Австриец

Глава 7

Ночь надежно скрывала нас от любопытных глаз, пока мы шагали в направлении одной из таверн для очередного и не вполне легального собрания. Я шел плечом к плечу с отцом, все еще не привыкший к тому, что мы были почти одного роста. Вернер как мог упрашивал отца тоже пойти с нами, но тот оглядел его критически с головы до ног и заключил:

— Нет, сын, за восемнадцатилетнего ты еще не сойдешь. Тебя попросту не пустят. В следующий раз зато, если хочешь, можешь посидеть послушать с нами, когда мы дома соберемся с товарищами.

Мой четырнадцатилетний брат радостно закивал и помахал нам на прощание. Я никогда не понимал его увлечения всей этой политикой: на меня лично это все навевало жуткую скуку, как и сейчас, когда я сидел рядом с отцом, подпирая рукой голову и стараясь не загораживать ему обзор, когда он желал послушать, что говорил очередной выступающий.

— Чего такой грустный, солнышко? — Я обернулся на женский голос у себя за спиной. — Ты что, коммунист, что перепутал таверны и оказался не на том ралли?

Я невольно ухмыльнулся её шутке и поднялся со скамьи; она всё же стояла, а я не хотел показаться невежливым. Я крайне редко, если вообще, встречал женщин на политических собраниях, но она была даже не женщиной — скорее, молоденькой девушкой едва ли двадцати лет, которая, однако же, чувствовала себя как рыба в воде среди преимущественно мужской аудитории. Она принадлежала к тому новому, прогрессивному феминистскому типу как я понял по её коротко подстриженным, почти платиновым кудрям, густой туши на ресницах, ярко-вишневой помаде и юбке, что едва закрывала её колени. Моя мать всегда с ужасом смотрела на таких девушек и осуждающе качала головой, говоря, что у нового поколения совсем никакого стыда не осталось.

— Простите, — я извинился, сам толком не понимая, за что. Её слишком уж прямолинейный взгляд меня немного смущал. — Хотите присесть?

— Спасибо за предложение, мой хороший. — Она сверкнула всеми своими белыми зубками в ответ и кивнула на четыре пивных кружки, что держала в руках. — Но я, к сожалению, не могу. Мои друзья вон за тем столом умирают от жажды. Но почему бы тебе к нам не присоединиться вместо этого? Тут-то, как я вижу, тебе не очень весело.

Ухмыляясь, она указала кивком головы в сторону моего стола.

— Я тут с моим отцом. — Я указал на место, где он сидел, погруженный в разгоряченную политическую дискуссию с двумя его товарищами.

— Не бойся, я тебя верну так быстро, что он и не заметит, — девушка пообещала и игриво мне подмигнула, приглашая следовать за ней. Меньше чем через минуту, в течение которой она расталкивала мужчин с её пути лучше, чем любой полицейский во время свары, я оказался за столом вместе с кучей громогласных молодых людей. Они встретили свою компаньонку одобрительным гомоном, и она ловко протянула две кружки через стол, прямиком в нетерпеливые руки, оставив одну себе и угощая другой меня.

— Так, ну-ка все замолчали на секунду. Я хочу вам представить… как тебя зовут, красавчик? — Она повернулась ко мне.

— Эрнст. — Я улыбнулся ей в ответ.

— Хочу представить вам моего нового друга Эрнста, — громко объявила она и меньше чем через секунду я уже пожимал протянутые руки и получал приветственные похлопывания по плечам.

В это время моя новая боевая подруга уже двигала без лишних раздумий одного из своих товарищей к краю скамьи.

— Карл, давай-ка потеснись, нам нужно посадить куда-то нашего нового друга. — После того, как она убедилась, что я удобно устроился между ней и Карлом, который как ни странно ни капли не возражал, она подняла свою кружку. — Добро пожаловать в нашу маленькую партию, Эрнст.

Мы все чокнулись нашими кружками.

— Кстати, меня зовут Мелита.

— Приятно познакомиться, Мелита. — Я кивнул в знак приветствия и отпил немного пива, которым она так щедро угостила меня. — Вы часто сюда приходите?

— Каждую пятницу, — ответила блондинка и указала на трибуну, где один из выступающих отчаянно жестикулировал, помогая жестами своей пламенной речи. — Это всё так, репетиция перед настоящим шоу. Сегодня Бек будет говорить, он из великой Немецкой народной партии, и его-то мы все и пришли послушать.

Я кивнул, хотя и понятия не имел, кто такой был этот самый Бек. Тем временем один из молодых людей окликнул меня через стол:

— А к какому братству ты принадлежишь, Эрнст?

— Братству? — переспросил я, не совсем понимая о чем он.

— Ну да, братству. В какой университет ты ходишь?

— Я еще не хожу в университет, — признался я, в глубине души надеясь, что они не осмеют меня и не выгонят из-за стола. — Я заканчиваю школу в следующем году.

— Правда? Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Шестнадцать? А выглядишь на все двадцать! — он рассмеялся и снова протянул мне руку. — Я — Франц. Мы все из Национальной австрийской лиги студентов.

Заметив мое затруднение, Мелита наклонилась поближе и прошептала мне на ухо:

— Национальная австрийская лига студентов — это самый большой конгломерат в стране, что объединяет в себе все националистические братства всех университетов Австрии.

— Что вы делаете в этих братствах? — спросил я, отпив еще немного пива.

— Мы стараемся принести свои идеи массам. Мы — национал-социалисты, сражающиеся против большевистской угрозы. Мы организуем митинги и собрания и активно в них участвуем. Это наш долг, как молодого и образованного поколения, принести наши великие страны — Австрию и Германию — к их судьбоносному единству. А также мы работает над отменой ограничений, наложенных на нас недавним Версальским договором. Они говорят, что мы не можем объединяться с нашими немецкими братьями, но даже само такое заявление идет вразрез с нашими правами национальной самоидентификации как свободной страны!

— Это все жиды-большевики придумали! — с гневом воскликнул Карл. — Они боятся, что как только мы объединимся, они больше не смогут нас держать под своим контролем. Но мы им еще покажем, помяни мое слово, покажем!

— Эй, Эрнст, — Франц снова меня позвал. — А ты не хочешь вступить в наши ряды уже сейчас, пока не поступишь в университет? Хоть ты и не в братстве, но ты всё равно можешь ходить с нами на собрания и помогать нам с разными вещами. Что скажешь?

— Спасибо, это было бы здорово! — я согласился, особо не раздумывая. Сейчас все, что могло переключить мое внимание от моих страданий по Далии и постоянных сомнений, а правильно ли я поступил, что вот так порвал с ней все отношения, еще и обвинив её во всех грехах, было желанным отвлечением.

Мое согласие было встречено еще большим количеством рукопожатий, похлопываний и тостов, когда Мелита вдруг зашикала на нас, указывая на трибуну.

— Тихо все, Бек здесь!

— Бек!

— Точно, Бек! Тихо, тихо все!

Я вытянул шею, чтобы получше разглядеть человека, заставившего шумную таверну погрузиться в полную тишину просто взойдя на трибуну. Я никогда его раньше не видел: я уж точно бы запомнил его уверенную манеру держать с себя, а его почти неестественно прямая горделивая осанка и твердый взгляд из-под сдвинутых бровей выдавали в нем бывшего военного, и не самого низкого ранга. Когда же он произнес первые слова, его властный, командный голос заставил притихнуть последние из шепотков.

Я не знаю, почему я вдруг начал думать об отце Вильгельме и разительном контрасте в том, как каждый из них произносил речи. Отец Вильгельм тоже умел держать всеобщее внимание с самого первого мгновения, как поднимал свои добрые глаза от раскрытой перед ним Библии, улыбаясь своей пастве и приветствуя их кивком, как если бы выражая благодарность за то, что разделили с ним мессу. Каждый раз, как я слушал его слова, я чувствовал, что меня любят, да, как глупо бы это ни звучало, но это была самая настоящая любовь, пропитывающая каждую его проповедь, не важно какая была тема.

Бек, в отличие от него, не хотел, чтобы мы испытывали любовь, это стало понятно с первых слов. Он питал человеческую ненависть, которую сам же посеял в наши умы одним единственным вопросом: «А действительно ли мы проиграли Великую войну?» Затем, он начал взращивать эти крохотные ростки сомнений, принося все больше доказательств в поддержку его идей, что бередили умы многих людей со дня подписания унизительного Версальского договора. «Это стало последней каплей», говорил он. «Теперь они пересекли все границы. Теперь, если мы не начнем бороться в ответ, наша нация и вовсе исчезнет».

Он даже цифры начал приводить, дикий процент на иностранные ссуды, что мы должны были выплачивать американцам, наше текущее экономическое положение, агрикультурное производство, скорость, с которой росла инфляция… Нет, он точно отвергал саму идею о том, чтобы возлюбить своего ближнего; его призыв был четок и ясен: убей своего ближнего и верни себе все его земли и владения, потому как иначе он убьет тебя.

— Она действительно существует? Большевистская угроза? — я спросил Мелиту уже за пределами таверны, пока ждал снаружи отца. Мелита решила распрощаться со своими друзьями и постоять еще немного со мной на улице вместо того, чтобы идти домой.

Она взглянула на меня, вынула портсигар из кармана и предложила мне сигарету. Я взял одну, сам не зная зачем.

— А ты сам-то как думаешь? — ответила она вопросом на вопрос, прикуривая и предлагая мне зажечь мою сигарету от её спички.

Я впервые в жизни затянулся и тут же немедленно закашлялся, обжигая горло отвратительным табачным дымом. Мелита расхохоталась и сочувственно постучала меня по спине, помогая мне снова поймать дыхание.

— Ты в порядке?

— Да, — ответил я вдруг осипшим голосом, тоже смеясь.

— Ты этого раньше никогда не делал, не так ли?

— Нет, — признался я, глядя на сигарету, что держал в руке.

— Ничего, я тебя всему научу, — уверенно пообещала она и протянула руку мне ко лбу, убирая непослушную челку с глаз. — В следующий раз, как будешь затягиваться, делай это медленно, и вдыхай легкими, а не горлом, чтобы его не обжечь. Давай, попробуй еще раз.

Я сделал все, как она велела и как ни странно вторая затяжка оказалась гораздо более легкой, чем первая.

— Теперь задержи дыхание, не выпускай пока дым. — Мелита еще ближе придвинулась ко мне и закрыла мне рот рукой, хитро улыбаясь. — Вот так, все правильно. Теперь можешь выдыхать.

Она так и не отодвинулась, когда я выпустил сизый сигаретный дым в сторону от её лица, только затянулась своей, не сводя с меня глаз.

— Чувствуешь легкость в голове?

— Пока нет.

— Тогда еще раз затянись.

Я действительно начал испытывать какую-то странную пустоту в голове, но мне это даже понравилось. Все вдруг начало казаться правильным и именно так, как и должно было быть: легкий туман вокруг нас, серый дым и серые глаза Мелиты, неотрывно смотрящие в мои. У меня было чувство, что я делал что-то крайне неправильное, в неправильном месте и с совершенно не тем человеком, но и эта мысль вдруг начала постепенно стираться, таять в ночном тумане.

Я едва знал её, и она едва знала меня, и было что-то опасное и злобное во всех этих людях, я чувствовал это уже тогда, но всё же был совершенно заворожен их целеустремленностью, бесстрашием и тайными братствами, где они сражались за то, что в принципе казалось благородной целью. Они приняли меня как одного из них, и то чувство превосходства над остальными, которые, как Мелита мне сообщила, и близко подойти не могли к братству не смотря на все их усилия, было необъяснимо приятным и удовлетворяющим, особенно после недавнего отказа единственного человека, от которого я никогда такого предательства не ожидал.

«Ну и к чёрту эту Далию в таком случае», — я принял судьбоносное решение в тот вечер, наклонился и поцеловал Мелиту, из какого-то детского протеста.

Она снова сверкнула всеми своими ровными зубками в ответ и покачала головой.

— Раз уж хочешь целовать меня, целуй, как мужчина, а не как мой младший брат бы меня чмокнул.

Я выбросил недокуренную сигарету и притянул её лицо к себе. Она с готовностью приоткрыла губы, когда я накрыл её рот своим, и прижалась ко мне всем телом, пропуская мои волосы на затылке сквозь тонкие пальцы, другой рукой обнимая меня за спину под расстегнутым пальто. Я целовал её так бесстыдно прямо посреди улицы, потому что отказывался признавать, что мне дело было до того, что я недавно потерял лучшего друга, а возможно, и первую любовь. Я отказывался признавать, что я скучал по своей старой, невинной жизни до войны, до всей этой бедности, до всего этого бардака. К счастью, я нашел новых друзей, которые сразу же приняли меня в свой круг, и новую девушку, которая сама хотела, чтобы я целовал её без всякого притворства и не собираясь стыдить меня после, которая и вовсе смеялась над религией. «Ну и кому вообще нужна какая-то еврейка?» — я снова подумал с обидой и стиснул Мелиту в объятиях еще крепче, целуя её еще глубже. Когда мы наконец закончили, она улыбнулась мне хитрющими глазами и стерла свою размазанную помаду с моих губ большим пальцем.

— А вот это ты определенно делал раньше. — Она захихикала. — Мне пора идти, но я увижу тебя в следующую пятницу, да?

Я кивнул и спросил, не нужно ли было проводить её до дома. На это она только рассмеялась и достала из кармана самый что ни на есть настоящий пистолет.

— Думаю, я сама могу прекрасно о себе позаботиться, прелесть моя. Но спасибо за предложение.

— Где ты это достала? Ношение оружия запрещено новым Версальским договором.

— Плевала я на договор!

С этими словами Мелита подмигнула мне, снова хитро ухмыльнулась и зашагала прочь, её уверенные шаги постепенно звучали все тише и тише вдалеке. Я все еще смотрел в том направлении, где она вскоре исчезла, когда мой отец неожиданно хлопнул меня по плечу и взъерошил мои волосы, выражая крайне несвойственную ему привязанность.

— Вот так ночка, да, сын?

Ну и ночка это была, думал я, медленно прожевывая кусок безвкусного хлеба и невидящим взглядом уставившись сквозь Артура Сейсс-Инкварта, моего бывшего австрийского начальника, сидящего сейчас напротив меня в тюремной столовой. Судьи объявили перерыв, но мысли мои сейчас были очень далеко от слушаний. Он должно быть окликнул меня несколько раз, пока не решил тронуть меня за руку, в надежде привлечь мое внимание. Я наконец заставил себя сконцентрироваться на Сейсс-Инкварте и снова подумал, как же сильно он сдал и постарел даже что ли за последние полгода. Да кого я вообще-то обманывал? Я наверняка выглядел не лучше, особенно теперь, когда я снова был болен.

— Что вы думаете по этому поводу? — осторожно спросил он, бросая короткий взгляд в сторону военных полицейских, что стояли невдалеке, лениво прислонившись к стене и о чем-то между собой болтали.

— О чем вы? — переспросил я, запивая остатки хлеба кофе.

Выражение «вода с глиной» вообще-то лучше бы описало и консистенцию, и вкус этого так называемого напитка. По крайней мере, я не помню, чтобы мне приходилось прочищать горло минут десять после настоящего, бразильского кофе, который я пил раньше. Кофе всегда вызывал воспоминания о ней, моей Аннализе. Она всегда заваривала его лучше всех, а может, это было то, как она наливала мне его в фарфоровую чашку особым образом, с мягкой улыбкой и наклоняясь ближе, чем было положено этикетом. «Прошу вас, господин группенфюрер. Скажите, если кофе слишком горячий, я вам еще добавлю сливок». Я невольно потряс головой, отгоняя воспоминания и попытался сфокусировать внимание на том, что спрашивал Сейсс-Инкварт.

— Тот чарт, что они сегодня демонстрировали, с концентрационными лагерями. Вы думаете, у нас действительно было так много? Мне это показалось немного преувеличенным…

— Нет, конечно не было. Я не знаю, откуда они вообще взяли эту карту.

— Я вашему мнению доверяю больше, чем их. Вам лучше знать.

Он аккуратно подцепил еще одну ложку каши и беззвучно её проглотил. Я улыбнулся уголком рта. Мне было искренне жаль его, одного из немногих бывших лидеров Третьего рейха, кто еще со мной разговаривал. Сейсс-Инкварт всегда сидел так неестественно прямо, как будто он был приглашен на ужин к самому Фюреру, а не в тюремную столовую с поцарапанной алюминиевой посудой. Я повозил ложкой в каше, не испытывая ни малейшего желания съесть хоть немного, пусть и до ужина больше ничего не дадут.

— Почему? — я тихо усмехнулся, откладывая ложку в сторону. — Вы же по сути были министром без портфеля. Ваша позиция была намного выше моей. Почему же вы говорите, что мне лучше знать?

— Я не занимался лагерями. — Сейсс-Инкварт опустил глаза под твердым взглядом Йодля, что делил с нами сегодня стол. Бывшие генералы Вермахта пытались обособиться от нас, «настоящих преступников», как только могли, придерживаясь теории, что они-то были «честными и благородными офицерами», и ни сном ни духом не слышали ни о каких военных преступлениях. Ну конечно. «Единственный, кто действительно не был ни в чем виноват — Эрвин Роммель — тот был уже давно мертв», — хотелось мне крикнуть в их надменные лица. Они и так-то меня по большому счёту игнорировали, так что бы изменилось, если бы они и вовсе перестали со мной разговаривать?

— И я не занимался, — честно ответил я и добавил с ухмылкой: — Пусть «звезды и полосы» и пытаются всех так усердно убедить в обратном.

— А я думал… РСХА… — Сейсс-Инкварт осторожно взглянул на меня сквозь толстые линзы очков, стараясь задать вопрос и не обидеть меня в то же время.

— Освальд Поль, не РСХА. Это он заведовал системой. Ну и рейхсфюрер, естественно.

— Естественно. — Он послушно кивнул, с легкостью принимая на веру мои слова и даже не пытаясь их оспорить.

Я грустно улыбнулся, размышляя над тем, как никто из нас не мог оспорить то, что говорил другой, просто потому, что мы понятия не имели, чем эти другие занимались. Да, у нас была четко структурированная иерархия, но мы знали только имя того, кому мы должны были докладывать и тех, кто должен были докладывать нам, в нашем собственном отделе. Когда же речь заходила о соседних отделах, мы имели такое же представление об их деятельности и о том, кто за что отвечал, как какой-нибудь Ганс на улице. Гейдрих даже приказ издал, согласно которому это было подсудным делом — совать свой нос в дела чужих департаментов.

Я невольно сглотнул и содрогнулся при его имени, которое отказывалось покидать мои мысли с той самой ночи, когда им снова пришлось меня госпитализировать, с повторным случаем мозгового кровотечения. Я увидел его снова той ночью, человека, в чьем убийстве я был замешан и чья смерть впервые сблизила меня и Аннализу.

Я проснулся посреди ночи из-за жуткого холода, сковавшего мне ноги, открыл глаза, чтобы поправить одеяло и увидел его, бывшего шефа РСХА, сидящего у меня в ногах с кривой насмешкой на белом лице и таращащегося на меня своими ледяными глазами, светящимися в темноте. Обергруппенфюрер Рейнхард Гейдрих. Я осторожно сел и медленно подтянул к себе ноги, подальше от призрака в черной униформе, который очень даже удобно разместился на моей кровати. Я поймал себя на мысли, что или это удар сделал что-то с моим мозгом, или же я был настолько издерган и голоден, что у меня начались галлюцинации.

— Я не плод твоего воображения, и нет, ты пока еще не свихнулся, — мертвец хмыкнул и театральным жестом пригладил свои идеально уложенные платиновые волосы. — Я и вправду здесь.

— Сам факт, что ты сейчас это говоришь, доказывает, что я очень даже наверняка свихнулся, — заметил я и глянул на дверь, возле которой охранник всегда стоял на посту. «Ну и хорошо. Сейчас услышит, как я тут сам с собой беседую, доложит Гилберту и запрут меня вместе с остальными психами. Повезло еще, что рейх распался, а то бы те быстренько меня усыпили, как больную собаку».

— И надо было, еще в тридцать восьмом, сразу после Аншлюса. Человечество было бы нам премного благодарно. — Гейдрих фыркнул, снова отвечая на мои невысказанные мысли.

— Зачем пришел? — устало поинтересовался я.

— Посмотреть, как ты страдаешь в одиночестве, пока они тебя не вздернут в конце концов, как ты того заслуживаешь.

— Все еще злобу держишь за то, что организовал на тебя покушение? — я спросил противно приторным тоном.

Мертвый Гейдрих рассмеялся своим противным высоким голосом, который раньше всегда раздражал меня до безумия, как его раздражал мой австрийский акцент.

— Ты удивишься, но нет. — Он снова глянул на меня своими фосфорическими глазами. — Я даже хочу поблагодарить тебя. Если бы не ты, это я бы сейчас гнил в этой сырой, поганой камере вместо тебя. Ты сделал мне большое одолжение, когда помог тем чехам с моим убийством. Я погиб, как герой. У меня были самые роскошные похороны в истории рейха. Сам фюрер возложил мои посмертные награды на мою подушку. Рейхсфюрер Гиммлер произнес речь. Весь Берлин шел вслед за моим гробом на кладбище. А ты сдохнешь, как собака, вздернутая на веревке каким-нибудь жидом.

— Ну и плевать. Оно того стоило.

— Что того стоило, бестолочь?

— Я умру, зная, что хоть от тебя мир избавил.

— Ой, ну вот зачем ты так грубо? Ты ранишь мои чувства. — Он издевательски прижал руку к груди, покрытой многочисленными наградами и знаками отличия. Мы были почти одного возраста, но я никогда не был даже вполовину настолько амбициозным, как он. — Ты? Да уж конечно, не был. Все, чем ты занимался с завидной регулярностью, так это напивался, как свинья, и лез под очередную юбку. Как вообще Гиммлер мог назначить такую вот жалкую посредственность на мой пост?

— Гиммлер меня не назначал. Гитлер назначил.

— А-а, так это было ваше, внутриавстрийское дело…

— Называй, как хочешь. — Я зевнул и потер глаза. — Слушай, ты не мог бы… Исчезнуть со вспышкой или же раствориться, или чего вы там, призраки, обычно делаете? Я очень устал, а мне завтра к восьми в суде надо быть.

— Что так? Ты не любишь Гете? Не находишь интересной аллегорию моего появления с тем магическим избавлением, что оно может тебе принести?

— Ты себе льстишь. — Я снова зевнул, уже не прикрывая рта. — Ты не Мефистофель, чтобы мне всякие сделки предлагать.

Он тихо рассмеялся и взглянул на меня почти что по-доброму.

— Нет, конечно. Нет никакого ада, и Мефистофеля тоже нет.

— Без тебя знаю. Только бесконечная ночь и кладбище, где все мы будем бродить до скончания века, пока не оплачем каждую душу, которой навредили. Я там уже был и все своими глазами видел.

— Только вот ты не остался там…

Я ответ взгляд, вспоминая её маленькую фигурку, сидящую на коленях возле могилы с моим именем. Меньше всего я хотел, чтобы она оплакивала меня на моей могиле, вот и вернулся обратно в мир живых, чтобы продлить свое жалкое существование пока… Я не знал, что там было за этим страшным «пока», но я готов был жить только ради нее.

— А-а, та девушка. — Гейдрих опустил глаза с мечтательным выражением; он вдруг стал до странного похож на ангела. — Это все из-за нее, да? Мое убийство, то, что ты сдался им сам, решил осознанно пойти на все страдания, на заключение… На повешение даже? Зачем? Она же обычная девчонка.

— Тебе не понять. Ты никогда никого не любил, кроме себя.

— Может, ты и прав. — Гейдрих весело согласился. — И всё же, в благодарность за то, что ты принял мою вину на себя, позволь предложить тебе мой подарок — легкую смерть. Как ты на это смотришь?

— Ну и как ты, интересно, собираешься меня убить? — фыркнул я, окидывая его презрительным взглядом. — Ты же чертов призрак.

Вместо ответа покойник набросился на меня с нечеловеческой силой, придавил ноги к кровати весом своего очень даже тяжелого для бестелесного призрака тела и стиснул мне виски обеими руками, холодными, как лед. Он продолжал смотреть мне прямо в глаза, не мигая, ухмыляясь моим тщетным попыткам высвободиться из его смертельной хватки. Я уже начал чувствовать ту острую, пульсирующую боль, которая едва не убила меня во время первого мозгового кровотечения. С ужасом ускользающей от меня реальности, я понимал, что это снова происходит.

— Оставь… меня… в покое! — я зарычал сквозь стиснутые зубы, едва не теряя сознание от безумной боли. Он сжал руки еще сильнее, и, почти на пороге смерти, мне удалось всё же протянуть руку к столу рядом с кроватью и сбросить алюминиевую кружку на пол. Оглушительный грохот от падения метала на бетонный пол и немедленный звук открывающейся в мою камеру двери было последним, что я помнил.