Atem (СИ)

— Утопил.

В палату вместе с очередной полезной похлёбкой вошла медсестра, но мой аппетит притупило чувство стыда. Пререкаться с ней в присутствии Ксавьера я не стал, поэтому послушно выбрался из-под одеяла, пересев за столик к окну. И пока я неспешно глотал обед, он пересказывал о событиях, которые я пропустил, пребывая в отключке.

— Хочешь сказать, что сегодня понедельник?! — не сразу поверил я в услышанное.

— Не хочу. Говорю — тридцать первое декабря.

В пятницу вечером где-то в районе Северного вокзала мне стало плохо, я потерял сознание, а дальше — выходные пролетели, как один день. Ксавьер сказал, что после того, как наш разговор оборвался на дне Сены, он ещё пару раз попытался дозвониться до меня через ресепшен отеля. Затем оставил им свои контактные данные и попросил связаться с ним, как только я вернусь в номер.

В субботу утром с отелем связалась больница, в которую меня доставили, сначала посчитав, что я бездомный. Отель передал это Ксавьеру, а тот заставил перевести меня сюда, в какую-то частную клинику в районе Монпарнаса. Лишившись всех наличных денег и карт, новость о том, что я перед Ксавьером ещё и в финансовом долгу, накатила новой волной презрения.

— Ты где остановился?

— Здесь, — кивнул он на кресло перед стойкой капельницы в противоположном углу палаты. — Потом поеду в твой отель. Ещё даже не ел. Часа полтора назад прилетел.

И я зачем-то придвинул ему свою тарелку, сообразив, что сделал лишь после того, как он заскрипел смехом, точно ржавая дверная петля.

— Расскажешь, что произошло? — спросил он, пересев подальше от меня — в кресло, когда я надрывно закашлял. В палату тут же вбежала обеспокоенная медсестра и потащила меня к кровати. Хотя, признаться, чувствовал я себя значительно лучше. После сорокаградусной температуры 37,7 практически не ощущались.

— Пока валялся на улице, кто-то выкрал деньги и карты. Нужно заблокировать.

Пересказывать всё, что произошло за эти дни, мне не хотелось, это непременно вызвало бы череду фотографических воспоминаний в моей голове, ноющую боль — в сердце, и тошноту — в горле. Однако я понимал — разговора не избежать. Ксавьер протянул мне свою трубку, и я принялся искать номер телефона горячей линии банка.

— Пойду перекушу тогда.

А когда он вернулся, мне делали массаж спины. Впрочем, присутствие врача от расспросов его не остановило.

— Как только встану на ноги, вернусь домой.

— Может, ещё раз подключить связи Рольфа?

— Хватит того, что я нанял детектива в Канаде. Искать её для того, чтобы сказал ей, что не желаю её видеть? Не вижу смысла.

— Calm down and try not to move, — врач сильнее надавила ладонью на лопатки, прижимая тело к кровати.

— Уверен? — с долей сомнения спросил Ксавьер.

— Уверен, — повторил я.

32

Ксавьер просидел со мной до полуночи. Новый год мы встретили на лестничной клетке клиники, у окна, из которого открывался вид на Эйфелеву башню, где французы устроили настоящее салютное файер-шоу, точно концерт Rammstein. Главное — зрелищность, смысл — это к философам. Они сами-то понимают, чему именно ликуют?

— Хорошее начало? — иронично спросил Ксавьер, наблюдая за осыпающими небо искрами разноцветных огоньков.

Но для меня это был конец. Как и всё французское, заканчивающееся ударением на последнем слоге, эти наши отношения тоже должны были завершиться здесь, в Париже.

========== Глава 4-III. Потерянное ==========

Комментарий к Глава 4-III. Потерянное

33

Я был готов покинуть и больничную палату и чахоточный Париж ещё в среду, но меня упорно не выпускали даже за пределы стен клиники.

— Не знаю, что их заботит больше: моё здоровье или собственные кошельки. Вытащи меня отсюда, — сказал я Ксавьеру. Но тот никак не отреагировал, ссутулившись над экраном ноутбука за столиком у окна, лишь намеренно сильно клацал по клавиатуре и с периодичностью в пару минут выкрикивал какое-нибудь ругательство. — Ты меня слышишь? Поехали домой.

— Врачи не рекомендуют, — буркнул он, продолжая «работать».

— Ты же видишь — я в порядке. Принимать таблетки по расписанию я и самостоятельно смогу, для этого не обязательно торчать здесь.

— Говорят — ещё рано.

— Разве не понятно, что они всего-навсего накручивают счета?

— В чём проблема?! — взвизгнули ножки стула, скользнув по кафельной плитке пола, и Ксавьер обернулся. Знаю, насколько я сейчас жалок и капризен. Однако мне невыносимо опротивел тот факт, что Ксавьер сутками напролёт торчит у моей кровати, будто я вот-вот да сдохну. Я был благодарен за всю его заботу, но превращаться в мою личную сиделку — это уж слишком. Моё состояние давно пришло в норму, по крайней мере, не требовало обязательной госпитализации.

— Я тут с ума сойду.

— Сходи. По возвращении домой найдём хорошую психиатрическую клинику, — сказал он и опять повернулся к монитору. А я почувствовал себя дряхлым безмозглым стариком, с мнением которого никто не считался.

— Заразиться не боишься?

— Заражусь — перееду из отеля сюда.

— Я не понимаю, какого чёрта ты это делаешь?

Ножки стула снова взвизгнули. И он стал отчитывать меня как щенка, обоссавшего его отлакированные ботинки.

— Тебе напомнить какое сегодня число?

— Последнее время, ты делаешь это чаще, чем мой календарь, — уже откровенно нарывался я на скандал. Но мне это было нужно, как тем ребятам, что, надравшись в баре, вертят головами по сторонам в поисках косого взгляда или острого словечка — любого незначительного жеста — лишь бы устроить потасовку, сломать пару стульев или носов.

— Сраное четвёртое января — официальный релиз сраного сингла! А ты сраный, мать его, эгоист, просравший сраную презентацию! Том и Рене должны подписывать эти сраные диски вместе с тобой! — вылил он на меня поток своего «дерьма» и, шарахнув дверью, вышел из палаты. А я испытал прилив сил. Последние недели я получаю удовольствие от любой формы саморазрушения. Это уже превратилось в извращённый вид мастурбации.

Он вернулся вечером. Я смотрел новости. Впервые в истории гонок Ралли «Дакар-2008» были вынужденно отменены из-за «международной политической напряжённости». Ксавьер остановился у моей кровати и стал заинтересованно слушать, а потом заключил, что это именно то, что нам нужно.

— Пристрелить пару французов и развязать международный конфликт?

— Я был уверен, ты ограничишься одной, — сказал он и протянул мне какую-то бумагу. Я не успел открыть, он тут же пояснил: — Завтра утром рейс до Франкфурта. Собирайся. У меня там есть знакомый, занимается дистрибуцией «Харлейев». Заскочим к нему, узнаем, когда открытие сезона.

Я только промычал в ответ, не имея ни малейшего представления, о каком сезоне вообще шла речь. У меня не было ни желания, ни должной физической формы. Всё, чего я сейчас хотел, — выбраться из этой пижамы, палаты, страны, закрыться с гитарой в своей студии и, возможно, напиться.

34

Начало десятого. Солнечно и ветрено. Аэропорт Франкфурта. Просто «аэропорт» — «Flughafen Frankfurt am Main», без всяких там политических имён. Я был уверен, Ксавьер откажется от собственной идеи «повидаться с приятелем» ещё в самолёте, но он остался непоколебимым и потащил меня на другой конец города, на завод «Harley-Davidson», где, как выяснилось, нас уже ждал какой-то Маттиас Корте.

Маттиас Корте, чем-то похожий на канадского Карла, выглядел как типичный самоуверенный калифорниец. Не слишком длинные седые волосы, потёртые синие джинсы, чёрная рубашка с логотипом марки на нагрудном кармане и солнцезащитные очки — стандартный набор «бравого» байкера. Но в отличие от Карла, Корте стоял во главе немецкой компании «Харлейев». Сейчас же он стоял перед громадной стеклянной стеной фабрики, разговаривал с двумя мужчинами, но заметив Майера, приветливо махнул нам.

Мы зашли внутрь здания. Выстроившись рядами, в просторном зале стояли десятки новеньких мотоциклов, сверкающих в солнечном свете. Пахли они резиной, кожей и металлом. А в воздухе витал привкус бунта и свободы.

— Тебе для съёмок или себе? — спросил незаметно подошедший Корте и хлопнул Майера по спине.

— После твоего вопроса уже теряюсь с ответом, — почесал Ксавьер макушку, продолжая осматривать представленный тут ассортимент.

— Ну, ты пока думай! — засмеялся Корте и скрылся за служебной дверью.

— Может, устроить промо-сейшн? — Вопросительно взглянул на меня Ксавьер, поглаживая сиденье стоящего рядом байка.

— Думаешь, он им нужен?

— Думаю, он нужен вам. Достаточно веская причина, чтобы наконец побриться? — толкнул он меня в плечо. Теперь понимаю, почему мы тут. Да, это и впрямь взбодрило.

Мы пробыли во Франкфурте до вечера воскресенья. За это время успели обсудить с «Harley-Davidson» условия контракта о сотрудничестве. Фотосессия должна состояться в конце следующего месяца. Фото будут опубликованы в трёх музыкальных журналах и одном о мотоспорте.

После беседы с Корте взяв в прокате фабрики два байка, мы поехали за город, где сняли номер в придорожном мотеле. Два дня пролетели грязевыми брызгами, вырывающимися из-под наших колёс. Два дня затерялись в бесчисленных магистралях, дорогах и тропах, переплетающихся между собой серыми лентами километров и музыкой холодного ветра.

Я не предполагал, что подобная «разрядка» сработает лучше врачебных пилюль. Если бы не мокрый январь и моё подорванное здоровье, то всё это ощущалось бы иначе. В последний раз я сидел за рулём байка летом, когда группу пригласили принять участие в телешоу о мотоциклах. Сейчас же, выжимая газ, следом за мелькающими вдоль обочин деревьями, картинки в сознании начинали вращаться маленькими стихийными торнадо, спутывая мысли, вызывая головокружение и свидетельствуя о том, что мне всё ещё нужно соблюдать предписания докторов.

В полночь мы прибыли на вокзал Бохума. Я не планировал сходить здесь, хотел поехать домой, но почувствовал себя плохо. На тело навалилась слабость и сонливость, и я решил заночевать у Ксавьера. Не хватало ещё, чтобы меня разыскивали по вагонам или вокзалам Германии.

Оказалось, моё безумие не осталось запертым в больничной палате Парижа. Оно вырвалось из сознания здесь, в ночной синеве продрогшей улицы. Но, как бы то ни было, я не могу проводить дни на колёсах, подавляя воспоминания и чувства, которые с новой силой рвутся наружу, вышибая стальные двери и срывая замки, всё потому что мы вышли на Курт-Шумахер-Платц к башням отеля «Mercure» — пристанищу моих фантазий.

35

Три неимоверно долгих недели меня не было дома. В последние дни в больнице я так отчаянно рвался обратно, сюда, глупо полагая, что всё дело в Париже и этой чёртовой гнетущей французской атмосфере, а оказалось… Мой собственный дом превратился в ад. Ни это ли я выбирал, бросаясь громкими словами и коверкая строки священных писаний?

Я принял таблетку снотворного, но сон так и не наступал. И я просто лежал и ждал. Смотрел на часы у двери. 16:37. Закрываю глаза, открываю — 16:37. Смотрю на красное пламя заката, перевожу взгляд на красные цифры — 16:37. Девять секунд спустя загорается цифра «8» — 16:38. Но нет, это была не «восьмёрка», а минута «бесконечности». Тишина комнаты зашипела, точно святая вода, окропившая кожу грешника. Перед глазами стали вспыхивать туманные образы, едва уловимые сладкие запахи и чуть различимые низкие звуки. Её силуэт, освещённый тусклым светом уличных фонарей, застывший в сантиметре от меня. Словно мраморная статуя, потом вдруг ожившая, точно как в мифе о безнадёжно влюблённом Пигмалионе и Галатеи, жизнь в которую вдохнула сама Афродита. И снова я теряю контроль над собственным разумом и не могу стереть из памяти мучительные фотографии воспоминаний, заточённые в комнате и проявляющиеся на плёнке сознания, лишь когда спальня погружается в сумрак. Жар её дыхания и влажные губы, касающиеся моей шеи; её шёпот, её стоны; мои пальцы, скользящие по её телу — всё это ещё здесь и ещё слишком реально. И, прихватив подушку, я направился в студию, где позже меня разбудили Том и Рене. Оба в чёрных толстовках с логотипом фирмы-поставщика гитар.

— Который час?

— Семь, — ответил Рене. — Здесь сейчас будет репетировать группа. Вставай.

— А Тони где?

— На месте, — Том кивнул в сторону стойки администратора.

— А вы откуда?

— Давай, вставай, — Рене потянул меня за руку. — Ляжешь в комнате звукозаписи.

— Сейчас семь вечера или утра? — Никак не мог я понять, что вообще происходит и почему я лежу на диване в репетиционной.

— Вечера. Чего-нибудь выпить хочешь? — спросил Том, и они потащили меня в соседнюю комнату.

— Не пью на трезвую голову.

— Я имел в виду кофе, но рад слышать, что твоя голова и впрямь протрезвела.

Пока лежал перед компьютерами и наблюдал за работой Тома и Рене, обнаружил, что они решили изменить звучание последней композиции, над которой мы потели ещё в ноябре. Они заменили барабаны на симфонические барабаны, бас — на контрабас, а клавиши — на орган! Теперь трек звучал так, будто вместе с нами играл целый симфонический оркестр.

— Мне нравится. Я как раз отредактировал текст. Сейчас, — попытался я встать на ноги, но в глазах потемнело, и я остался сидеть на диване. — Наверное, нужно поесть.

Мы поднялись наверх. И пока Рене заказывал еду, я достал из чемодана блокнот с набросками текстов песен и отдал его Тому. Половину написанного там я уже и не помнил.

— Я опасался, что все тексты окажутся о разбитом сердце, — рассмеялся Том. — Хорошо, что это не так. Ложь, безумие, революции, смерть. Ну и, скажи на милость, как нам назвать альбом с подобной тематикой?

— Что там? — Рене выхватил блокнот из его рук и с любопытством стал зачитывать вслух куплет. — Кстати! — щёлкнул он пальцами. — Как смотришь на женский вокал на альбоме?

— Поступали предложения? — спросил я, хотя было глубоко плевать.

— От одной берлинской певицы, — ответил он и, достав телефон, включил какую-то песню. — Что скажешь? — Я безразлично пожал плечами.

Через полчаса приехал доставщик пиццы. Но после ужина мы уже не спустились в студию. Остались сидеть в столовой. Сначала Том и Рене рассказывали о проделанной работе, о Рождестве, о двух презентациях: сингла в Бохуме и новой линейке гитар фирмы, эндорсерами которой они являлись; а затем незаметно для себя самого я начал пересказывать обо всём, произошедшим со мной почти за месяц безрассудных скитаний. В полночь привезли вторую коробку пиццы, а я только добрался до середины своего рассказа. На часах — три, на столе — три пустых бутылки пива.

— В феврале выступление на Bundesvision, а ты рассекаешь на байке, едва выписавшись из больницы. Ты… — Том осуждающе затряс головой. — Я ещё могу понять тебя, но какого чёрта вытворяет Майер?

— Мы подписали контракт.

— К чёрту контракт!

— Брось! До выступления ещё месяц. К тому времени мой голос придёт в норму.

— Они всё равно пустят фонограмму, — подключился Рене, махнув рукой.

— Теперь ты на его стороне?! — подорвался с места Том. — А альбом? Остался лишь ты. Инструменты практически записаны.

— Что вообще говорят врачи? — спросил Рене, и Том принёс ещё пива.

Очевидно, наш разговор затянется до рассвета.

36

Утро наступило в обед. Кроме меня в доме никого не было. Но снизу, из студии, доносился глухой стук барабанов. Том, Рене и какая-то группа подростков толпились в заполненной сигаретным дымом репетиционной комнате. Два табачный вдоха и кашель снова вернулся.

— Вообще он прав, нужно вам курить снаружи, — обратился к ребятам Том. — Ты как? — Кивнул он мне. «Класс», — показал я и вышел из комнаты. — Едем в больницу?

Замечательно. Ксавьер передал им свои бразды «сиделки». Однако права выбора у меня, вероятно, не было. В ближайшие месяцы группа должна завершить запись альбома, чтобы лейбл мог заняться пред-продакшеном. Нужно возвращаться к нормальной жизни. А пока я пребывал в состоянии болезненного воскрешения.

Вооружившись кипой бумаг, что вручили французские врачи, мы направились в местный госпиталь, где мне в очередной раз пришлось сдать анализы. Затем я получил новый список лекарств и предписаний. Незаконченный курс массажа и физиотерапии я должен был продолжить теперь здесь.

Спустя неделю строгого соблюдения всех указаний в ежедневных осмотрах уже не было надобности. И я закрылся в студии. Работал над голосом, сочинял тексты, исправлял имеющиеся. Занимался записью и сведением песен других групп. К середине января от кашля и болезни не осталось и следа. Тело исправно функционировало, а вот разум пребывал в психологически угнетённом состоянии. В доме я просто не мог заснуть. Пришлось перебраться в студию и купить обогреватель. Зима наконец замела замёрзшие голые улицы снегом. Температура упала до десяти градусов, а холодный северный ветер, кажется, продувал стены насквозь. Сначала постоянное присутствие посторонних людей возвращало меня на нужную колею: большую часть времени мои мысли были заняты музыкой. Но в какой-то момент музыка исчерпала себя, и прошлое стало сочиться из всех щелей памяти. Меня стали бесить люди. Даже Том и Рене начали меня сторониться, как и я, наивно «выжидая» время. Депрессия обретала форму неконтролируемых вспышек ярости. Я бросался на всех и вся без всякого на то повода и с превеликим наслаждением освободил бы студию, выгнав бы их всех к чёртовой матери, но спустив тысячи евро на свои межконтинентальные передвижения и лечение, был вынужден «восстанавливать» не только здоровье, но и банковский счёт. Поэтому выгнал не я их, а они меня. Я поселился в столовой, сдвинув две кушетки и соорудив себе кровать. Спал днями, когда в студии кипела жизнь. Вечерами записывал музыкантов. А ночами в спасительном одиночестве сводил песни. Без конца перечитывал собственные тексты, перечёркивая строки, за которыми всё равно эхом звучали отголоски «разбитого сердца».

В один из дней сорвался, решил позвонить в лабораторию, поговорить с Жюльет, но пока искал номер телефона в интернете, выскочила лента новостей. Писали о смерти Хита Леджера. Писали о смерти. Я закрыл ноутбук, отложил телефон. Всерьёз задумался, не наглотаться ли снотворного до полной отключки. Я был сыт по горло снами, в которых я безуспешно пытался задушить истязающие разум воспоминания, затушить полыхающие чувства. Не прошло ни одной ночи без сновидений. Мне снились дорога и небо. Снились лица всех тех, кого я встречал: раскосая голубоглазая исландка, Сесиль, стюардессы, Карл, Джо, постояльцы «Chez Carl», постояльцы «Royal Cardinal», девушки с ресепшена, обслуживающий персонал обоих отелей, не представившаяся курносая сотрудница лаборатории, Жаклин и её коллега-переводчик, Жюльет, интерны, доктора, медсёстры, пациенты, супружеская пара стариков из аэропорта, храпящие соседи, летящие в Париж, парижский сосед с верхнего этажа, которого разбудил мой громкий кашель, мужчина, растолкавший меня на конечной «зелёной ветки», Полин, Луи в голубом пиджаке, их «жужжащие друзья», мопс Бульон, безымянный официант из кафе «PANIS», четыре безымянных торговца книгами, детский рождественский хор, прохожие, туристы, полицейские, старик в обрызганном грязью сером пальто, сумасшедший с мазутными пальцами из парижского автобуса, дама в фиолетовых сапогах, китайские туристы, две дамы под красным зонтиком, десятки безымянных таксистов… Эли. Её я видел чаще остальных. В одних снах мы занимались любовью, а в других я убивал её. В одних снах она задыхалась от удовольствия, в других кричала от боли.

Достал из аптечки баночку со снотворным, высыпал горсть белых таблеток. Сидел, смотрел. Пересыпал из ладони в ладонь. Нет, смелости не хватало. Задержал дыхание. Посмотрел на часы на микроволновке. Меньше минуты. Выдохнул. Набрал в лёгкие воздуха. Снова задержал дыхание. Выдохнул. Задержал дыхание с пустыми лёгкими. В ушах зазвенело, а из горла вырвался кашель. Забыл засечь время. Так больше не может продолжаться. Пошёл в студию сводить песни.

37

Зверем воющая снежная вьюга и очередная бессонная ночь перед мониторами в студии. Если бы не музыка, наверняка давно бы слетел с катушек. Не имел ни малейшего представления, ни о том, какой сегодня день недели, ни какое число. Рене и Том уехали к друзьям в Гамбург, в студию AFM Records, поделиться творческими идеями и обсудить выход их альбома. Я же заперся ото всех в своём одиночестве, написав столько текстов, что хоть издавай толстый сборник дешёвой поэзии.

Был уже вечер. Серый дым облаков плотно затянул небо. Ветер гудел в проводах, снег осыпал окна столовой. Для меня день только начался. В студию спускаться ещё рано — там Тони и какие-то джазисты. Записи — нет, значит — до девяти часов торчать в доме.

— Хей! — в дверях появился Ксавьер, словно специально дождавшийся момента моего душевного гниения. Я перестал отвечать на его звонки ещё неделю назад. И он знал, что я не хочу никого видеть, но всё равно упрямо припёрся. — Хей! Оживай! — вырвал он листок из моих рук и принялся лупить по щекам. — Слышишь? Прекрати переводить чернила на тексты о шлюхах!

Я вернулся в холодную реальность и осознал, что сделал, только когда кровь из его носа хлынула на устланный бумагой стол, и Ксавьер рванул к раковине в кухне. В голове крутились слова извинения, но перед глазами всё продолжала стоять пелена гнева.

— Дай лёд! — сказал он, и я достал из холодильника замороженную упаковку брокколи. — Бьёшь, как девчонка. — Запрокинув голову, пытался он остановить струи крови, зажав нос покрывшимся красными пятнами полотенцем. Я молчал, не знал, что ответить. Вообще, был уверен что «ответит» именно он встречным ударом. Любые слова о моём сожалении казались дешёвой фальшивкой, поэтому мне ничего не оставалось, как просто предложить поехать в больницу. — Болен ты, а не я. Почему не поехал к Алексу и ребятам вместе со своими? — прогундосил он, положив на переносицу брокколи, словно сейчас ничего и не произошло.

Я промолчал. Всё было до тошноты предельно понятно. Тогда он завёл разговор о других музыкантах, «сдавших свои альбомы в срок». И вот я вмиг превратился в студента-раздолбая, не закрывшего зачётку в установленные «сессионные рамки».

— Хм. Оперативно, — хмыкнул он, выглянув в окно: перед домом остановился фургончик.

— Что ты опять затеял? — спросил я, наблюдая за тем, как двое парней потащили к порогу какие-то коробки.

— Сюрприз, — ответил Ксавьер, смывая с лица остатки крови, и, указав на нос, добавил: — Очевидно, не прогадал. Открой дверь.

— Куда заносить? — уставились на меня парни в оранжевых спортивных куртках, кивнув на расставленные на пороге коробки и боксёрскую грушу, доходившую мне до плеч.

— Туда, — указал Ксавьер на дверь в столовую.

— Пусть увезут. Мне она не нужна.

— Да ну? — потряс он пакетом с брокколи.

Рабочие внесли всё в комнату и принялись раскладывать по полу дрели, отвёртки, цепи…

— Ты хочешь повесить её здесь? — спросил я, наблюдая за тем, как Ксавьер давал указания, как и где нужно закрепить грушу. — Я против.

— Свари мне кофе, — похлопал он меня по плечу, явно провоцируя на повторный удар. — Стол Короля Артура придётся отнести на чердак. Разбирайте! — вновь кивнул он парням. Я лишился права управлять даже своим собственным домом.

— Какого чёрта ты творишь?!

— Королевство в безопасности. Кофе! — И я уже сжал кулаки, но вовремя осёкся.

Пока они не вынесли стол из комнаты, я не представлял, насколько она может быть большой и пустой. Теперь кроме груши, висевшей в центре столовой, и моей самодельной кровати там ничего не было.

— Тебе это нужно. Выступление через пару недель. Штэф, — национальное телевидение, — а ты выглядишь, как мешок дерьма.

Я сам устал от этой жизни, распространяющей мою болезнь на всех, кто бы ко мне ни прикоснулся. Проходили недели. Тянулись дни. Минуты растворялись в пустоте часов. Но ни черта не менялось — мои раны оставались распоротыми.

— Хочешь добавить на альбом ещё песен? — спросил Ксавьер, рассматривая разбросанные листы с текстами. Я отрицательно мотнул головой. Он не заметил. — Думал, вы утвердили список.

— Утвердили. Это моё. — Он только то ли иронично, то ли саркастично промычал в ответ и, вытащив из общей горы бумажного мусора перечёркнутый вдоль и поперёк листок, начал зачитывать написанное. — Это не баллада, не делай из меня… да плевать.

«…на полпути врубаешь красный

Визг тормозов, и вновь строишь глазки…»

«Я умирал и видел в красках,

Как чёрное солнце вдруг погасло.

Я засыпал в твоих лживых ласках,

Сказках о том, что любовь…»

— Ясно, — Ксавьер скомкал бумагу и, швырнув в угол, вышел в коридор.

— Ты куда? — спросил я, когда он уже застегнул куртку и натянул шапку.

— В Бохум, — последовал короткий ответ и хлопок входной дверью.

— Да брось! — прокричал ему вслед. Он остановился перед машиной и засмеялся.

— Знаешь в чём твоя проблема? — Я утвердительно кивнул.

38

Синее утро понедельника. Четвёртое февраля. «Flughafen Düsseldorf». Я устал от аэропортов, от чемоданов, от этих вечно куда-то спешащих лиц, от залов ожидания, от ожидания. Обычный досмотр затянулся дольше обычного, потому что работнику службы безопасности не понравились мои покрытые синяками и ссадинами костяшки пальцев и небритая физиономия. Ксавьер психует, точно капризная истеричная девица, а я объясняю скептически настроенной охране, что две недели подряд осваивал азы кикбоксинга. Службу безопасности всё равно что-то смущает, и меня просят разуться. Снимаю ботинки. Прощупав, просканировав и тщательно осмотрев всю мою одежду, нам, наконец, дают «зелёный свет». Спешим на посадку, которая вот-вот закончится. Ксавьер продолжает действовать на нервы своими занудливыми нравоучительными речами, как будто бы мы опаздываем лишь по моей вине, мол, побрейся я дома, не был бы похож на исламского террариста-шахида. Я уже несколько раз успел пожалеть о том, что согласился полететь с ним в Нью-Йорк на встречу с Sony. Вернее, встреча-то у него, я лечу «развеяться». Однако предчувствие кричит об обратном.

Вылетаем в десять двадцать пять. Больше восьми часов полёта, и приземляемся в JFK в двенадцать сорок пять. Разница во времени давит на сознание. Я хочу спать, но в Америке ещё полдень. Морозно. Солнце слепит, отражаясь отовсюду: от вод Ист-Ривер, от белого снега, от бесчисленных окон-зеркал небоскрёбов. Такси везёт нас на Манхэттен, в Мидтаун. Офис Sony — на Мэдисон Авеню у одноимённого парка, поэтому наш отель рядом — в десяти минутах вверх по Бродвею до Седьмой Авеню.

Город кишит автомобилями, жёлтыми такси и общественным транспортом, отчего улицы кажутся ещё более узкими, чем в Париже. После тишины в самолёте, стоящий тут гул долбит по барабанным перепонкам своей переломанной полиритмией. Откуда-то, разрезая ледяной воздух тонкой нитью, струится тёплый запах фастфуда. По обе стороны дороги мелькают коричневые высотки, американские флаги и стеклянные витрины фешенебельных бутиков. Мы проезжаем мимо Эмпайр-стейт-билдинг и останавливаемся перед одним из этих «скопированных с самих себя» зданий, над козырьком которого шесть величественных колон упираются в бетонную плиту с буквами «HOTEL PENNSYLVANIA». Заполнив бумаги, поднимаемся в номер.

Я чувствовал себя обессиленным и совершенно измотанным. Ксавьер же, приняв душ, светился бодростью и приподнятым настроением. Ещё бы. Весь полёт он проспал, я — нет. И в отличие от него, я выехал из дома в раненый час, доехав до Бохума поездом. А потом мы взяли такси, и через пятьдесят минут уже были в Дюссельдорфе. Он переоделся и ушёл в офис Sony. Я лёг спать.

39

Утро вторника разбудило визгом автомобилей, сигналящих где-то неподалёку. Ксавьер снова ушёл в Sony на какой-то тренинг, поэтому я отправился на свой тренинг, в фитнес-зал отеля. Вечером едем в спортцентр IZOD, в Нью-Джерси на игру Lakers. Признаться, в последний раз я был в Нью-Йорке в середине девяностых. Мы выступали в клубе «Limelight», что как раз находился рядом с Мэдисон-парк, именно потому я и знал довольно-таки хорошо эту часть Манхэттена; но, несмотря на то что клуб давно закрылся, а город лишился своих Башен-близнецов, Нью-Йорк оставался Нью-Йорком. По ту сторону Гудзона мне не довелось побывать, сегодня еду впервые. Я никогда не был ярым фанатом баскетбола: не следил ни за сезоном NBA, не знал ни имён игроков, ни названий большинства команд. Ксавьер — напротив, любил его больше, чем футбол. Однако даже самому далёкому от баскетбола человеку было известно, кто такой Коби Брайант — живая легенда. И я хотел увидеть его «в деле».

Встретились с Ксавьером в Центральном парке в пять. Добрались до спортцентра на метро. Кажется, попали в час-пик. В Нью-Йоркской подземке слишком душно, а поезда тормозят оглушительно громко. Освещённое прожекторами внушительных размеров квадратное здание, увешанное баннерами с изображением баскетболистов, располагалось на «пустыре»: вокруг ни одного строения, только широкие обочины, дороги, да «хайвэи». Перед главным входом, на заснеженной лужайке, на высоких флагштоках величественно развевались красно-белые полосатые флаги со звёздами на синем прямоугольнике. А вот небо тут совсем беззвёздное, всё из-за искусственного ночного освещения. Под козырьком центра, над которым на белой стене приветствовали громадные красные буквы «IZOD», уже толпились фанаты, оживлённо обсуждающие предстоящую игру. Мы купили по жёлто-оранжевой бейсболке с логотипом команды и прошли внутрь. Лос-Анджелес «Лейкерс» играли против Нью-Джерси «Нэтс».

По тому шквалу эмоций, что мы испытали сегодня, игру можно было бы сравнить с последним матчем «Вольфсбурга», на котором я побывал. Бесспорно, всё дело в «живом присутствии». «Лейкерс» выиграли: «105» — «90», но Коби получил травму. Великолепный игрок, то, как он работает с мячом, — настоящее искусство. Я бы сам сейчас был не прочь побросать мяч в кольцо на какой-нибудь площадке.

— У меня непреодолимое желание пропустить пару стопок. Ты со мной или в номер? — озадачил своим вопросом Ксавьер, мне казалось, что мы направимся именно в спортзал отеля.

— Есть повод? — После каждой встречи с Sony он был похож на выжатый лимон, но так ничего и не рассказывал. Ксавьер снова промолчал, давя улыбку, ответившую за него.

Мы нашли какой-то бар на противоположной стороне Бруклинского моста у самого побережья Ист-Ривер. Внутри было темно, много неона и людей, а из колонок гремела музыка, резонируя низким басом где-то между рёбрами. Не самое лучшее место для задушевных бесед, но идеальное для того, чтобы как следует надраться.

Сев за барной стойкой, мы заказали по кружке пива. Ксавьер завёл разговор об экономическом кризисе. Его жалкие попытки перекричать музыку, при этом сохраняя серьёзность лица, выглядели крайне комично, будто два уставших клерка с Уолл-стрит решили запить своё горе.

— Так они закрывают GUN? — прокричал я. Он пожал плечами, сказав, что с апреля будет управлять офисом Sony в Берлине, пока только в качестве «стажёра».

— Если их, конечно, всё устроит, они переведут меня туда в сентябре, найдя для лейбла в Бохуме замену.

— А что не так со столицей?

— Хёфэ подал в отставку.

— I’m sorry! — опрокинула на меня бокал вина какая-то девица с ярко-красными губами. — I guess, I just splashed some wine on your shirt.

— I guess, она отдаёт отчёт своим действиям, — засмеялся Ксавьер. — Я отойду, — кивнул он на дверь туалета.

40

— Штэф, какого чёрта?! Или я должен сказать «whatta fuck»? — отвернулся он к окну.

Знаю, я вспылил. Девушка всего лишь хотела познакомиться. А я же в достаточно резкой форме выказал своё нежелание запоминать её имени. И ей показалось грубым моё поведение. Откуда-то появилась свита разгневанных дружков красногубой брюнетки. Завязалась драка, и охрана бара вышвырнула нас за дверь, где мы продолжили «выяснять отношения». Вовремя я занялся кикбоксингом. Моя физиономия не пострадала. Однако за нарушение общественного порядка и сломанную скамейку нас всех всё равно затолкали в полицейские машины, доставив в участок Metropolitan Detention Center. Пока сидели в камере, говорили о том, что, в отличие от виновницы этой стычки, ночь в тюрьме придётся провести именно нам. Так, слово за словом, мы разговорились и познакомились с Эдди, Биллом и Мэттом. Всем — явно не больше тридцати. Эдди был мексиканцем, со смуглой кожей и густой шевелюрой по самые плечи, а при взгляде на Билла и Мэтта в голове щёлкало: «С ними лучше не связываться». У одного из-под ворота свитера торчали языки пламени татуировок, у другого на правой руке наколка «RIOT», по букве на каждом пальце. На деле же все трое оказались приятными в общении, и мы заговорили о женщинах и их поразительной способности «выходить сухими из воды».

— Ты прости, что я тебя помял, — сказал Ксавьер Биллу. Тот только махнул рукой и тоже извинился. — Второй раз за последнее время получаю по морде, — его осуждающий взгляд упал на меня. — Если бы они тебя разукрасили, тебе пришлось бы наложить тонны грима или и того вовсе разрисованным клоуном по сцене прыгал бы.

— По сцене? Чем вы, мужики, занимаетесь?

Невинный вопрос обернулся концертом в Нью-Йоркской тюрьме. Темой музыки увлеклись и мы, и соседи-сокамерники, и надзиратели. Полицейский по фамилии Фостер позволил Ксавьеру и мне надеть настоящую служебную форму американских копов. Ещё один надзиратель принёс металлофон, стеклянную банку с канцелярскими кнопками, стул и карандаши, которые можно было бы использовать в качестве барабанных палочек. Хотя они не пригодились — Ксавьер отстукивал ритм ладонями. Мне досталась банка-маракас, а Билл должен был сыграть на металлофоне, но в последний момент спасовал, увидев, сколько зрителей столпилось вокруг импровизированной сцены перед нашей камерой. Тогда банку-маракас взял Эдди, я — стул-барабан, а Ксавьер — металлофон. Джемсейшн перетёк в выступление, и мы стали играть каверы на классические рок-хиты. Завершилось всё тем, что я и Ксавьер решили создать собственный музыкальный проект.

41

Проведя бессонную ночь в камере, а утром, выплатив административный штраф и уладив все бумажные формальности, мы отправились в отель — паковать вещи. Вылет в половину пятого из аэропорта Ньюарк. Снова пересекаем воды Гудзона. На въезде в Нью-Джерси попали в пробку. Я был уверен, что мы опоздаем на регистрацию, но судьба нам сегодня благоволила.

Ксавьер отошёл за кофе, а я остался сидеть в зале ожидания, сверля взглядом табло отправления, на котором горела информация о следующем рейсе: Ньюарк — Париж-Орли.

— Выкинь эти мысли, — ввалился Ксавьер в кресло рядом, протянув бумажный стаканчик с кофе. Я лишь усмехнулся, ничего не ответив. Подобные мысли меня не посещали вот уже как пару недель. Но стоило какой-нибудь незначительной мелочи задеть «живые» уголки памяти, сердце начинало щемить колющей болью.

— Ты из Дюссельдорфа в Берлин? — спросил я его, уткнувшегося в телефон.

— Нет. Со следующей недели. Понедельник–четверг я в Берлине. Пятница–воскресенье — в Бохуме.

— А выходные?

— Отдыхать буду в самолёте между Дортмундом и Берлином, — засмеялся он. — Бери своих и приезжай в понедельник. Том кидал демо какой-то певицы, говорит, что хочет разбавить альбом женским вокалом. Убьёте двух зайцев разом. Запишитесь в студии Sony, дай знать заранее, как только согласуете время. И скинь трек… — он всё продолжал рассуждать о планах на ближайшее будущее, а мои глаза застыли на мужчине с таким же коричнево-зелёным стаканчиком кофе, как и у меня. Но я обратил на него внимание не поэтому. Мужчина был высоким, а рядом с ним, повернувшись к нам спиной, стояла женщина, чья голова едва доходила ему до груди. Её короткие чёрные волосы и худоба напомнили мне о матери Эли. Потому я и перестал слушать Ксавьера и наглым образом стал вслушиваться в разговор странной пары. Но они говорили так тихо, что я и слова разобрать не мог. — Эй, Штэф! — толкнул меня Ксавьер.

— Мне кажется это Жюльет, — кивнул я на женщину.

— Какая ещё к чёрту Жюльет?!

— Мать Эли.

— Не начинай, — его глаза мгновенно округлились, и он отрицательно замотал головой. — У тебя паранойя.

Но я уже поднялся с кресла и направился в сторону воркующей пары. Остановился в метре от них, у окна. Объявили о начале посадки на рейс до Дюссельдорфа.

— Штэфан! — проорал Ксавьер так по-военному громко, что, кажется, все присутствующие в зале аэропорта Штэфаны услышали его командный зов. Мужчина и женщина оживились и тоже завертели головами по сторонам в поисках источника звука. — Штэф! — позвал он во второй раз. А мои глаза встретились с тёмными глазами женщины. Это была Жюльет. Сердце заколотило барабанной дробью. — Пойдём, — Ксавьер потянул за рукав.

Я не соображал, что сейчас происходило и как такое вообще было возможно. Хотел с ней заговорить, но слов не находилось. Мысли крутились вокруг одного вопроса: «Эли здесь?».

— Bonsoir, — только и смог выдавить я.

— Вы знакомы? — спросил её, тоже остолбеневшую на месте, мужчина, а затем улыбнулся и протянул мне руку.

— Что вы здесь… — обратилась она ко мне, не закончив вопроса и разведя руками, и всё с подозрением посматривая на мои пальцы, покрытые ссадинами.

— Прилетел с другом по делам, а вы? Эли с вами?

Жюльет заговорила о какой-то медицинской конференции, убеждая, что находится здесь «исключительно по работе». А потом опять стала просить «оставить Лэли в покое».

— Так она с вами? — Жюльет отрицательно мотнула головой, но я ей не поверил.

Высокий мужчина и она выглядели подозрительно счастливыми. И я предположил, что они втроём решили выбраться на семейный уик-энд в Нью-Йорк. Внутри меня что-то щёлкнуло, и я стал выкрикивать имя Эли. Вокруг нас собрались любопытные зеваки, и где-то между снующими всюду людьми мелькнула фуражка полицейского, направляющегося к нам. Я пришёл в чувства в тот момент, когда Ксавьер едва не переломал мне пальцы руки, сдавив ладонь.

— Сэр, всё в порядке? — спросил подошедший полицейский, покручивая дубинкой.

— Простите, он, верно, слишком громко кричал, но объявили посадку на наш рейс и… — Полицейский в очередной раз окатил нас холодным взглядом и направился прочь.

— Её здесь нет. Вот, смотрите, — протянула мне Жюльет бейджик, на котором и вправду были написаны слова «конференция», «инфекции», «2008», её имя и должность. Мужчина зачем-то тоже показал свой бейджик. — Дэниэль во Франции, — чеканя слоги, произнесла она. — Мы оба прилетели на конференцию в Бостон. Вы можете обвинять меня в чём угодно, но, уверяю, герр Хюттер даже не понимает, о чём речь.

— Герр Хюттер? Так вы немец? — Мужчина вновь добродушно улыбнулся и протянул мне ладонь. — И куда вы, позвольте поинтересоваться, направляетесь? В Париж?

— Моему другу нездоровится. Штэф, пошли, — опять потащил меня Ксавьер.

— В Берлин, — ответил мужчина, указав пальцем на табло. Самолёт до Берлина вылетал через час.

— И вы? — спросил я Жюльет.

— Простите его за этот цирк, — какого-то чёрта всё не унимался Ксавьер.

Жюльет достала из сумочки билет: «Ньюарк — Трюдо».

Мне казалось, что цирк устроил не я, а как раз таки Жюльет и этот Хюттер. Притворяясь, ломали какую-то дешёвую комедию.

— Штэф, пошли, — похлопал Ксавьер меня по спине, подгоняя к выходу.

— Она знает, что я её искал? — спросил я Жюльет, и она в грёбанный сотый раз попросила «оставить Лэли в покое». — Она знает?! — голос сорвался на крик. Жюльет утвердительно кивнула. — Она в Берлине? — Посмотрел я на мужчину, который на добрый десяток лет был младше Жюльет. И я всё пытался понять, какое отношение он имел к обеим.

— Что?! — рассмеялся тот.

— Извините его, — прошептала Жюльет ему. — Она во Франции. Хорошего полёта! — направились они прочь из зала.

========== Глава 4-IV. Потерянное ==========

42

А потом всё изменилось. Я вернулся домой, провёл выходные за работой в студии. Мы выбрали песню для дуэта с берлинской певицей, и в понедельник вместе с Томом и Рене отправились в столицу. Лейбл снимал Майеру номер в отеле «RAMADA», в центре города, на пересечении улиц Шлегельштрассе и Шоссештрассе. Мы остановились там же. Студия Sony была в двух минутах вниз по Шлегельштрассе. Рядом — три кладбища и крошечные парки, поэтому Рене, Ксавьер и я выбрали набережную реки Шпрее местом нашей утренней вторничной пробежки. А после, в десять часов, мы успешно записались, и Ксавьер занялся мастерингом трека. В полдень состоялась фотосъёмка для промоушена альбома, а вечером — интервью на телевидении.

Мы постоянно были чем-то заняты, куда-то ехали или что-то обсуждали. За всей этой привычной музыкальной рутиной ко мне незаметно вернулось ощущение «прежней» жизни. Та короткая случайная встреча с Жюльет в аэропорту помогла «встать на переломанные ноги». Эли знала, что я её искал, но сама за эти три месяца даже не попыталась выйти на связь. Эта мысль придавала сил двигаться дальше, оставляя и её, и наши воспоминания разорванными огнями фейерверков в новогоднем небе Парижа.

На следующий день прибыли Лео и Хаген. Мы засели в студии Sony, решив отрепетировать завтрашнее выступление для Bundesvision. Позже подъехала вокалистка, Мила. В прошлом году, когда наш дуэт выбрали лучшим, никакой фонограммы никто не пускал. В этом году, выступая в качестве победителей, от нас требовалось лишь одно — зрелищно открывать рты, попадая в звучащие из колонок слова. Задача весьма простая, но мы всё же решили прогнать текст и отточить синхронность действий.

После репетиции мы, Мила, Ксавьер и ещё человек десять знакомых берлинских музыкантов поехали в кафе на пересечении Фредерикштрассе и моста Вайдендаммер, где мы намеревались подкрепиться и поделиться творческими планами на грядущий год. Но моё чёртово сознание принялось выкидывать из хранилищ памяти картинки парижского кафе «PANIS», что также располагалось на углу, у самой набережной Сены, оттого пропал и аппетит, и позитивное настроение. Вдобавок завтра четырнадцатое февраля: внутри кафе украшено праздничными красными шарами, сердцами и стрелами Амура. Хотел вернуться в номер, но ударивший по голове алкоголь быстро вышиб эту идею. Общение с другими людьми мне было катастрофически необходимо. Оно являлось живительным кислородом, однако первый вдох давался обжигающе больно. Каждый раз я словно заново социально рождался.

43

Дни полетели стремительно быстро. Отгремело наше выступление в Берлине, через неделю состоялась съёмка во Франкфурте на заводе «Harley-Davidson». К концу февраля пришли холодные дожди, превратив снег в грязевую слякоть.

Март был ветреным, серым и влажным. Неимоверно хотелось тепла, весны и хоть каких-то значительных перемен. В один день светило солнце, из-под сходящего снега уже пробивалась прошлогодняя трава, но погода точно смеялась над миром: наступала ночь, и небо покрывало землю новым снежным одеялом. Эти угрюмые чёрно-белые картины за окном, голые деревья, сырость и каркающие вороны вызывали непреодолимое ощущение, будто природа и вовсе не сможет пробудиться от зимней спячки. Где-то я читал, что наибольшее количество самоубийств приходится на март. «Влияние времён года на суицидальное поведение» — кажется, так называлась статья. Моя депрессия тоже частенько обострялась именно весной. Но я никогда всерьёз не хотел кончать жизнь самоубийством, даже тот случай со снотворным был скорее блефом, дешёвой актёрской игрой перед самим собой. Да он и не отличался особой креативностью. Отравление — это уж слишком скучно. А что есть «интереснее»? Какие способы вообще существуют, какой из них самый популярный? И я закрылся в кабинете, выискивая информацию на просторах «всемирной паутины». Смерть через повешение занимала почётную первую строчку чарта. Ниже — огнестрельное оружие, которое являлось менее популярным лишь из-за того, что было легализовано не во всех странах. На третьем месте — выбранный мною способ. М-да, банальщина.

— Штэф, через полчаса запись. — В комнату вошёл Тони, недоверчиво косясь на монитор.

— Да всё в порядке, — усмехнулся я. — Только Майеру не вздумай звонить.

— Зачем ты это читаешь? — Сел он рядом.

— Хочу написать рассказ.

— Рассказ? — нотки скепсиса всё ещё звучали в его голосе.

— Угу. — Открыл я очередной сайт в новой вкладке.

— Там кто-то должен умереть? Покончить с собой?

— Возможно, ещё не определился… Пока вот стало интересно, какой способ самоубийства самый необычный. Хочу найти что-то оригинальное… — Перешёл я по следующей ссылке.

— Если об этом написали в интернете, это уже не «оригинальное».

— Слушай, а твой котелок и впрямь работает, — сказал я, рассмеявшись от удивления.

— Бывает, — засмеялся и он, и придвинул стул ближе. — Ну, и что там пишут?

К выше упомянутому можно добавить кровопускание, прыжки с высоты, прыжки под колёса транспорта, утопление…

— Обезвоживание, голодание? Это вообще возможно? — Тони принялся зачитывать статью вслух.

— Да уж, и правда, ничего оригинального. — Закрыл я ноутбук.

— Точно всё нормально? — опять настороженно спросил он. Я лишь утвердительно кивнул, и мы спустились в студию.

Мне нужно научиться ценить поддержку тех людей, что меня окружают. В последние месяцы я был крайне резок со многими, порой даже вспыльчив и груб. И сейчас, когда прошедшее время опустилось на дно памяти болезненным осадком, откуда-то из глубин души стали доноситься колкие нотки угрызений. Я чувствовал себя виноватым перед всеми и всеми возможными способами старался сгладить свои «косяки».

44

К началу марта работа над нашим десятым студийным альбомом была официально завершена. Мы долго ломали голову над его названием, а потом, как-то засидевшись в студии допоздна, идея сама выскочила из полумрака комнаты. «Монстр!» — предложил Рене, и я подумал, что это слово как нельзя лучше описывало всё то, что скрывалось за строками и мелодиями всех наших песен. Следующим этапом был выбор обложки. Но это оказалось ещё сложнее, чем мы думали. С ним мы протянули до конца месяца. А потом всё произошло в одночасье. Было солнечное воскресенье, двадцать третье марта. Пасха. Брат с женой, племянником и мамой приехали в гости. За ними следом — отец. Чуть позже на пороге появился Ксавьер с корзинкой яиц. К полудню в кухне для всех гостей не хватало места. И мы спустили с чердака обеденный стол, поставив его на заднем дворе на уже зеленеющей лужайке. Лео и Хаген подоспели точно к праздничному обеду. Отец, Ксавьер и Тони жарили барбекю. Мама и Моника расставляли по столу фрукты и овощи, что я пол-утра нарезал и шинковал. Маркус, пытаясь поймать соседского кота, носился вокруг деревьев с жуткими воплями. Том и Рене выносили гитары, комбики и усилители из студии на нашу заранее возведённую импровизированную сцену. Я распевался, Лео отстраивал барабаны, Хаген — свою гитару. А песню спустя, услышав музыку, к нам присоединились Эберты. Первое живое исполнение нашего альбома можно было считать «успешно состоявшимся».

— Слушай, мне понравилось! — первым вскрикнул Йенс.

— Да, не дурно! — рассмеялся брат.

— Если вы не определитесь с обложкой, я выберу на своё усмотрение. — Подошёл Ксавьер с тарелкой сосисок. — Держи, — протянул он Лео. — Вы с Хагеном что думаете? Я говорю, раз назвали «Монстром», так давайте что-то такое в духе Данте и нарисуем: круги ада и…

— Я предлагал какую-нибудь девицу с ножом и в крови. Но он, — толкнул он меня в плечо, — назвал это «безвкусным и пошлым». Пф!

— Оставь девиц в покое! — засмеялся Том. — Я тоже считаю это заурядным.

— Рене? — обратился к тому, хрустящему яблоком, Ксавьер.

— Можете нарисовать на моей лысине злые глазки, а к ушам приклеить клешни краба — вот вам и монстр!

— Это не монстр, а опухшее яйцо! — Том и Лео залились смехом. — С подобными идеями к нему. — Принялись они трепать Хагена за макушку.

— Ты видишь, с кем мне приходится работать? — засмеялся и я.

— Штэф, в ближайшие дни нужно всё утвердить. Месяц тянете. — Я лишь развёл руками.

— Йенс?

— А? — оторвался он от стакана с соком.

— Выручай, — похлопал его по плечу Рене.

— Милая! — позвал он Кристину, беседующую с Моникой и мамой. — Чтобы ты нарисовала на обложке альбома под названием «Монстр»?

— Что-то, что никто не ожидает увидеть! — прокричала она в ответ. И мы перевели взгляды на сражающихся на палках отца и Маркуса, озвучивающего каждый удар своим детским злобным писком.

На следующий день родители и семейство брата разъехались по домам. И уже во вторник утром в студии Мюнхена состоялась фотосессия Маркуса. Маленький ребёнок со взглядом серийного убийцы на обложке действительно смотрелся жутковато. С этого момента, альбом был готов на все сто процентов, и лейбл занялся промоушеном. Мы стали выступать на различных радиостанциях, курсируя между городами страны, давать интервью печатным и интернет журналам. Последовала череда фотосессий. Через пару недель должно было состояться выступление вместе с симфоническим оркестром Брауншвейга. В событии подобного масштаба мы принимаем участие впервые.

Параллельно с работой группы, я, Ксавьер и присоединившийся к нам Том, решили записать пару каверов для нашего с Майером сайд-проекта. В перспективе — снять клип и отыграть несколько шоу. Дел хватало на то, чтобы я не забивал голову разной чепухой. Я постоянно проводил время в разъездах: съёмки, интервью, студия дома, студия в Бохуме, студия в Берлине. Болезненно завершившиеся отношения, наконец, спустя почти полгода, закончились и для меня. Однако сейчас даже невинное общение с женщинами вызывало во мне вспышки ярости и гнева. Я ненавидел весь их сучий пол. Ей-богу, если бы не секс, нам и общаться было бы не о чем.

Как-то мне приснился сон, в котором этот герр Хюттер (что беседовал с Жюльет) и Эли были вместе. Мне снилось, будто я встретил их в Берлине. Его орлиный нос, зализанные чёрные волосы и словно смеющиеся надо мной зелёные глаза, поблёскивающие за тонкими стёклами очков, остро вонзились в мою память. Если бы он оказался любовником Эли, мне было бы проще её ненавидеть. Хотя бы ненавидеть. И, быть может, воспоминания перестали бы преследовать меня невидимыми фантомами. Несмотря на погожий апрель, он и в сравнение не шёл с нашей осенью. В тех серых днях было столько света, которого и не заменила бы вся яркость этого весеннего солнца. Дни становились длиннее и вслед за ними, казалось, моя жизнь тоже. Вот именно «казалось». В следующую среду мой день рождения. Но ни праздничного настроения, ни желания созывать гостей у меня нет. Впрочем, несмотря ни на что, собрать близких придётся. Этот протест чувств обычно рассеивается сразу же, как только я оказываюсь в кругу друзей и семьи. На удивление разорванные отношения с Эли, каким-то образом повлияли на мои отношения с друзьями, связав их прочнее, сделав теплее, особенно с Ксавьером. Я и представить не мог, что однажды мы с ним создадим собственную группу.

45

Симфонический концерт в Брауншвейге состоится лишь в конце месяца, и до того времени у группы небольшая «передышка». Я усердно работал в студии — сводил песни молодых команд, на выходных даже выступил со знакомыми джазистами в излюбленном кафе. Облюбовал спортзал, находившийся неподалёку и ставший для меня настоящей отдушиной. Обзавёлся там новыми «друзьями», мог проторчать у тренажёров с утра до позднего обеда. Изо всех сил старался не превращаться в узника, заточённого в стенах собственного дома.

Потом наступила среда — день моего рождения, за ней — выходные. Приехала семья (родители и брат) и друзья. Я снова накрыл стол в саду на заднем дворе, но вечером начался дождь, загнавший нас в дом. Но, несмотря на ненастье, день был хорошим. Мы много говорили и ещё больше смеялись. Застелили пол в столовой пледами и подушками. Принесли гитары, вина и вкусной еды. А дождь барабанил по крыше, наполняя комнату домашним уютом, и родители пустились в воспоминания моих детских лет, вскоре к ним подключился Том, с которым мы знакомы едва ли не всю мою сознательную жизнь. А потом Ксавьеру позвонил кто-то из студии GUN, и он сказал, что у группы Даниэля намечаются два шоу в Эссене и Бохуме, и меня приглашают исполнить песню, совместно записанную в ноябре. Родители тут же попросили сыграть её. Рене протянул гитару. Я запел, и вдруг ощутил, как мне чертовски не хватает сейчас Эли. Или это пара глотков красного вина, так отозвались в сознании?

46

Ранним утром воскресенья Ксавьер потащил меня куда-то для «вручения» главного подарка. И уже через час мы оказались близ побережья Северного моря, проехали мимо небольшого аэропорта Нордхольц. Недалеко от него ежегодно проводится музыкальный фестиваль «Deichbrand». Бывал на нём несколько раз, но лишь в качестве зрителя. Сюда вообще довольно часто выбираются горожане на семейный отдых или кэмпинг. Выше — несколько оздоровительных санаториев, клиник. Ещё я знал, что где-то тут находится гольф-клуб, должно быть, именно туда мы и держим путь. По обе стороны автобана протянулись зелёные поля пушистой молодой травы, словно подтверждая мою догадку. Но я ошибся.

— Идея принадлежит Тому, — сказал Ксавьер, припарковав машину у металлических ворот с табличкой «Аэроклуб».

И пока мы шли по тропинке из декоративного камня к одноэтажному зданию, стены которого были покрыты белой штукатуркой, я успел испытать всю палитру чувств: ужас, смятение, восторг, панику, предвкушение.

— Не знаю, хочу ли я это делать. — Посмотрел я на старый дырявый парашют, валяющийся на скамейке рядом с каким-то сараем.

— Брось! — ободряюще похлопал по спине брат. — Мы прыгнем над водой.

— А как выберемся на берег? Вплавь?

— Нас подберёт катер, — ответил Ксавьер.

— Так вода же холодная.

— Он вечно так нудит? — обратился брат к парням, и мне стало стыдно.

— Наденем гидрокостюмы. К слову, я тоже изначально скептически воспринял эту идею, и, как и ты, в небольшом ужасе, — сказал Рене, рассмеявшись. — Если быть точнее, уже здесь готов обосраться.

— Хорошо, что ветер слабый, — тут же подбодрил Том.

— Доброе утро! — поздоровался с нами мужчина в коричнево-зелёном военном камуфляже и с густыми рыжими усами, придающими его виду пущей грозности. Затем он махнул рукой в сторону поля, где уже было около десяти-пятнадцати человек, таких же, как и нас, «смельчаков».

— Доброе утро! — ответили мы, проследовав за ним.

Пока сидели на пластмассовых стульях, попивая привезённый с собой в термосах чай, ожидали начала инструктажа.

— Девственницы — направо, бывалые — налево, — раскашлявшись, скомандовал всё тот же мужчина, когда на поле заметно возросло количество «новоприбывших». Рене неуклюже пошутил, назвав их «новопреставленными», но никому это смешным не показалось.

Чуть поодаль от нас, на взлётных полосах, стояли четыре небольших самолёта, биплана, как позже нам их представили. Обучение длилось час или чуть дольше, а когда инструктор заговорил о технике приземления, группировке, правильной постановке ног, я понял, что ни над какой водой мы прыгать не будем. Мне тотчас же захотелось от всего отказаться, но спасовать в последние минуты — не дело. Пересилил себя.

Затем нас повели на медосмотр. В тайне понадеялся, что выпитый накануне стакан вина, окажется противопоказанием к прыжку, но нам всем сказали «годны». Третьим этапом стали юридические формальности: в нашей группе «новичков» было восемь человек; каждому выдали кипу каких-то бумаг, на которых нужно было подписаться, тем самым беспрекословно со всем соглашаясь. Закончив и с этим, мы, наконец, переоделись в арендованный камуфляж и направились к другому инструктору. Он помог правильно надеть парашюты: основной парашют находился в рюкзаке за спиной, и он должен был автоматически раскрыться сам, если же, по какой-то причине, это не произойдёт, имелся запасной, но в случае с ним выдернуть чеку нам пришлось бы самостоятельно.

Наличие двух парашютов, безусловно, вселяло уверенности, что мой прыжок не обернётся трагедией или переломанными костями. В дополнение ко всему нам выдали специальные защитные шлемы, перчатки и анти-ветровые очки. И кто-то отдал команду о начале посадки.

Заняли свои места, и самолёт закружился в воздухе, взлетая вверх. Я ощутил, что мои ладони вмиг вспотели. А когда мы набрали нужную высоту, и инструктор одним махом распахнул дверь, моё сердце едва не выпрыгнуло вместо меня самого. Посмотрел на парней и остальных «девственниц» мужского пола, очевидно, ни я один пребывал в ужасе. Время потянулось медленнее. Первым прыгнул парень, вызванный инструктором, за ним следом пошёл Рене, крикнувший нам что-то вдогонку, но из-за гула ветра и мотора расслышать его было невозможно. «Ты», — жестом указал на меня инструктор и, глубоко вдохнув, я рванул к люку. Скрестил руки на груди, как учили, и без колебания шагнул в пустоту. Секунды пронеслись крошечной вечностью, а из головы вылетел весь недавний инструктаж. Только когда я ощутил сильный рывок, резко подбросивший меня вверх, то осознал, что мой парашют раскрылся, и теперь необходимо проверить — до конца ли, и не перекрутились ли стропы. Убедившись, что всё в порядке, паника отступила, я выдохнул с облегчением. Неподалёку парил Том, его я заметил первым.

Я даже и не представлял насколько здесь, наверху, тихо. Такой обволакивающе-мягкой тишины на земле нет. Какого же должно быть тогда в космосе? Поднял голову вверх — поодаль летели Ксавьер с братом. Вслед за тишиной на возбуждённое сознание опустился абсолютный совершенный покой. Это было похоже на смерть и воскрешение. Всё материальное обесценивается, злоба уходит, и ты понимаешь то, чего не знал раньше. Понимаешь, что есть твоя жизнь. И что счастье это единственная её ценность. Зелёные луга, тени облаков, скользящие по траве, бесконечное синее море и, словно игрушечные машины и дома — невероятный вид. Я рад, что решился на прыжок.

Но вот земля стала приближаться, и сердце бешено забарабанило в груди. На удивление быстро вспомнил указания инструктора, последовательность всех действий. И, откинувшись на спину, я упал на болотистую почву. «Хей!» — откуда-то донёсся крик. Обернулся — в сотне метрах от меня стоял такой же грязный Рене и семафорил руками. Вышли с ним к широкой просёлочной дороге, условной точке «сбора прыгунов», вдоль которой неспешно ехал внедорожник, подбирая счастливых парашютистов. В том, что все они пребывали в состоянии полной эйфории, я был уверен.

47

Время клонилось к вечернему, а солнце всё ещё высоко стояло. День был ясным и тёплым, но вдоль линии горизонта между морем и небом протянулась тёмная полоса туч. Возможно, надвигался шторм.

Мы не торопились возвращаться домой, сидели у побережья, ели привезённый с собой ланч, обсуждали пережитые эмоции. Первый наш прыжок был самостоятельным и всего лишь с восьми сотен метров. Но во второй раз мне хотелось это сделать в тандеме с инструктором и гораздо с большей высоты. Скоро закат, вид был бы фантастичным. Хочу прыгнуть в багровое небо, хочу тонуть, чтобы кровь вновь закипела, выжигая остатки злобы и навсегда меняя меня.

— Следующая группа стартует только через пару часов. Не хочу ждать, — пробубнил брат, жуя сэндвич.

— Да и ветер усиливается. Ещё, может, всё отменят, — подхватил Том.

— Ты со мной? — посмотрел я на Ксавьера, надеясь, что он-то поддержит мою инициативу. Но и он отказался, сказав, что у него скоро поезд до Берлина.

— Теперь в мае поедем на мой день рождения, —засмеялся Рене. — А потом на их. — Кивнул он на Тома и Ксавьера, родившихся в один день, но с разницей в два года.

— Я когда прыгнул, почему-то был уверен, что парашют не раскроется, — поглядывая в небо, сказал Том.

— То есть ты остался разочарованным? — рассмеялся Ксавьер.

— Я об этом тоже подумал. А когда тот раскрылся, даже как-то…

— А я надеялся, что прыжок выбьет дурь из твоей головы, — покосился на меня Ксавьер.

— Вот если бы парашют подвёл, тогда удар точно бы выбил всю дурь.

— Это вы сейчас о чём? — спросил брат, с подозрением поглядывая на обоих. Ему я ничего не рассказывал ни об Эли, ни о Париже.

— О делах сердечных. — Вытащил Том из рюкзака две банки пива, протянув одну мне. Но я совершенно не горел желанием погружать и так пребывающее в эйфории сознание в смог алкогольного опьянения.

Ксавьер и Том в бесчисленный раз принялись обсуждать «природу женщин», и моё приподнятое настроение моментально улетучилось. Полчаса спустя мы уже говорили о моей личной жизни.

— Я тебя понимаю, — сказал брат, но вот я не понял его начала. — Примерно месяц назад ко мне приставили новую молоденькую ассистентку. Она всё знаки там всякие посылала. А на прошлой неделе меня с ней направили в Бельгию, провести презентацию нашей новой сельскохозяйственной техники. Ну, и как-то так получилось… — многозначительно свёл он брови.

— Моника знает? — Признаться, его откровение, стало для меня настоящим «сюрпризом».

— Ей ни к чему. Это было разово и, надеюсь, больше не повторится. — Сделал он глоток пива, но поперхнулся я.

— Дело твоё, я промолчу.

— Промолчи. — Достал он из рюкзака ещё одну банку пива.

Том бродил вдоль берега, разговаривая по телефону. Ксавьер и брат выглядели так же мрачно, как и надвигающиеся тучи. Рискну предположить что и, на моей физиономии нарисовалась похожая маска недовольства. Повисла пауза.

— Слушай, — надрывно просипел Ксавьер, нахмурившись ещё больше. Рене выдохнул с таким же хрипом, и я понял, что данный жест был адресован не брату, а мне. — Я её видел. — Почёсывая макушку, сказал он и тут же замолчал.

— Кого?

— Твою Дэниэль, — ответил он, и Рене прохрипел ещё громче.

— В Берлине? С Хюттером?

— С кем?

— Ты издеваешься?! Или это ваша очередная шуточка?

И Ксавьер начал рассказывать о своей короткой поездке в Париж в начале недели, о делах лейбла, словно намеренно медленно подводя к сути дела.

— Мы обедали в этом саду у Сены, — защёлкал он пальцами, припоминая название, — там ещё музей искусств, Площадь Согласия, где казнили…

— Это столь важная деталь твоего повествования? — уже не выдержал я, повысив голос.

— Ну, в общем, она была там. Гуляла.

— Одна? — Он вновь выдержал паузу и отрицательно мотнул головой. — Может с друзьями, не знаю. С девушкой и тремя парнями.

— Теми, что снимают её квартиру?

— Сейчас издеваешься ты? Не имею ни малейшего представления.

— Она сдаёт квартиру студентам.

— Ну, возможно, они когда-то и были студентами. Но возраст их явно перевалил за рамки студенчества.

— Почему ты не сказал раньше… Или… — Я сам не знал, о чём хотел спросить: почему не позвонил из Парижа и не дал ей трубку, почему не узнал её номер или не привёз назад.

Сердце пронзительно закололо, и я вдруг ощутил, что, окажись она в эту секунду передо мной, я и не нашёл бы, что спросить. Её объяснения уже утратили для меня всякое значение. Моя жизнь только наладилась. Я привёл себя в форму в прямом и переносном смысле этого слова. И ещё совсем недавно был переполнен восторгом, но вот Ксавьер ошарашил сей новостью, и будто что-то невидимое и холодное, схватив за лодыжки, потащило к обрыву ада.

— Куда уж раньше? Рене и Том, предложили, не говорить тебе, пока группа не выступит в Брауншвейге…

— Я не собираюсь срывать концерт, подрываясь в Париж. К чёрту это.

— Это ты правильно, — ободряющее похлопал по спине Рене.

— Но мы с ней, эм… Как бы выразиться мягче… побеседовали. Она обещала вернуться в Германию в ближайшие дни.

— Ты настолько запугал девушку? — засмеялся брат.

— Я-то как раз настоятельно рекомендовал ей держаться и от Германии, и от Штэфана подальше, — возразил Ксавьер.

— Какая забота, — нервы предательски подвели, и я ненамеренно сорвался, обрушив свой едкий комментарий на Ксавьера.

До дома мы ехали не обронив ни слова. Ксавьер вёл мою машину, я сидел рядом и переключал радио со станции на станцию, пытаясь заглушить надрывный храп, уснувших Тома и брата. Рене в такт музыке, громко играющей в его наушниках, постукивал по подлокотнику, отвернувшись к окну.

48

— А вот и дети! — открыла нам дверь мама, с кухонным полотенцем, перекинутым через плечо. Отец вышел из моей спальни. И судя по его помятому виду, он только проснулся. — Ужин готов! — сказала мама, и все проследовали за ней в кухню, откуда доносился тёплый запах оладий и, кажется, свежезаваренного чая.

Мы расселись за маленьким столом, и родители засуетились перед нами с чашками и тарелками. Отец поинтересовался о том, как мы сыграли, и брат сознался, рассказав, что мы ездили вовсе не в футбол играть. Мама отреагировала крайне спокойно. Совсем на неё не похоже. Затем, сев рядом, начала расспрашивать о наших впечатлениях. Почему этого не было в детстве? Почему только спустя столько лет они стали вести себя, словно мы и в самом деле «дружная семья»? Почему раньше аперитивом каждого ужина был скандал, а сейчас душевная беседа?

— Что-то у меня нет аппетита, — встав из-за стола, направился я в душ. И плевать, что это выглядело грубо.

Но пока стоял под струями прохладной воды, понял, что моё настроение подпортил не семейный ужин, а недавняя новость. Я слишком часто противоречу самому себе, порой и вовсе лгу. Наверное, это некая защитная реакция организма. Я играю перед собой роль, будто находясь под критическим взглядом публики. Но зал пуст и на сцене я один. Верно, так ведут себя верующие. Во что верю я? В силу самоубеждения? Вот только ни черта не выходит. Я говорю себе, что меня больше не беспокоит прошлое, но стоит ему зазвучать далёким отголоском, как я готов бежать на призрачный зов эха.

В то время как все ужинают в кухне, я незаметно выскальзываю из дома, точно как в детстве, но уже не через окно, а через входную дверь. Пробираюсь в машину, завожу мотор и еду к её дому.

49

Бледно-жёлтая четырёхэтажка, зелёная листва лип и розовый закат. Почему-то эти цвета, согревающие улочку, замораживали во мне остатки жалких чувств. И вслед за этим холодом опустилось невесомое, и в тоже время невыносимое своей тяжестью ощущение полной необратимости всего того, что некогда было между нами. Я знаю, мы уже никогда не будем вместе. Я не хочу этого. Доверие после разрыва невозможно восстановить. Но, пожалуй, я бы хотел заглянуть в её глаза в последний раз. Хотел бы услышать лживую правду, чтобы тогда и я смог сыграть свой финальный аккорд наших отношений. И пока я, зарывшийся в своих мыслях, стоял перед дверью с табличкой «Lefèvre» под звонком, со мной поздоровалась фрау Рубинштейн.

— Добрый вечер, — ответил я, улыбнувшись старушке.

— Дэниэль вернулась?! — спросила она, удивлённо захлопав морщинистыми веками.

Я солгал. А потом, словно сработала цепная реакция: за первой ложью последовала вторая, зарождающая в мыслях какие-то безумные идеи. Старушка так легко покупалась на всю мою несусветную чушь, задавая встречные вопросы и помогая лгать дальше.

— Эли жила у меня, — нагло врал я, — а сейчас уехала повидаться с матерью в Монреаль. В последний раз мы летали туда на Рождество… — Фрау Рубинштейн непроизвольно трясла головой, отчего складывалось впечатление, что она соглашалась с каждым произнесённым мною словом. И в подкрепление большей лжи, я готовил себе почву из фактов довольно личной информации: рассказывал о Жюльет, упоминал название клиник, затем завёл речь о Новом Годе в Париже, отпраздновав который, мы якобы вернулись в Германию.

— Так что же вы хотите ремонтировать? Может, инструменты какие нужны? — тактично поинтересовалась она, после того, как я сочинил очередную историю о сломанном замке. Когда это случилось в дождливый осенний день, старушка наблюдала за мной и Эли, пытающимися отомкнуть дверь.

— Нужно целиком менять. — Для пущей наглядности, подёргал я ручку и посветил экраном телефона на замок. — Дэниэль хотела взять с собой какие-то учебники её отца, но вот ключ опять застрял, сломавшись. И дабы не опоздать на самолёт, пришлось повременить с его починкой. Думаю, завтра займусь. — Незаметно запихнул я в отверстие фантик, найденный в кармане.

Удивительно, почему я не вышиб эту деревянную дверь ещё в ноябре? Быть может, удалось бы отыскать её новый адрес или телефон. До недавней поры проблем с законом у меня не было, но после Парижа, тюрьмы в Бостоне и прыжка с парашютом, меня мало что могло напугать. Я не планировал делать ничего из ряда вон выходящего в её квартире. Ну, разве что порыться по ящикам в поисках каких-то ответов, которые объяснили бы наше скоропостижное расставание. Почему я не сделал этого раньше? Почему не додумался до этого? Эта вновь возникшая нездоровая одержимость «поиска истины», впрыскивала в и так кипящую в венах кровь новую дозу адреналина, возвращая на тропу безрассудства.

50

Следующим утром, в понедельник, я незаконно сменил замок на её двери, но кроме мучительно-болезненных воспоминаний не обнаружил ничего. Квартира была пуста, а на мебели лежал приличный слой пыли. Окна были плотно закрыты, отчего в комнатах пахло чем-то обветшалым. И я уже было собрался уйти, но, заметив корешок книги, задержался у полки в кухне. «Сказки Братьев Гримм», — раскрыл я книгу, усевшись на единственный стул. — «Моей отважной Эли». — Всё то же посвящение и фотография молодой Жюльет.

Это был ещё январь — время моей изоляции от внешнего мира. Ксавьер натравил на меня какого-то психотерапевта, который всё упорно пытался промыть мне мозги эдакими зазубренными фразочками из учебников. Он много цитировал Фрейда, и мне казалось это смешным, словно он больше и не читал никого. На третьем сеансе моей «терапии», этот картавый докторишка заговорил о воспоминаниях. «Вы взрослый деятельный человек», — построение каждого его предложения начиналось с подобных слов. Особое удовольствие ему доставляло слово «деятельный», он смаковал эти звуки, точно разжёвывая фруктовую конфету. «А деятельные люди не живут воспоминаниями о прошлом», — безапелляционно заявлял он. «Для здорового, деятельного, человека важна память, обращённая в будущее». Четвёртый сеанс терапии не состоялся — я не открыл дверь. Когда я сочиняю тексты песен, то вдохновляюсь многим, но если речь заходит о рифме и аллитерации, то моим основным источником вдохновения являются песни других исполнителей и поэзия. Я не большой поклонник творчества Байрона, но заинтересовался его произведениями, лишь после того, как прочитал в какой-то статье о том, что Байрон прославился за его «мрачный эгоизм». И мне понравилось то, как мой внутренний голос озвучил эти слова: «Мрачный эгоизм». Звучало красиво, вызывающе, угрожающе и таинственно. Я прочитал небольшой сборник его стихов. Но на удивление в памяти застряло не какое-нибудь звучное четверостишие, а лишь одна короткая строчка: «Говорят, что Надежда есть Счастье…», а дальше он писал, что воспоминания хранят в себе надежду. Тогда я не согласился с ним, но сейчас, держа в руках раскрытую книжку сказок, уже не согласен с собой тогдашним.

51

К четвергу я смирился с мыслью, что проникать в квартиру Эли самым что ни на есть вероломным образом — стало моим ежедневным ритуалом. Я ждал её возвращения. Мне безумно хотелось застать её с тем Хюттером или с кем-то другим. Тогда бы я просто ушёл, освободившись от воспоминаний, надежды и иллюзорного счастья.

В пятницу, вместе с симфоническим оркестром, состоялась генеральная репетиция в Брауншвейге, а в субботу — само выступление. Мне пришлось прервать череду своих визитов. Но вернувшись обратно в тот же день, вернее было бы сказать «ночь», я снова поехал к ней. В окнах света не было. На часах почти полночь. И только когда я отомкнул дверь, пройдя внутрь, до меня снизошло, что ключ от её нового замка был лишь у меня. Завтра воскресенье — отличный день для того чтобы вернуться. И, вымотанный дорогой и шоу, я решил заночевать здесь.

Но утром меня разбудил не ожидаемый мною звонок или глухой стук в дверь, а барабанная дробь дождя, расстреливающего подоконник и моё лицо, влетая внутрь сквозь распахнутое окно. С улицы веяло весенней прохладной свежестью, а в комнате пахло всё той же затхлостью, вдобавок витали крошечные пылинки, раздуваемые порывами ветра; и вместо того чтобы поспешно покинуть квартиру и поехать домой, я принялся наводить некогда царившую здесь образцовую чистоту. А закончив с уборкой, заказал себе коробку пиццы. Два безвылазных дня я провёл в её квартире. Спал, ел, читал. Ко мне вернулась хандра и депрессия.

Во вторник я заехал домой за кое-какими вещами и решил остаться в квартире Эли до тех пор, пока она сама не вернётся. Завесил уши фрау Рубинштейн новой порцией лапши, мол, у меня дома ремонт, и я пробуду здесь до приезда Эли.

Первым о моём местонахождении узнал Тони, доложив Тому и Рене. А потом слух дошёл и до Майера. И в ветреное хмурое утро пятницы он разбудил меня оглушительным барабанным стуком. Я сперва решил, что это полиция. Эли явно не могла бить по двери с такой звериной силой. Ксавьер прочитал мне полуторачасовую нравоучительную лекцию. Но я наотрез отказался покидать квартиру, пока не увижусь с Эли.

— Если ты, конечно, не наврал о её «скором» приезде.

— Нет, — мотнул он головой. — Ты понимаешь, что возвращаешься к началу? Ещё какие-то недели и начнутся летние фестивали. Если ты намерился закрыться здесь с этим, — кивнул он на пустые коробки из-под пиццы, — то хотя бы следи за своей формой.

Я заверил его в том, что держу ситуацию под контролем. И всё чего я хочу — лишь узнать чёртов смысл, заключённый в предложениях оставленной ею записки и нашего расставания. Ксавьер понимающе закивал, сказав напоследок «хорошо».

Но и утро субботы началось с похожего животного стука. Очевидно Ксавьер и не думал уезжать. Швырнул мне под ноги мою же пару кроссовок, вероятно, наведавшись ко мне домой, и потащил с собой в парк на пробежку. Самопрезрение вернулось, и я вдруг понял, что если позволю этому чувству поглотить себя, закончу в больничной палате с каким-нибудь очередным воспалением. Но часовая пробежка вернула к жизни. И я опять пообещал и ему, и себе, что буду держать руку на пульсе. Однако и в воскресное утро он разбудил меня ровно в семь часов, барабаня кулаками в дверь.

— Тебе заняться нечем? — Открыл я ему дверь, направившись обратно спать.

— Как видишь, утопаю в делах, — съязвил он, отфутболив мои кроссовки в сторону кровати.

Так продолжалось до середины следующей недели. Но всякий раз, что он силком тащил меня на пробежку, моя депрессия постепенно отступала. Потом он возвращался в Бохум, где должен был задержаться до июня на время продакшена альбома нашей группы и ещё двух крупных исполнителей. А я ехал в студию — работал там допоздна, ночевал по-прежнему в квартире Эли. Однако ночью мои воспоминания разыгрывались с неистовой силой, и утром пропадало всякое желание «двигаться дальше». Но наступали семь часов, приезжал Ксавьер, и мы шли в парк. Мне было до тошноты стыдно, что он снова нянчится со мной, а Сави отшучивался, говоря, что приобрёл «абонемент на поезд».

И вот в один из дней, решив, что так больше не может продолжаться, я принялся паковать свои скудные вещи. Доставая укатившийся под кровать мяч, я обнаружил там, в пыльном углу, какой-то блокнот. Пролистал страницы и понял, что это тот самый дневник Эли, в котором она писала о «блинчиках и слезах». Но после той записи, все остальные, оставленные ею заметки, были на французском языке. Я открыл телефонный словарь, взял карандаш и уселся за столом в кухне. Предложении на пятом, мои нервы сдали — перевод казался неточным и корявым. Тогда я принялся просто искать в этих красиво выведенных буквах своё имя. Не нашёл. Взял дневник и отправился в типографию. Отксерокопировал все пять страниц заметок и поехал искать бюро переводов. Нашёл. Сдал. Заплатил тридцать евро. Сказали, к утру всё будет готово. Нужно было занять мысли работой. И я провёл за компьютерами в студии часов семь. Заснул там же на диване. В пять утра, пробиваясь сквозь крошечное окошко, забрезжил какой-то демонически-кровавый рассвет. К семи я вернулся назад, в квартиру. Ксавьер приехал с точностью швейцарских часов. Но на улице разбушевалась непогода, и парк пришлось заменить спортивным залом.

— Тебе не надоело так мотаться? — спросил я, пока вёз его обратно на вокзал.

Он промолчал или не услышал вопроса, был всецело поглощён своим телефоном. Я повторил вопрос, а Ксавьер ответил, что в поезде продуктивность его работы возрастает. Не знаю, думаю, солгал.

А потом я полдня провозился с трубами и раковиной фрау Рубинштейн, едва успел заехать за переводом в бюро до закрытия и всё никак не решался взглянуть. Позже мне позвонил Том, сказал, что завтра, в воскресенье, отмечаем день рождения Рене. Едем в аэроклуб. А сегодня вечером — интервью на местном радио. Но об этом напомнил Ксавьер трижды.

Но за ночь наши планы кардинально поменялись. Тому виной стали шквалистый ветер и гроза. Прыжки с парашютами пришлось отложить до лучшей погоды. И мы ограничились скромным ужином дома у Рене в кругу друзей.

52

Понедельник. Двенадцатое мая. Первый день, когда Ксавьер не приехал меня инспектировать. Он улетел в Берлин. И я тоже принял окончательное решение: больше не оставаться здесь и не тешить себя мнимыми надеждами. В этой квартире становится невыносимо. Прошли три недели с того момента, как Ксавьер сообщил, что «Эли вернётся в ближайшие дни». Я всё ещё катастрофически хотел её увидеть и получить объяснения нашего расставания, мысль о которых вновь варварски захватила моё сознание. Но терпения не хватало.

«Дневник!» — щёлкнуло в голове, стоило мне начать паковать вещи. Кружка пива ударила по усталому сознанию, и, вернувшись вчера от Рене, я вырубился, опять совершенно об этом забыв. Достал из кармана куртки копии листов с переводом и сел за столом. Какое-то нехорошие предчувствие, словно я сейчас получу ответ не от самой Эли, а от бездушного клочка бумаги. Первая запись оказалась очень короткой и очень странной, это было вовсе не хронологическое описание событий какого-то отдельного дня, а лишь мысли, которых я не понимал, даже получив перевод.

«Ничто не наводит на меня большую депрессию, чем солнечный день. Всё светится яркими живыми цветами. Живыми. Всё наполнено жизнью, так саркастически смеющейся надо мной. И на двери души не отомкнуть замок, что заржавел уже давно. Да и зачем. За ним ведь смерть. Смерть породнилась с телом и разумом, что теперь отторгают любое состояние «счастья», как чужеродный объект. Свет питает жизнь, а моя смерть изголодалась по мраку».

Я перечитал ещё раз. Опять какая-то шарада из бравады слов.

За окном хлынул дождь, и ветка липы яростно хлестнула по стеклу, выдернув меня из раздумий. Когда я не нашёл своего имени в этих строках, то подумал, видимо, я был не столь важной частью событий её осенних дней, но теперь, держа немецкую копию текста, я вижу, что заблуждался. Следующая запись начиналась так, будто это оборванный кусок диалога, беседы с кем-то.

«…Это именно то, что я чувствую, когда вижу его. Разум и каждая клетка тела противятся, отвергают… А сердце болезненно стонет, моля…

Про таких, как он, обычно пишут в книгах как-то вот так: «Он был из тех людей, что…». Я боюсь писать о любом, с кем сталкивает жизнь. Ведь они все уходят… всегда, оставляя после себя невыносимые воспоминания и горький дым, окутывающий опалённые чувства. И если я заключу их лица, имена в слова, то наделю особой формой бессмертия в своём сердце».

В дневнике эта часть записи написана ручкой, вторая — карандашом:

«Не знаю, как правильно: «о нём» или «про него». Я боюсь писать о нём. Он был из тех людей, которые бесконечно что-то рассказывают. Казалось, он проживал сотню жизней сразу, накапливая этот нескончаемый багаж знаний и поток историй. С ним я смеялась… постоянно смеялась. Он обладал удивительной способностью обернуть самую скучную ситуацию во что-то неимоверно забавное. Это подкупало… С такими людьми хочется говорить вечно… и неважно о чём. Я вспоминаю поезд до Бохума. Немой, и тот бы, непременно нашёл способ, чтобы присоединиться к философской беседе в том вагоне. Такие люди искренни. И с ними хочется быть искренними. Такие люди не боятся говорить о себе правду. А я боюсь, потому что знаю, моя правда способна отпугнуть даже самого смелого. Но я их не виню… Я бы сама себя сторонилась».

Кажется, после этих слов я потерял способность мыслить, и способность понимать, и способность анализировать. Заварил себе чашку кофе. И взял следующую копию. Там Эли пыталась описать записанную мной и Даниэлем песню посредством чувств и слов. Так забавно.

«…Ничто не будоражит эмоции так, как это делает музыка.

Я вижу озеро. Небольшое. Жаркий летний день. Вокруг озера — высокие берега и много зелени. Очень много. Высокая трава, цветы и густые ивы. Солнечный свет играет на тёмно-синей водной ряби маленькими лучистыми бликами — так невесомо начинается мелодия: лёгкими прикосновениями пальцев, что играют на пианино счастьем, перебирая чёрно-белыми клавишами. Пронёсся тёплый ветерок, качнув шумные кроны деревьев — так пальцы коснулись струн гитары. На противоположном берегу, где колосья высокой травы встречаются с голубым небом, виднеются макушки голов бегущих детей — звучит голос и песня наполняется словами. Это босоногие мальчишки в смешных шортах, сломя голову, наперегонки, несутся к обрыву и с криками прыгают в воду. И миллионы сияющих капелек разлетаются во все стороны, кажется, даже долетают до моего лица — так взрывается припев твоим голосом».

«Ощущение нормальной жизни, жизни, затягивает сильнее, чем наркотик. Это превращает меня в… Это заставляет притворяться и лгать… Это именно то, что я чувствую, когда нахожусь рядом с ним. Я боюсь потерять и это ощущение и его самого. Мир прекрасен. Свет прекрасен. Музыка прекрасна. Его мир прекрасен. Но любая форма красоты — словно кривое зеркало, в котором отражаются мои уродства».

Теперь я точно не покину эту квартиру, пока не дождусь её саму.