опустел именно по той причине, что остановка называлась «Университет». Мы проехали.

47

Семь пятьдесят. Со всех ног бежим на лекцию. Дэниэль, придерживая злосчастный берет, что-то сварливо ворчит себе под нос, но за шумом городского транспорта слов не разобрать, до меня доносится лишь бессвязное бормотание. Я бегу следом, в военной манере размахивая перед грудью кулаками и с невероятно важным видом, точно опаздывая на тайную научную конференцию.

— Эли! — вновь вырвалось именно это имя. — Эли, постой! — не выдержав, рассмеялся я.

— Штэф! — в присущей итальянцам замашке, экспрессивно вскинула она в воздух руку, очевидно, тем самым выразив своё негодование, от того, что я позволил себе остановиться раньше положенного.

— Давай прогуляем! — сорвалась с языка сумасшедшая мысль, и брови Дэни скептически изогнулись, но в глазах мелькнули искорки задора. — Ну, давай же! Давай?

Дэниэль кинула взгляд на усыпанную опавшей листвой университетскую площадь, по которой торопливо шагали угрюмые студенты и хмурые профессора, затем на меня, а потом снова на площадь. Но эти мимолётные порывы, колебания, это жгучие желание принять соблазнительное предложение, уже горящее в её глазах крохотными огоньками азарта, сдерживались чем-то извне, рискну предположить, опять какими-то вымышленными ею правилами.

— Быстрей! — заметив охранника библиотеки, вывернувшего из закоулка, пронзительно вскрикнула она, всё же отважившись пойти наперекор неписаным законам. И, рывком дёрнув меня за рукав, потянула за собой.

Говоря «давай прогуляем», я подразумевал пропуск лекции профессора. Сейчас же цоканье маленьких каблучков по камню мостовой звучало громким гимном революции. Révolution. Именно так. Только на языке французов. Тук-тук! Цок-цок! Révolution! Именно так. Пренебрежительно. Словно пытаясь отхаркнуть от себя это слово. Тук-тук! Цок-цок! Révolution!

Обогнув неприветливое суровое здание университета, мы потерялись в закоулках узких улиц, оторвавшись от мнимого врага, даже неподозревающего о своем вражеском статусе. Мы, давно не дети, сегодня были ими, играющими со своими воображаемыми персонажами, нарушающими вымышленные правила. Всё, кроме азарта и возбуждения, было иллюзорным. Кому какое дело до того, что мы не соизволили явиться на занятие? Мы даже не входим в список школяров университета. Почему же адреналин неистово колотит в каждой клетке тела? будто о нашем самовольном прогуле непременно доложат строгим родителям. Но мой разум ликовал ещё и оттого, что, очевидно, Дэниэль решила не пойти и на работу, о чём я поинтересовался как бы невзначай, дабы не выдать своего торжества.

— Я пойду, — на моё скромное празднество в костюме жандарма явился чинный ответ, — но позже, — продолжила она, мягко улыбнувшись, скрасив улыбкой безотрадную новость.

— А пока можем спрятаться в моём бункере, — предвидя возможный отказ, всё же рискнул предложить я.

«Нет», естественно «нет». Не вкладывай она в свои бесконечные отказы столь неприлично много дипломатичного такта, я бы давно принял управление игрой на себя. А пока за штурвалом стояла Эли, вполне может быть, понимающая то, что она всего лишь матрос-неумёха, которому дозволено управлять судном только в штиль.

Опаздывая на лекцию, никто из нас не успел позавтракать, поэтому прогуливать занятие мы направились в единственное поблизости открытое заведение — дешёвую закусочную, в которой, в довесок к тошнотворному запаху, паршивому кофе и чаю, продавали бургеры, весьма сомнительного качества. Решив дождаться открытия чего-то «приличного», мы ограничились двумя стаканчиками американо, прихватив их с собой.

— Можем сходить на базар, — выдвинул я очередное предложение.

— На базар? — поперхнувшись кофе, вырвался из Эли хриплый смешок. — Очень романтично, — и осознание неосторожно оброненной фразы пришло к ней после того, как слова уже были произнесены. Сделав победоносный глоток, я поплатился за откровенное ехидство обожжённым языком. Иных слов, способных исправить ситуацию и вернуть ей глупо проигранные очки, не нашлось, и Эли признала своё сокрушительное поражение сбивчивым бурчанием: — Разве ещё говорят «базар»?

— А как говорят? — неприкрыто глумился я над ней.

— Рынок, — вмиг помрачнев, кротко ответила она, не поднимая глаз.

Обхватив её под руку, тогда я попытался найти выход из сложившейся неловкой ситуации, пустившись рассказывать о музыке, над которой мы безвылазно корпели целые выходные.

— Хэллоуин послезавтра, вот поэтому и хочу поставить перед студией тыкву — на потеху нашей музыкальной ребятне.

И это тыквенное проклятие преследовало нас целый день. Первая выбранная нами гигантская двадцатикилограммовая голова раскололась пополам, едва мы покинули базарную площадь. За вторую, чуть меньшую, в качестве компенсации, нам вручили два дополнительных пакета, но и их ручки успешно разорвались, пока мы спускались по каменным ступенькам к главной улице. Звонко треснув и расплескав по тротуару свои оранжевые мозги, тыква укатилась под ноги прохожим, а мы благополучно скрылись с места преступления, не слишком терзаясь угрызениями совести из-за нарушения общественного порядка.

В третий раз, явившись к фургончику фермера, торговавшего сими генетическими великанами, мы наткнулись на полный осуждения взгляд. Объяснив очередную нелепую смерть овоща, мы виновато пожали плечами, извинившись. «Как же так», — не понимая нашей неуклюжести, причитал огорчённый фермер, выбирая новую пузатую жертву и с подозрением поглядывая на нас, как на двух умалишённых. Третья тыква, на десяток килограммов уступающая в размере первой и, для надёжности, укутанная аж в пять пакетов, к счастью, добралась до студии целой и невредимой.

— Всё же затащил, — шепнула Эли, как только мы оказались перед домом, хоть никого никуда я и не «тащил» и вообще не получал удовольствия от подобных насильственных действий.

— Подожди минутку, — положив тыкву на порог, направился я в студию, у двери в которую стоял велосипед Рене.

Полюбопытствовав, с чего вдруг другу вздумалось засесть за пульты в такую рань, учитывая всеобщее вчерашнее желание провести понедельник без музыки и отдохнуть от работы, в ответ я услышал описание похожей ситуации, произошедшей со мной в трамвае. «Как можно отдыхать, когда в голове кишмя кишат идеи». — Потянулся он за гитарой, кстати, было бы неплохо и мне записать недавно снизошедшую мелодию. — «А ты чего?» — спросил он, не отрываясь от занятия, интересуясь то ли «чего я вскочил с утра пораньше», то ли «чего я не присоединюсь», и я задумался, стоит ли его знакомить с Эли, и не мучиться над выдумыванием ответа.

Что ж рано или поздно это должно было произойти, поэтому тянуть время или вовсе держать своё доселе тайное увлечение в секрете было бессмысленным.

— Рене, — пожав её руку, одарил он меня лукавым взглядом, а следующей своей репликой заставил Эли покраснеть до кончиков косичек, чем изрядно насмешил меня: — Мне уйти?

— На самом деле мне самой уже давно пора, — замешкалась Эли, посмотрев на часы.

— Ты же сказала Кате, что придёшь после обеда, сейчас только десять, — вмешался я. — Тем более нас там ждёт оранжевый приятель.

— Кто? — оживился Рене, прекратив перебирать струнами.

— Тыква, — уточнил я. — К слову, было бы неплохо перекусить. Ты завтракал? — друг отрицательно мотнул бритой головой.

Так мы оказались в моей кухне, сплочённые общей целью.

— Тебе помочь? — предложила Эли, встав из-за стола.

— Нет, спасибо. Хотя, да, — улыбнулся я, заприметив её строгий критический взгляд, изучающий содержимое стоящей на плите кастрюльки. — Займёшься чаем?

— Кстати о чае. И кофе, — вмешался Рене. — Доживу ли я до дня, когда хоть один из вышеупомянутых напитков будет в наличии в студии?

— Ты думаешь, я не покупаю? Тони обитает там денно и нощно, свои претензии направь ему.

— Так какого чёрта ты позволяешь? Парню двадцать пять, пора бы браться за ум и заняться чем-то серьёзным.

— А ты займёшься его работой?

— Брось, Штэф. Любой старшеклассник справился бы с этой смехотворной должностью. Тони нужен хороший пинок под зад, видишь, мать не справляется.

— В данном вопросе я предпочту занять позицию Ксавьера: «Я не даю людям советов о том, как жить».

— Обычно после этих слов он как раз таки заводит поучительную речь.

— А где чай? — выключив зашумевший чайник, Эли протяжно выдохнула, оказавшись вовлечённой в наши перипетии. — Слушай, давай ты с ним лично поговоришь, раз тебя настолько печёт жизнь Тони. Держи, — протянул я Эли коробку с чаем, — а кружки вот здесь, — указал на шкафчик над раковиной.

— Мне послышалось или вы говорили обо мне? — явился виновник нашей перепалки с натянутой по самые уши сияющей улыбкой. — Всем доброго утречка! Привет, я — Тони, — представился он, кивнув Эли, и уселся рядом с кислолицым Рене.

— Дэниэль. Очень приятно, — поставила она перед ним ещё одну чашку.

— Мне кофе, — сделал он вполне ожидаемый заказ.

Недовольство Рене, вызванное появлением Тони, сотрясало воздух над нашими головами нескончаемыми негативными волнами, омрачая совместный завтрак. Однако весьма неглупый Тони, прочуяв, в чей адрес были направлены подобные неодобрительные вибрации, быстро слинял в своё сокровенное «убежище», вооружившись весомым предлогом «почистить тарелки».

— Раз уж мы о барабанах, — начал Рене, хрустя яблоком, — я добавил триолей в одном моменте на том треке, что ты вчера записал, так звучит интересней. Послушаешь.

— Штэф, — жалобно протянула Эли, — вам нужно работать, мне. Я пойду?

— И Том через час подъедет, — не унимался Рене.

— Я отвезу тебя, — уже несколько раз успел пожалеть я о том, что вообще предложил другу подняться с нами.

— Всё в порядке, — впопыхах принялась она одеваться.

Идти сейчас в студию, чтобы окончательно испортить послевкусие сегодняшнего утра, было бы верхом идиотизма. Спокойно поработать не получится — намечался долгий нудный нравоучительный разговор Рене и Тони, в который совершенно не хотелось лезть. Поэтому, только ради того чтобы не появляться там какое-то время, я схватился бы за любую возможность omni casu, пока в нашей музыкальной семье вновь не воцарится мир и взаимопонимание.

Подбросив Эли до работы, забрав новые струны для своей гитары из магазина Майера, я вернулся точно к концу словесного боя. Тони сидел за стойкой администратора, громко клацая по клавиатуре и хмуро таращась в монитор, а спорящие голоса Тома и Рене эхом доносились из соседней комнаты. Хоть мы и были сплочены единой целью, каждый работал сам по себе: я записывал «трамвайную» мелодию, которую Том раскритиковал в пух и прах, заявив, что мои «нотки танго» хороши для латинской музыки, а не для нас. Сам же он доводил до ума клавиши с двух последних композиций, а Рене, как и я, корпел над сочинительством новых гитарных рифов. Возможно, нам сегодня и впрямь стоило взять передышку ни столько от работы, сколько друг от друга. Едкие, не всегда конструктивные комментарии так и сыпались каждый раз, когда кто-то выражал желание внести поправки в работу другого, а потом наш разговор и вовсе свёлся к обсуждению моей личной жизни и колким издёвкам, не охмурил ли я часом одну из подружек Тони.

К счастью, к ужину с появлением Эли, п оложение дел исправилось: и я проветрил мозги, прокатившись до библиотеки и обратно, и парни, увлечённые готовкой, остыли от наших музыкальных споров и, несмотря на мои опасения, вели себя довольно тактично.

— Не могу есть и смотреть на это, — усмехнулся Том, однако отправив очередную ложку супа в рот и продолжив наблюдать за тем, как Эли, запустив ладони в тыкву, вывалила в миску порцию оранжевых внутренностей.

— Готово, — улыбнулась она, потянувшись за маркером. — Добрую или злую ухмылку?

— Злую, — хором ответили мы.

— Тебе нужно было в хирурги податься, — сказал я, поразившись тем, как ловко она управлялась ножом, совершая быстрые и точные надрезы строго по намеченным линиям.

— Нужно… — как-то горестно протянула она, явно собираясь сказать что-то ещё; но, со словами «о, тыква!» в столовую ворвался Тони, сообщив о том, что в Скайпе меня ожидает взволнованный Ксавьер. И я направился в студию.

Как правило, для передачи сообщений, Майер вполне обходился обычным телефоном, поэтому, пока я спускался вниз, меня посетила маниакально-паническая мысль: не устроен ли за моей спиной заговор. Хотя с чего? Зачем? Нет. Какой-то бред.

Как оказалась, Ксавьер «лишь хотел видеть выражение моего лица» после того, как ровным спокойным тоном ошарашил новостью о двух билетах на матч «Волков» против «Бохума» в Бохуме же. «Не буду говорить, где наши места. Пусть останется интригой», — добавил он.

Бесспорно, поддерживать любимую команду со стадиона в тысячу раз приятней, чем кричать перед экраном телевизора, но игра в воскресенье, а Ксавьер настаивает на моём прибытии уже в четверг вечером для того, чтобы следующим утром утрясти какие-то формальности с немецкими представителями, выпускающими сборник саундтреков всё к тому же хоррору. Не знаю, что за «формальности» там возникли, с которыми не справился бы лейбл лично. Хочется верить в их реальное существование, а не в мнимый предлог заскучавшего без наших вечерних тренировок Майера.

— Тебе помочь? — поинтересовался я, выйдя из студии и увидев то, как Тони пытался водрузить уже готовый «тыквенный шедевр» на деревянную кормушку для птиц, висевшую на клёне. — Тот отрицательно мотнул головой, пока безрезультатно пытаясь дотянуться до дощечки.

«Пом-пом-пом-пом-пом», перекатываясь с носков на пятки, в нетерпении напевал Том странную мелодию, служившую своеобразной барабанной дробью. «По-о-ом», — ударявшись оземь, с глухим треском раскололась тыква, соскользнув с деревяшки, а Том вытянул «до» второй октавы. И где-то над моим ухом стоящая на пороге Эли взорвалась заливистым смехом, который подхватили все, кроме меня. В моей голове громом гремела очередная новая мелодия, слагающаяся из этих повторяющихся «пом-пом»-«пом-пом» и детских погремушек, фоном звенящих, словно кто-то закрепил их на воображаемых крыльях и сейчас истерично взмахивал, звенящих точно как смех Эли. Третий овощ пал жертвой людской неуклюжести.

Как бы то ни было, это меня уже не удивляло. День с самого начала состоял из взлётов и падений: эмоциональных и физических. Смерть тыквы — рождение мелодии. За следующим «падением» дело не стало. Убедить Эли «помочь» с тыквой оказалось проще, нежели уговорить её остаться: она тут же стала ссылаться на «плохое самочувствие, не полное восстановление сил, утомлённость и желание выспаться, ведь завтра ей придётся работать в одиночку». Не столпись перед домом столько ненужных свидетелей, в этот раз я бы точно задал все интересующие меня вопросы ей прямо в лоб, но вновь пришлось играть по правилам и следовать кодексу «истинного джентльмена».

Отвёз её домой, по пути перекинувшись дежурными фразами вроде – «как прошёл день», «что интересного». Высказывать свои претензии или же вовсе показывать своё задетое самолюбие, подобно истеричной особе, я не стал. Пусть разбирается со своими тараканами сама — я умываю руки.

Следующий день я провёл в заточении в студии вместе с парнями, работая над альбомом. А в среду и вовсе отказался пойти на лекцию, сказав, что слишком погряз в работе, и Эли наивно купилась на ещё одну ложь. Её донельзя добродушное «продуктивного дня», взбесило так, будто это была язвительная издёвка, хоть знаю, что ошибаюсь, что пожелание было чистым и искренним. Однако после этих слов поработать не получилось. В голове болезненной занозой сидело её имя. И я засел с книжкой в гостиной в поисках вдохновения. Вдохновение вырвалось из меня ироничным выдохновением, и я вовсе заснул. Вечером всё же направившись обратно в студию, откуда приглушённо доносились звуки гитар — должно быть, репетировала какая-то группа. Вот они-то меня и займут. К полуночи Тони и ребятня разошлись по домам, и я остался один. Наедине со своими мыслями и вечной любовью — музыкой. А в четыре утра пискнул телефон, известив о получении «нового смс»: «Если не спишь, выгляни в окно». Эли.

48

Через два крохотных окна-иллюминатора, расположенных у потолка над главным пультом в комнате звукозаписи и выходящих на неосвещённый задний двор, ничего не было видно. Кромешная темнота. «С чего вдруг там вообще чему-то быть?» — украдкой проскользнула мысль. Да и что это за странная просьба в столь поздний час? Или ранний? Раненый… Час был ранен собственными же стрелами минут. Подстрелен, пристрелен.

Должно быть, здесь какая-то ошибка. Сообщение, верно, пришло с задержкой. Из-за толстых, обитых различными звукоизоляционными материалами стен, связь тут скакала, словно безумная кривая на снимке ЭКГ. «Если не спишь…» — голосом Чеширского Кота шепнуло подсознание, и я рванул с места к выходу. И за те несколько секунд, что бежал к лестнице наружу, в голове пронеслись десятки колесниц безумных вариантов. Словно пёс, выскочивший на оживлённую дорогу, в растерянности метался я между ними, не зная, за который ухватиться. Ополоумевший разум кричал лишь об одном: «Пускай сломаются все двери, пускай намертво замкнуться все замки и навсегда потеряются все ключи. Пусть будет так, чтобы я остался последней надеждой на её спасение». Надеждой? Вот только на самом ли деле я хотел быть Спасителем или сам отчаянно искал спасения?

Распахнул дверь, и тотчас же пошатнулся назад, точно под ногами разверзлась бездонная пропасть. Cнег! Шёл снег. Валил огромными тяжёлыми хлопьями, налипая на ветви деревьев, шапкой покрывая ещё зеленеющие кустарники и скрывая под пуховым пледом автомобили, припаркованные в строгом линейном порядке по обе стороны дороги. Ни единого кусочка суши — всё укрыто снегом. Но сейчас, купаясь в свете фонарей, он не был белым: он сиял золотом. Небеса и земля поменялись местами, мир перевернулся: под ногами мерцали оранжевые звёзды, а в вышине, над головой, простиралась глухая ночь. Пустая улица утопала в пьянящей тишине и разорвавшемся небесном конфетти. Сейчас мой неосторожный шаг по безупречному покрывалу мог разразиться протяжным воплем хаоса. Но даже в первозданном вселенском беспорядке было своё очарование. Навострив уши, со злорадным наслаждением принялся я топтаться по устлавшему дорожку снегу, разрушая искусно выстроенную природой гармонию, и вслушиваясь в едва уловимый предсмертный скрипучий треск миллиардов снежинок. Это так по-людски — разрушать нововозведённые идиллии, с преступным невежеством конкистадора вторгаться на неизведанные земли. А раз уж я и решился посягнуть на чуждую мне территорию с яростным намерением завоевателя, то в чём крылся смысл сей интервенции, если позже я сам же пошёл в отступление.

Некогда утопленные в туманной бездне воспоминаний слова Эли, о её нежелании становиться причиной моей сломанной жизни, всплыли из недр пучины подсознания тошнотворными обрюзгшими телами утопленников, заставив размерено постукивающее сердце похолодеть от вида на столь ужасающее своим откровением лицедейство. Тысячи лет эволюции, а мы всё те же варвары, следующие зову первобытных инстинктов. Она так и не объяснила, чем было вызвано её желание не врезаться в линию моей судьбы новым шрамом на ладони; а я и не спросил. В тот момент трактовка меня не интересовала. Зато интересует сейчас. Быть может, оттого с неукротимым рвением следопыта, только теперь возжелал я понять мотивы собственного влечения. Неистовым вихрем я рвался в её жизнь, не зная зачем, не думая о последствиях собственных действий, лишь шёл на поводу раздутого эго. Моё эго ловко манипулировало моими же поступками, заглушая голос здравомыслия. Чего хотел я? Моё Само? «Das Selbst», коим назвал его Ницше. «Орудием и игрушкой являются чувство и ум: за ними лежит ещё Само; — Werk-und Spielzeuge sind Sinn und Geist: hinter ihnen liegt noch das Selbst». Само — созидательно, Я же жаждало разрушения. Как оказалось, Эли постигла эту истину раньше меня.

В тот судьбоносный сентябрьский день нашей первой встречи меня одурманил её аромат, такой задорно-юношеский и миндально-сладкий. Я долго не мог понять: тянуло ли меня действительно к ней, или я влюбился в нотки её парфюма. А сейчас это был смех, всегда разный: звонкий, заливной, раскатистый, порой грубоватый, порой игривый, забавный, искренний, по-детски открытый и дьявольски ехидный, словно целый оркестр управлял симфонией её звуков. И, как и любой мужчина, я алчно жаждал лишь одного — стать дирижёром её завораживающих мелодий, управлять этим парижским оркестром и обеспечить технически безупречное исполнение. С её возрастающим сопротивлением, моя сила, intensité du courant, становилась только мощнее. Эли играла роль «железной леди», я — учителя физики. Но, в отличие от неё, у меня нашлись союзники, которыми сегодня выступили законы вселенской механики, сбросившие с неба верную формулу, известную любому школьнику: «сопротивление большинства металлов понижается при низких температурах».

И, прокручивая список контактов в телефоне, я снова поступаюсь принцами… Не сможет она разобраться в одиночку со своими тараканами, а я не смогу утолить голодное эго, велящее завладевать всем, что не желает перейти в безусловное подчинение. Моему раскалённому до предела либидо нужно было непременно обладать ей. Разум же отчаянно пытался уйти в дебри наук и, взывая к совести, принимался анализировать — какую форму обретёт моё вероломное вторжение: симбиоза? антибиоза? Нажал на кнопку вызова.

— Алло? — прозвучал её голос так, словно она проверяла исправность микрофона.

— Я выглянул в окно, — коротко ответил я, провоцируя её на дальнейшие действия.

— Прости, я… я разбудила тебя? — это был слишком очевидный вопрос.

— Разбудила. Но я не спал.

Я не спал, Эли — только проснулась. Не знаю, какие трансформации произошли в ней, но с преображением природы, её отношение ко мне совершенно точно изменилось. Она с такой невероятной лёгкостью и энтузиазмом откликнулась на предложение стать первыми горожанами, истоптавшими заснеженные аллеи парка, отчего я невольно переспросил, желая всё же уточнить услышанное, посчитав, что от усталости вполне мог ослышаться.

— Да, хорошо, — мягко ответила она, но той бури эмоций, что я ожидал ощутить внутри, не последовало. Я пребывал в странном блаженно-убаюкивающем спокойствии.

Ещё какое-то время простояв у порога, всматриваясь в матовый горчичный купол света где-то вдали за лысеющими кронами парка, я всё безуспешно пытался припомнить, название той крышки, которой в изысканных ресторанах, словно колпаком, накрывают горячие блюда, дабы те не остыли. То ли я делал неправильные заказы, то ли рестораны, в которых мне до сей поры довелось побывать, отличались недостаточной прециозностью, так как подобный столовый прибор я видел только в доме стариков Майера. Интуиция же подсказывала, что любой предмет, имеющий хоть малейшее отношение к изысканности, обязательно должен уходить своими корнями к французским истокам. Так и мой разум, нашедший для своих полей более плодородные почвы, засеивал их семенами новых мыслей, наполненных sens nouveau.

49

Парк был безмолвен и безбожно белоснежен. Вот они, небеса, уронившие облака на обетованную землю. Lieber Gott, видишь ли ты с несуществующей высоты своего мнимого трона, что под твоим безгрешным одеялом копошится всё та же чернь? Красота сего творения являла собой громадное зеркало, в котором отражалось грехопадение всего человечества.

А снег всё падал и падал; навалило уже столько, что ботинки с лишком утопали в нём. Я неспешно вышагивал вокруг фонтана, ступая по одним и тем же следам, наблюдая за тем, как углубления, оставленные мной, превращались в тёмные грязевые лужицы.

Откуда-то сверху донеслось негромкое шарканье болоньевой одежды: в белом костюме сноубордиста, смотрящемся точно скафандр, не теряя уверенности в движениях, Эли прошагала мимо меня вперёд по широкой дорожке, вдоль которой на изогнутых шеях фонарных столбов светились оранжевые колокольчики.

— Эй, космонавт! — окликнул я её; и, остановившись, она принялась крутить головой по сторонам в поисках источника звука, но моё чёрное пальто быстро направило её взгляд в нужное направление.

— Жё ву салю, месьё терьйе! — формально отсалютовала она и, хохоча, проскользив с пригорка вниз, затормозила, вцепившись в мою руку, ловя равновесие (стоит ли мне вновь благодарить законы физики?). — Приветствую, господин землянин! — прозвучала та же фраза уже на родном мне языке.

— Что это за безвольная планета, прогнувшаяся под натиском французских завоевателей?

— Прекрасная планета! — пылко возразила она. — Разбирающаяся в красоте языков! Почему ты не спал? — ненавязчиво перепрыгнула она на старую тему, тем самым продолжив наш недавний телефонный разговор; но мои мысли уже принялись рыться по ящикам комода, хранившего хроники кинолент с воспоминаниями школьных лет.

— Боже, как же я ненавидел французский, — ответив невпопад, засмеялся я, представив лыбящееся лицо фрау Гебель (или Frau Gabel, как мы тогда её прозвали — фрау «Вилка») с её «вилками» морщин в уголках зорких глаз, которые появлялись в знак саркастического презрения каждый раз, когда я нарочито коверкал ненавистные мне звуки… ненавистные тогда.

— Давно тут топчешься? — кивнув на вытоптанный мной чёрно-белый шедевр, спросила Эли, вновь пытаясь привлечь моё внимание; на сей раз ей это удалось. Воспоминания, вместе со школьной скамьёй, взорвались снежными хлопьями, осыпавшись мне на лицо и тут же растаяв. — Может, поднимемся наверх и совершим задуманное, пока народ не проснулся? — сказала она так, словно мы опять куда-то непростительно опаздывали, хотя раненые минуты только-только докарабкались до отметки «тридцать». Четыре тридцать.

Мы брели по извилистым аллеям, прокладывая своими следами новые тропинки на мягком снегу. Эли держала меня под руку, рассказывая о том, почему сегодня проснулась ни свет ни заря, попутно не забывая восторженно дёргать мой рукав, каждый раз, что пред нами появлялось что-то «милое», словно она видела снег впервые: снежинки кружатся в свете фонаря — très joli, какой-то куст похож на припорошенный сахарной пудрой кекс — très joli, тонкие ветви деревьев напоминают лапки шмеля, облепленные пыльцой — très joli! «Смотри! Трэ жоли!»

Когда я пересёк рубеж или достиг того циничного возраста, за которым подобные мелочи больше не вызывают восторга? Пожалуй, тогда, когда узнал, что у любой медали есть ещё и обратная сторона. Моё вдохновение рождалось именно там, на тёмной стороне луны, там, в величественной глубине теней. Та, обратная, тёмная, сторона будоражила, но никак не восторгала.

— Ты меня вовсе не слушаешь, — заключила Эли, а я поймал себя на мысли, что, кроме тех восхищённых фраз на французском, и впрямь не услышал ничего из её рассказа. — Штэф! — почти прокричала она и дёрнула за размашистую ветвь, нависшую над узкой тропинкой, ведущей к пугающе чёрной бездне пруда. Маленькие снежинки не закружились над нами, как это обычно показывают в попкорн мелодрамах. Снег начал шлёпаться на макушку, лицо, за шиворот, точно холодные оладья. Вот тут вспомнились слова Майера о голубях, сбрасывающих свои лепёшки на крыши машин. Для подобного потока откровения понадобилась бы целая эскадрилья пернатых.

— Мне следовало бы совершить в отместку нечто подобное, но ты только оправилась от болезни… — Выгребая из-за шарфа пригоршни мокрого снега, я окончательно потерял приподнятый настрой. Эли же напротив — хохотала без устали.

— Пойдём! — снова дёрнула она за рукав, и бросилась бежать к водоёму, намеренно сильно притаптывая пока ещё никем нетронутый мёртвый газон, словно это она была первым человеком ступившим на поверхность Луны, а не Армстронг. Может, оно так и было.

А я остался стоять на месте, наблюдая за невесомо подпрыгивающим космонавтом. Сейчас мы точно находились на какой-то другой планете, это там, на Земле, у меня есть союзники, это там, на Земле, всё подчиняется строгим законам физики. Здесь, на Трэжоли, всё настоящее и всё понарошку: мир настоящий, но перевернулся понарошку. Снег холодный по-настоящему, но белый понарошку. Эли — настоящая, но убегает понарошку. По внефизическим законам, убегая от меня, она бежала, ко мне. И это по-настоящему, а не понарошку.

Моя искромётная теория о взаимосвязи времён года и погоды, кажется, обрела ещё одно подтверждение. Первый день последнего осеннего месяца был раскрашен не только первым снегом, но и великолепием женского непостоянства, которое бывает таковым только в том случае, когда обретает форму подобную этой: в покрывающемся холодными кристаллами и замерзающем мире, Эли, наоборот, начинала таять. Сколько ещё «первых» перво-моментов таится за числом сего дня?

— Красиво, правда? — сказала она, обхватив мою руку, стоило мне подойти ближе.

И мы, с минуту, молча наблюдали за тем, как рой снежных звёздочек опускался на плотную смоляную гладь пруда и, касаясь воды, исчезал в недрах супермассивной чёрной дыры. Поистине, ничто так не завораживает как смерть, когда на неё смотрит живой.

— Правда, — всё же ответил я, хоть вопрос уже начисто утратил свою привлекательность. — Знаешь, мне нравится контраст чёрного и белого, нового и старого. В нём кроется какой-то могущественный магнетизм, будь то одежда природы или людей. Но только если меж антиподами царит гармония, что всегда безупречно выходит у природы и лишь изредка у людей. Внешний вид последних частенько превращает красоту контраста в откровенную вульгарность. Вот ты сейчас похожа на бледное пятнышко в…

— Ты хочешь, чтобы я поменяла имидж? — тут же перебила Эли, огорчённо посмотрев на свою одежду.

— Ты хочешь, чтобы ты мне нравилась? — улыбнулся я, как только привычное смущение нарисовалась румянцем на её щеках, выглядывающих из-за горизонта шарфа, точно два солнца на заре. — Хотя я хотел закончить фразу словами « …в море грязи».

— Это… это очень необычный способ сказать… сказать, что… что… — замялась она и, так и не договорив, нахмурившись, продолжила наблюдать за танцем смерти над водой, шумно вдыхая промозглый воздух, точно готовясь к затяжному бескислородному погружению или собираясь произнести что-то ещё. И я ждал.

Удивительно насколько тих бывает город ночью. Ежедневно тут копошатся сотни тысяч маленьких жизней, наполняя главные артерии полиритмическим гулом. И только по ночам в блаженном покое можно услышать то, что скрывается на глубине ниже двадцати децибелов: ветер, шуршание деревьев, бульканье пруда, походившего сейчас на громадного голодного монстра, жадно глотающего периодически соскальзывающие с тонких ветвей ивы комья снега, дыхание рядом стоящего человека и собственный стук сердца.

Я смотрел на Эли, прячущую взгляд за пушистой кромкой капюшона, и никак не мог понять — что же такого случилось с ней, с миром в эту белоснежную безмолвную ночь, громом перевернувшую всё с ног на голову: ещё с какой-то опаской, но она тянулась ко мне; и мне полагалось быть довольным тем, как складывались костяшки домино судьбы. Но… тональность эмоций уходит в минор. Моя былая самоуверенность, подпитываемая привычными дневными звуками, сейчас, в гробовом молчании парка, куда-то испарилась. Казалось, я вернулся на двадцать лет назад, во времена подростковой робости, не зная, как поступить, что сказать дальше.

— Вернёмся назад? — решилась она нарушить убаюканный безмятежностью, задремавший момент и вновь потянулась за моей рукой.

И в тот самый миг я потерял контроль над собственными действиями, пожалуй, даже не до конца осознав мотивов сего порыва. Очевидно, вулкан страстей, незаметно подпитываемый безрассудной гордыней, давно созрел, и теперь ему только и оставалось, что выплеснуть едкую лаву наружу. Ситуацией правили первобытные бессознательные рефлексы, явно пытающиеся защитить меня от чего-то опасного: я стряхнул с себя ладонь Эли столь же торопливо и брезгливо, сколь некоторое время назад смахивал с плеч снег.

— Я что-то сделала не так? — вопрос прозвучал обеспокоенно и с приторным слащавым акцентом.

— Вернее было бы спросить: что ты не сделала, чтобы стало «так». Ты делаешь многое и ничего из того, что хотим мы оба. — С намерением пойти домой, направился я к дорожке блёкло-синих фонарей, ведущей прочь из парка.

— Тебе известны мои желания? — Припрыгивая на ходу, последовала она за мной.

— О боже, Эли, будь честной хотя бы с собой! Неужто тебе не осточертели собственные противоречия? Ты тянешься за моей рукой, потому что… Ты тянешься ко мне…

— Потому что ты тянешься ко мне! — вскрикнула она, и я остановился.

— Выходит, если бы я не тянулся, то и ты не тянулась бы?

— Если бы я не тянулась, ты бы даже не захотел тянуться!

— Тебе известно о моих желаниях?

— Минуту назад ты заявил о том, что наши желания совпадают.

Господь, я разгневал тебя своей неверой в тебя? И тишина. Молчание теперь стало неотъемлемой частью нашего общения, куда более красноречивой, чем все произнесённые слова. Порой в такие мгновения в нас пробуждались экстрасенсорные способности, и мы с лёгкостью читали мысли друг друга. Но в этот раз мне было мало моих догадок, сейчас я хотел слышать её голос вне собственных мыслей.

— Так они совпадают? — вопрос пронёсся сквозь тяжесть тишины, словно электрический разряд молнии, оставив в воздухе привкус обожжённой тревоги. Только всколыхнувшийся пух капюшона выдал её едва заметный утвердительный кивок, но уже через секунду она вновь попыталась незаметно ретироваться — пожав плечами. — Я, знаешь, я, пожалуй… — я сам не знал, что именно хотел сказать: «я пойду домой», «я устал», «я наигрался». «Погряз в самообмане», — шепнуло подсознание. Я помнил, с какой напыщенностью упивался в тот дождливый вечер (чёрт, да они все насквозь пропитаны серыми осенними осадками), упивался тем, что Эли отказывалась признавать сокрушительную силу моей гравитации. А что же происходит сейчас? Сокрушитель обернулся сокрушённым? Это я был крохотной планетой безвольно вращающейся вокруг чего-то куда более могущественного. Я был зол, взбешён, однако понимал — я сам попался в её гравитационные сети, подойдя настолько близко. — Эли… — взяв её руку и подавив вспыхнувший душевный мятеж, примирился я со своим положением. — Cкажи хоть что-нибудь.

— Ты же… — задыхаясь точно астматик, неуверенно начала она, — ты же совсем меня не знаешь.

— Разве… — теперь сделав слишком глубокий вдох, задыхался я, — …бывает иначе? Мы так много говорили…

— Обсуждая литературу или философию? Это не…

— Вчера мы говорили о нас и…

— Что? Неправда! — всплеснула она рукой, однако не выпустив моей ладони.

— Ну, может, говорил только я… в своей голове. Но это был невероятно долгий разговор.

После которого всё встало на свои места, и в тот самый момент на меня снизошло до безобразия очевидное откровение: мои мысли навсегда лишились красоты своей независимости.

— У меня совершенно не осталось сил сопротивляться тебе и совсем нет храбрости, чтобы признаться… — каждое произнесённое ею слово, срываясь с подрагивающей нижней губы, продолжало зябко трястись в остывающем воздухе, оставляя после себя почти незаметное маленькое белое облачко.

— У меня тоже не осталось сил сопротивляться себе, — вжавшись своими губами в её, наши мысли взорвались в оглушительном снежном взрыве, опустившемся на головы невесомой тишиной. Молчанием. Тем самым, только в котором мы и умели говорить. Мне не стоило слышать её мыслей. На секунду мне показалось, что Эли и вовсе обратилась в мраморную статую: неподвижную, твёрдую, лишённую каких бы ни было эмоций.

— Нет, — перекосившись в маске отвращения, отстранилась она и попятилась назад. — Нет! — второй пощёчиной хлестнуло всё то же слово.

Поток разгорячённых речей бурлящим гейзером бешено рвался из меня наружу: «Я искренне не понимаю твоего чёртового отношения: ты держишь мою ладонь, вжимаешься в плечо, оправдываясь то ли холодной погодой, то ли желанием быть услышанной, когда намерено тихо произносишь свои «трэжоли», словно мои уши растут там, где по всем биологическим показателям должно находиться сердце. Я позволил тебе играть с собой. Сдал собственный разум в твоё тоталитарное подчинение, сделал из собственных мыслей театр марионеток. Какие ещё формы рабства были бы угодны твоей имперской натуре? «Нет» — это не пощёчина, а презренный плевок. Словно я был прокажённым попрошайкой на бульваре Пале, сидящем где-то между Дворцом Правосудия и замком Консьержери, одетый в лохмотья, сидящей в грязи. Каждый вечер, чтобы насладиться теплом летнего заката, играющего на водной ряби реки ослепительно яркими золотыми бликами солнца, похожими на мазки красок Ван Гога (попадись ему в руки не кисти, а эти огненные лучи), ты направлялась к набережной Сены, проходя мимо обесчещенного человека, ни разу не протянув тому милостыни. Лишь брезгливо отводила нос в сторону своей тучной нелепо разодетой пышногрудой компаньонки, заливаясь звонким смехом, который и был для меня той самой милостыней, ради которой я прозябал в грязи на бульваре Пале… где-то между Дворцом Правосудия и замком Консьержери…» — агонически кричало моё сердце. На самом же деле, похлопав по воздуху, там, где совсем недавно было её плечо, я выдавил мучительное «ладно» и просто пошёл по аллее вперёд.

— Штэфан! — невнятно донесся до меня её крик, словно я шагал по дну океана. — Штэфан! — послышался хруст снега под бегущими ногами, а потом она вцепилась в моё пальто так, как если бы мы не виделись полжизни, и теперь она до боли была обрадована нашей встречей. Но стоило мне взглянуть на её залитое слезами, зарёванное, припухшее лицо, из предыдущего предложения тотчас же выпало слово «если». — Если я, если… — пыталась она вымолвить что-то, но снова и снова захлёбывалась слезами истерики.

Нет, только не молчание, только не эта грёбанная тишина, порождающая во мне догадки, которые теперь рушились, словно карточные дома, каждый раз как только она начинала говорить. Всё, на что я был сейчас способен, так это обнять её в ответ, надеясь, что это хоть как-то сможет её успокоить. Мы походили на двух космонавтов, вцепившихся в скафандры друг в друга, застывших в предрассветном густом сумраке упавшего на землю космоса и электрических звёзд, пробивающихся сквозь пелену туманностей.

— Если я… — очередная попытка оборвалось многоточием. — Если я влюблюсь в тебя, на этом моя жизнь будет окончена, и я умру, — ни одна из самых смелых моих догадок не закончила бы эту мысль подобным образом.

— Звучит так, как если бы какая-нибудь злая ведьма наложила на тебя страшное заклятье, — смахнул я с её щеки вновь выкатившую слезу.

— Так и есть! — разрыдалась она в полном опустошающем отчаянье. — За всё приходится платить свою цену: хочешь быть счастливым — сперва пересеки ад, хочешь любить — будь готовым потерять что-то, что стоило бы того! — заикалась она, давясь потоками слёз.

— Но это универсальная постоянная. Всеобщий закон баланса во вселенной. Однако жить, прячась в собственной скорлупе, — это и не жить вовсе. Жалкое существование, лишённое многообразия красок и эмоций. Но ты плачешь сейчас не потому, что внезапно осознала эту истину, не так ли? — И она кивнула, не поднимая взгляда. — Ты уже давно сделала свой выбор, — уже не вопрос, но ещё один утвердительный кивок. И только сейчас я увидел то, что стоял вовсе не на снегу, это был её бесшумно сброшенный белый флаг.

— Нет! — хлестнула третья пощёчина, стоило мне вновь приблизиться к её блестящим от слёз губам. — Пожалуйста, нет. Дай мне время…

— Боже, Эли на что?! Твои правила оказались более жестокими, чем мои. Я не понимаю ни их, ни тебя, заточившей меня в своём оскорбительном безразличии — индеферонс! так высокомерно звучащем на французском, и так безжалостно равнодушно на немецком. — И я опять сдаюсь, расцепляя кольцо наших рук.

— Нет! — с неистовой силой и болью, не размыкая влажных губ, вдавилась она в мой рот подобием поцелуя, то ли желая найти убежища, спрятавшись в спасительной тишине, то ли желая заставить меня подавиться недавно произнесёнными словами. — Ты… я должна объяснить… — и вновь истерика и слёзы сплетаются воедино.

— Не знаю, чем заслужил такое очевидное отвращение…

— Нет! — Я начинаю ненавидеть звуки этого слова. — Это не ты отвратителен, это я! Это я. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — ухватив меня за ворот и притянув вниз, стала она целовать моё лицо и губы, лихорадочно повторяя это одно слово — «bitte», отчего оно вовсе потеряло смысл, наполнившись горечью «bitter». Именно такими и были на вкус её короткие поцелуи: удивительная смесь горького алкоголя и сладкого миндаля, точно ликёр «Аморетто». Но мне было мало этих мизерных рюмок, и я перехватил инициативу. — Штэфан, пожалуйста, — оторвавшись от моих губ, она опять о чём-то горестно взмолилась. — Дай мне ещё немного времени.

И я согласился. Согласился, ничего не спросив. Я бы согласился даже в том случае, если бы она попросила меня остановить целую планету, вращающуюся по небесному циферблату, ради нескольких лишних секунд для того, чтобы она успела застегнуть ремешки своих изящных туфелек, прежде чем выйти в ослепительный свет софитов. Мне было плевать почему. Почему она нуждалась в каком-то времени: для чего оно, зачем, и что произойдёт по его истечению. В ту покрывшуюся льдом вечности минуту время для меня потеряло свою величественную космогоническую ценность — я существовал вне его законов. Я был в стельку пьян.

50

Мы неторопливо вышагивали вдоль пруда. Я размахивал нашими сцепленными в замок руками, стараясь ободрить всё ещё захлёбывающуюся отголосками непонятной мне истерики Эли. Несмотря на то что я и согласился «дать ей время» и не лезть с вопросами, количество которых только начинало возрастать с геометрической прогрессией, пытливое сознание сорвалось с цепи и уже выстраивало новые гипотезы.

— Хочешь, зайдём ко мне? Я приготовлю чаю, — всё же рискнул предложить, на что Эли отрицательно мотнула головой, протяжно шмыгнув носом. Если я сейчас существовал вне времени, то она — вне пространства. Здесь находилось лишь её тело, разум же покинул сей мир, скрывшись в ином метафизическом измерении. Вот он, цепкий крючок, на который я попался. За обликом юношеской наивности, играющей контрастом эмоций, таилось бремя какого-то познания, проявляющегося в едва опущенных уголках глаз. Подобная тяжесть мрака знаний была не свойственна столь юному возрасту, наверное, именно поэтому я и находил её невероятно притягательной. Следующей моей находкой, если я не ошибся в первой, должна была стать причина груза этих знаний.

Я никогда не знал, как правильно вести себя рядом с рыдающей женщиной. Считая слёзы одним из главных способов манипуляции, я предпочитал занимать позицию или «слепого зрителя», или «глухого слушателя»: просто выходя в другую комнату, покидая поле битвы или и того вовсе стремглав сбегая с места преступления, где на меня вешали ложные обвинения. Подобные корыстные приёмы зачастую сходят с рук плачущим детям. Возможно оттого, что сейчас в Эли я видел ребёнка, я и пытался найти слова ободрения.

А ещё, я никогда не был связан узами брака, и к своим тридцати четырём не успел обзавестись кучкой крикливых ребятишек. Однако каждый раз что я приезжал к брату (на праздники, просто погостить или же бывая в Мюнхене по работе), и проводя время с неугомонным племянником, мне доводилось исполнять роль не только заботливого дядюшки, но и время от времени строить из себя эдакого строгого папашу. Наблюдая за этим маленьким манипулятором, для себя я вынес один важный урок: резкая тактическая перестановка деталей мизансцены во время детской истерики — конец потоку пустых слёз; а вот сюсюканье, уговоры, торги, да и какие бы то ни было словесные контакты — вещичка малоэффективная. Поэтому я и решил вытащить Эли из парка. Но она отказалась, всё ещё продолжив тихо шмыгать носом, а в моём арсенале больше не осталось действенного оружия. А возможно, мой ход оказался провальным по той причине, что её слёзы вовсе не являлись средством манипуляции? Тогда, быть может, именно по этой самой причине мне и не хотелось сейчас ни глохнуть, ни слепнуть.

Мы просто шли, топтали снег в тишине. Но стоило подняться от пруда к главной аллее, как мизансцена парка изменилась сама: появились другие актёры шекспировского театра — люди. Пожилая пара, рядом с которой семенил пушистый папильон, куда-то неспешно ковыляла, оставляя на снегу траншеи-лыжни своих не поднимающихся ног. А поодаль от них шёл мужчина, сутулый, угрюмый, как и пара, неторопливый в движениях. Так мы переключили своё внимание с наших мыслей на ранних визитёров парка. Разговорившись о том, что каждый из них мог бы делать здесь спозаранку. Угрюмого мужчину мы возвели до должности заводского рабочего, возвращающегося домой после тяжёлой ночной смены или только туда направляющегося. С парой стариков всё было сложнее. Они стали для нас настоящей головоломкой. Первая мысль, навеянная кинематографом, оттого и казавшаяся весьма абсурдной, была до тошноты банальна своим романтизмом. Второе предположение: они вывели пёсика по своим важным собачьим делам: справить нужду. На мой взгляд, уж как-то слишком рано: начало шестого. Однако зов природы всегда самый громкий из внутренних голосов, он не подчиняется времени.

Слово за словом, и мы вернулись к нашему телефонному разговору, словно не было ни истерики, ни поцелуя. Я говорил о музыке, о том, над чем работал этим ночным утром или утренней ночью (так и не определился).

— Очевидно, мы не настолько известны за границей Германии, насколько я полагал. Но всё же, признаться, я в тайне надеялся, что ты захочешь отыскать пару-тройку наших треков где-нибудь на просторах интернета. — «Было бы весьма любопытно, узнать твоё мнение», — не удалось мне процитировать профессора Крауса, так как Эли тотчас же парировала:

— Я хотела, но…

— «Но», — нажал я на слово, усмехнувшись, уже зная исход её désir.

— Но побоялась. Ты, наверное, думаешь «глупо», — улыбнулась она; но я думал, что успел соскучиться по кокетливым ямочкам на её щеках. — Я боялась, что если услышанное мне понравится, то и ты станешь более приятен, — с отвратительным карамельным привкусом, прозвучало последнее словечко, — а если разочарует, то и ты… — Так и не договорила она, смутившись, верно решив, что продолжи она мысль, может оскорбить меня. Между тем если бы фраза не оборвалась на «мне», а закончилась бы глаголом «разочаруешь», то Эли смутилась бы куда больше, услышав в ней не оскорбление, а собственное признание. Оно бы стало ещё одной жирной подписью на акте о её безоговорочной капитуляции. Когда один человек очарован другим, он критично и с долей опаски наблюдает за действиями другого, того, которого уже поставил на высокий пьедестал собственных представлений об идеалистичности. Но моё заглушённое самолюбие протестовало, вопило изнутри, ему было недостаточно оборванной фразы; поэтому я всё же спросил:

— И в чём же ты больше побоялась разочароваться: в музыке или во мне?

— В… — запнулась она, очевидно, только осмыслив, истинный посыл своей формулировки. — Ну… — смахивая с носа снежинки, взяла ещё одну паузу, дабы найти ответ, который бы подчеркнул её проигрыш-признание не столь выразительно. — Мало ли, может, ты поёшь мимо нот, — уклонившись от прямого ответа, всё же ответила она.

— Мимо каких именно? — рассмеялся я.

51

Стоило актёрам массовки покинуть сцену и оставить нас в обществе друг друга, как сознание Эли ускользнуло в иное измерение, туда, где оно было менее уязвимо. Я был убеждён — что-то должно существенно перемениться после её сброшенного флага, что-то должно перемениться даже после её странной просьбы. Но нет. Всё только усугубилось. И Эли выразила желание пойти домой.

— Хочешь… — стоя перед её дверью, собралась она уже было спросить меня о чём-то.

— Если ты намеривалась добавить «чаю», то, полагаю, тебе должно быть известно, что это не то, чего я хочу. А если ты не готова дать мне то, чего я хочу, чего хочешь и ты сама, то, тогда будет лучше, если я уйду, иначе твоё прошение о времени, может быть отклонено. Меня не будет в городе какое-то время, так что… — моя речь звучала, как черновик с набросками, лишённый более звучных рифм, но от усталости (не знаю которой из двух) мне становилось всё сложнее излагаться лаконичней.

— Нет! — опять это словечко. — Не уезжай, — повисла она на моей шее, разрыдавшись.

— Боже, Эли, научи меня понимать тебя. Это невыносимо.

Комментарий к Глава 3-II. Иллюзорное

сказки Братьев Гримм: “В сказочной стороне” и “Пастушок”

изложены В.А. Гатцуком 1899 год

========== Глава 3-III. Иллюзорное ==========

52

Застав нас обоих врасплох и потушив стихийно вспыхнувшее во мне безумство, дверь соседней квартиры открылась с пронзительным металлическим скрежетом, и из проёма высунулось мертвецки бледное лицо старушки, с любопытством разглядывающее весьма неблагопристойное лицедейство, происходящее в полумраке лестничной клетки. Окатив меня ледяным взглядом презрения и вполне понятной мне брезгливостью, она категорично заявила, что намеревается телефонировать Polizei. В тоне её хоть отчётливо и звучали нотки ультиматума, угроза эта казалась напускной.

— Дэниэль! — прохрипела старушка, обеспокоенно осмотрев зарёванное лицо Эли и, прошмыгав к ней, замахнулась на меня тростью, не подпуская ближе, словно я был каким-то животным. Я был. — Пойдём-пойдём, — резво потянула она её за свою дверь.

— Фрау Рубинштейн, — только с третьей попытки удалось ей высвободить руку из цепкой старушечьей хватки, — вы, верно, не правильно всё поняли.

— Да что тут понимать! — Замельтешила перед моим лицом её трость. — Чу! Чу! Пошёл!

— Думаю, мне и вправду лучше сейчас уйти, — сказал я, и Эли утвердительно кивнула, вытирая мокрые от слёз щёки. Изъяви она хоть малейшее желание продолжить начатое или не согласись с моими словами — я бы остался. Но ничего такого не последовало, и я решил, что для одного утра уж слишком много драм.

53

Собрав наспех вещи в дорогу, я успел на ранний поезд до Бохума, отправляющийся в шесть сорок четыре. И если бы я так зверски не хотел спать, то попытался бы отвлечься размышлениями о том, по какому принципу выстраивается подобное расписание. Но все два часа в пути прошли в сонном забытье. Выспаться вдоволь не удалось, однако сбросить накопившийся эмоциональный багаж получилось. Частично.

Поезд прибыл на главный вокзал Бохума со строгой военной точностью. Город уже давно проснулся: в серой унылости бетона платформ и под неприветливым хмурым небом суетился прибывающий и убывающий люд. Впрочем, депрессивную картину за широким окном скрасила тёплая погода. Ни намёка на снег. Здесь ещё сухая осень. А чуть поодаль, за крышей вокзала, виднелась пёстрая макушка Кортум парка.

Возможно, стоило позвонить Майеру до отъезда или по прибытии, ведь он ожидал меня только вечером. Но я уже тут, а до Gun Records — рукой подать, поэтому я прямиком направился в студию.

Как и следовало того ожидать, Ксавьер находился на месте: сидел за своим заваленным папками, дисками и канцелярским хламом столом и внимательно изучал какие-то бумаги, не замечая ни вошедшего меня, ни суетившихся рабочих, сверливших потолок и двигающих мебель.

— Смотрю, у тебя тут намечается перестановка. — Плюхнулся я на стул перед ним.

— Хей! Ты откуда? — удивлённо улыбнулся он, оторвавшись от документов.

— С вокзала, — ответил я, разглядывая новоприбывших рабочих, втаскивающих в кабинет огромные коробки.

— Дай мне пару минут, и мы выпьем по чашке кофе. — Вновь зашуршал он бумагами. — Что-то с машиной? — не поднимая головы, спросил он, тактично поддерживая беседу. — Почему ты поездом? — верно, из-за затянувшейся паузы теперь поинтересовался, пока я пытался придумать убедительный ответ. Как правило, услугами железной дороги, чтобы добраться до Бохума, я пользовался крайне редко. В основном мы бывали здесь неполным составом группы и всегда брали чью-нибудь машину. Так было мобильней, хоть и на час дольше.

— Не спал всю ночь. Работал. — Поймал я его скептический взгляд. — Решил не тратить день на сон лишь для того, чтобы сесть за руль вечером.

— Вчера говорил с Томом, по его словам, большая часть песен наработана. При подобной скорости, релиз возможен уже весной, а летом — турне. Можем идти, — поднявшись с кресла, шлёпнул он ладонью по столу.

Расположиться в конференц-зале оказалось заведомо неудачной идеей: за стеной долбили, сверлили, скрежетали рабочие. Строительный шум здесь с ещё большим гулким эхом резонировал ото всех стен, из-за чего мы с трудом могли расслышать друг друга.

— Тут, через дорогу, есть кафе, — прокричал Ксавьер, — поговорим там? Они закончат через час, а то и раньше, — кивнул он на дверь своего кабинета, и мы направились вниз.

— Герр Майер, — окликнул его коренастый охранник, как только мы спустились в холл, — этот вот… Музыкантишка, — указал он на рядом стоящего парнишку лет семнадцати-двадцати в строгом клетчатом коричневом костюме на несколько размеров больше самого паренька. — Просится к вам лично. Я говорил, что…

— Доброе утро! Я — Петер Кравчик, — тотчас же подлетел тот к нам, — внук профессора Лукаша. Помните? — с горящей в глазах лихорадочной надеждой, впился он взглядом в Майера.

— Помню кого? — растерялся Ксавьер.

— Моего дедушку — Лукаша Кравчика? Он преподавал скрипку в Гамбургской Высшей Школе Музыки и Театра. — Ничего не ответив, Майер лишь непонимающе пожал плечами. Теперь и мои глаза обрели форму глаз парнишки, округлившись от искреннего удивления. Я знал об обучении Ксавьера в Берлине, но о Гамбурге слышал впервые. — Я — скрипач, — продолжил паренёк. — Вот, — вытащив из внутреннего кармана пальто диск, протянул он его Майеру.

— Я не совсем понимаю, что именно от меня требуется? — покосился он на протянутую ему запись.

— Я хочу, чтобы вы послушали.

— Для чего?

— Ну как же… — замялся он. — Чтобы издаваться, мне нужен лейбл.

— Лейбл? — насмешливо фыркнул Майер. — Прости дружище, но ты явно не по адресу. Хорст, проводи его к выходу, — отдал он распоряжение охраннику.

— Герр Майер, пожалуйста, послушайте! Я действительно талантлив! — Истерично затряс он диском, словно подавая сигнал бедствия.

— Он послушает, — зачем-то ляпнул я, забрав из его руки коробку.

— Прости, Петер, не послушаю. Я не имею к талантам никакого отношения, я занимаюсь шоу-бизнесом. Но если ты готов нацепить на себя розовые чулки и шляпу из фольги, мне удастся подыскать лейбл, готовый продать тебя под именем польского гения-гомика.

Не обронив больше ни слова, мы покинули здание. Оскорблённый Петер Кравчик, очевидно, никак не предвидящий столь циничного отношения со стороны бывшего ученика своего деда, так и остался стоять у двери в холле. А меня одолело чувство, будто бы это я уволок за собой грозовое облако негативных эмоций, разразившееся ещё одной драмой и здесь.

54

— Значит, не имеешь никакого отношения к талантам? — всё же не удержался я от едкого вопроса, как только мы уселись за столиком в кафе.

— Штэф, — протянул он, — ты понял. Не начинай.

Подошедшая, нет, подпорхнувшая молоденькая официантка в розово-фиолетовой форме, напоминающей яркий карамельный фантик, вдребезги расшибла своим задорным приветствием нависший над нами негатив.

— Складывается впечатление, что ни один из этих «талантов» читать не умеет. Gun Records — это рок-лейбл. Не просто рок, а альтернативный рок, индастриал, метал, хеви-метал. Всё как обычно, — улыбнулся Ксавьер официантке. — Ему тоже самое, — тыкнул он на меня пальцем, на что девчонка только кокетливо подмигнула и, намеренно непристойно вихляя пухлым задом, удалилась к бару.

— Ты с ней спал что ли?

— Что? Нет, — нервно проскрипел он своим старческим смехом. — Я слишком часто здесь завтракаю, чтобы рисковать качеством подаваемой еды.

— А что там насчёт твоего образования? Консерватория? Скрипка? да ну… — пытаясь направить разговор в более приятное русло.

— Именно — «да ну». Джаз. Ударные. Я действительно учился в Гамбурге. Два года. Но не имею ни малейшего представления о том, кто такой этот Милаш.

— Лукаш, — поправил я его.

— Затем была Высшая Школа Музыки в Берлине, — продолжил он, — где к джазовому образованию добавилось коммерчески направленная специальность звукооператора.

— Ваш заказ. Приятного аппетита! — сладко пропела официантка, склонившись перед Майером и аккуратно расставляя тарелки. — Сейчас принесу и ваш, — кротко брошенная фраза была адресована мне.

— Во сколько и где мне нужно быть завтра? Какого рода проблемы возникли с включением сингла в сборник саундтреков?

— Никаких проблем. Я всё уладил. — В один подход опустошил он свой стакан молочного коктейля и потянулся за моим. — Я закажу тебе ещё.

— А было что улаживать? — Его нахальная ухмылка и стала ответом. — Так и знал.

— В таком случае, тебе не в чем меня упрекать.

— Не спорю. Я сам захотел отвлечься.

— От чего? Ещё два, пожалуйста, — проворковал он, улыбнувшись, улыбающейся в ответ официантке, неспешно обслуживающей только наш столик; та вновь многозначительно подмигнула и, вихляя задом, удалилась.

— Лучше бы ты с ней переспал.

— Ха-ха-ха, — разразился Майер смехом. — К слову, как там твоя Бастилия? — Вот о чём точно я не горел желанием сейчас говорить, так это о проблемах своей личной жизни. Проблемах? — Да брось, расскажи, — его тон вновь обрёл привычное холодное спокойствие и доселе не проявляющуюся неприкрытую заинтересованность, поэтому я посчитал, что в раскрытии истинной причины моего раннего прибытия, в общем-то, нет ничего сверхсекретного.

— Думаешь, пора переобуваться? — дослушав мой пересказ сегодняшнего утра, спросил он. А я понял, что спонтанная ложь — это не моё. Отличное вышло бы объяснение, догадайся я тогда ответить, что из-за обильного снегопада, не рискнул ехать на летней резине.

— Думаю, ещё рано.

— А как быть с твоей француженкой? — вопрос прозвучал так, словно он был итальянским мафиози, решающим судьбу очередного «неугодного».

И мне вспомнилось, как какое-то время назад заинтересованный данной темой (после просмотра «Крёстного Отца»), я наткнулся на весьма любопытный источник, в котором было представлено множество различных этимологических объяснений слова «мафия». Так, одно из возможных происхождений восходит своими истоками к тринадцатому веку, а именно к мятежному году «Сицилийской вечерни», когда восставшая против французов Италия громогласно и ожесточённо выкрикивала: «Смерть всей Франции, Италия, вздохни!» Что на итальянском языке звучало как: «Morte Alla Francia, Italia Anela!» Где первые буквы лозунга и являлись аббревиатурой слова «мафия».

— Тоже думаю, — ответил я. — Пытаюсь понять…

— Женщину? Брось это! — засмеялся он.

— Счёт, — щёлкнул над головой писклявый голос вертлявой официантки, отчего захотелось незамедлительно покинуть данное заведение.

55

— Герр Майер, тот паренёк… — вскочил со своего места охранник.

— Хорст, нет! — Жестом остановил его Ксавьер.

К нашему возвращению работа в кабинете Майера была закончена. И теперь стол находился слева от окна, справа стояла внушительных размеров беговая дорожка, рядом с которой висела боксёрская груша, прикреплённая цепями к потолку и полу.

— Это от нервов, — сказал он, поймав мой озадаченный взгляд.

— Настолько всё напряжённо?

— Сам видел, как начинается моё утро. И это он был один.

— Ты о поляке? — Ксавьер утвердительно кивнул и, усевшись за стол, принялся перебирать бумаги. — Стоит заметить, ты перегнул палку, перейдя на оскорбления его национальной принадлежности.

— Не перегнул, а сломал. — Очевидно, найдя нужный документ, набрал он номер помощницы, попросив ту пригласить к нему группу с power-металлическим названием «Accelerator» (сознание само повесило на них ярлык). — Когда отказываешь людям, палку нужно только ломать. В противном случае, они попытаются перегнуть её сами, надавив на тебя.

— Ты мог бы послушать его запись. У тебя подвязки со многими шишками мира музыки. — От скуки, я принялся листать страницы лежавшего на столе контракта «Accelerator».

— За каждую услугу приходится платить. Я не желаю оказаться в долгу перед кем-то из-за незнакомого мне мальчишки.

— Эта группа, они знают, что ты предлагаешь им подписать? — прочитав условия «Прав и обязанностей сторон», теперь не мог я поверить в написанное под заголовком «Порядок расчётов».

— Нет. Впрочем, выбора у них нет, — спокойно ответил он.

— Поставив подпись на данном контракте, они продадут себя в безденежное рабство Gun Records!

— Будешь учить меня, как вести дела?

— Да ты обираешь их до нитки!

— Так было всегда: одни вынуждены переплачивать, чтобы другие могли получить более выгодные условия. А если тебе приспичило поиграть в судью, давай за всю коммерческую деятельность группы, финансируемую GUN, я выставлю тебе и ребятам реальные счета. Думаешь, лейбл настолько великодушен, что восемьдесят процентов дохода отходит вам? Чёрта-с два! — Я понимал, что он прав. Но внутри меня уже полыхали языки праведного пламени, и я не удержался, сказав, что рано или поздно эта должность выбьет из Майра последние крупицы совести, превратив в продажный мешок дерьма. — Пойди проспись! — Швырнул он в меня ключи от квартиры.

56

Дзинькающий входной звонок с приставучей назойливостью ворвался в мой сон пульсирующей головной болью. Потребовалось какое-то время, чтобы понять, где я вообще нахожусь: в комнате было холодно и темно, а за окном призывно подрагивала угасающая лампочка биллборда. Открыл Ксавьеру дверь и поплёлся в ванную. Нужно было умыться и вернуть ясность сознания: вялые мысли вместе с эхом воспоминаний утра, звучали как слабо натянутые струны гитары, брызгающие фальшивыми нотами.

— Паршиво выглядишь, — заключил Майер, усевшийся на подоконнике кухни. Рядом, на столе, из приоткрытой коробки теплом сочился аромат свежей пиццы. — Ешь, и поедем, — невнятно пробормотал он, пережёвывая жирный кусок.

— Слушай, не знаю что на меня нашло…

— Я знаю — бессонница. Надеюсь, чувствуешь себя хоть немного лучше. Тренировка через час.

— Тренировка? — Предвидя его ответ, в поисках обезболивающего принялся я рыться в ящике для столовых приборов, выполняющем функцию и аптечки.

Как оказалось, моё первоначальное предположение о реальных мотивах просьбы Майера — приехать в Бохум среди недели — было близко к истине. Набив дорожную сумку спортивной одеждой, парой кроссовок, парой футзальных бутсов и шиповок, я поступил, несомненно, предусмотрительно. Любительская футбольная команда «Gun Records» являлась участником футбольной корпоративной лиги Северного Рейна-Вестфалии, а я был одним из их игроков, почти весь прошлый сезон просидевшим в запасе из-за того, что расписание матчей команды и турне группы конфликтовали между собой, делая моё присутствие на играх невозможным. Чего порой мне хотелось больше, нежели очередного концерта с не меняющимся на протяжении всего тура сет-листом. К выступлению эдак десятому, меня начинало подташнивать от собственных же песен, но что я мог поделать, когда руки были связаны коммерческими обязательствами. Баланс — вот то, чего не любит экономика, и то, чего мне всегда не хватало.

57

Утро пятницы выдалось тёплым и солнечным. А после девяти часов здорового сна я и вовсе чувствовал себя отдохнувшим и настроенным на игру. Матч завершился нашей вымученной победой и единственным забитым с пенальти мячом.

День мы провели в студии. Кроме работы на GUN, Майер занимался собственным музыкальным производством уже более десяти лет. Думаю, для него это было любимым хобби, в котором он находил особое эстетическое удовольствие. Он всегда избирательно подходил к вопросу о сотрудничестве и не спешил подписываться под продакшном абы кого, выпуская в год альбом-два. Так он сделал из своего имени продюсерский бренд, известный в узких кругах. Сегодня свободный от дел GUN Ксавьер сводил альбом какой-то начинающей группы из Эссена, чья музыка зацепила меня настолько, что я захотел записать с этими ребятами совместную песню. «Можно устроить», — сказал Ксавьер. — «Я предложу».

Затем мы разговорились об игре, снова обсуждая все опасные моменты, что были у нас, все упущенные возможности. Хоть Майер и я были ровесниками, возраст обоих приближался к той критической точке , когда профессиональные футболисты завершали спортивную карьеру. Я играл в защите, и моя скорость оставляла желать лучшего — я не всегда успевал вернуться в оборону. Ксавьер играл на левом фланге и часто пенял на свою правую ногу, передачи которой всё чаще получались до безобразия неточными, а все удары шли выше ворот. На этой пессимистичной ноте мы вернулись на съёмную квартиру Майера, засев в бездушной кухне из белого пластика и вкраплений холодного металла, продолжив теперь там рассуждать о неминуемом угасании физических сил и совершенной бессмысленности бытия, отраду от которых, главным образом, мы находили в наших пристрастиях: музыке и спорте. За последние удовольствие жизнь ежегодно выставляла возрастающие счета. Чаще всего в качестве расплаты принимались травмы.