Баллады, фантазии и сказы

Было то в стране далекой,

Лет, без малого, чай, двести!..

На поморье калабрийском,

Где на самом видном месте

Город есть, Бари зовется,

Льнущий к морю, как к невесте, —

Ясным утром, очень рано,

По обету и по чести,

К Николаю-чудотворцу,

Мирликийскому святому,

Караван тащился русский,

А вести пришлось Толстому.

Из Сент-Эльмской цитадели.

Дали крюк! Жаль, по-пустому:

Приближаться б им скорее

Ближе к дому, ближе к дому…

Дом тот — крепость в Петербурге,

Еле конченная кладкой;

Казематы чуть просохли;

Появились для порядка

Царства нового, Петрова…

В царстве — точно лихорадка!

Глухо ходит недовольство

И с Петром играет в прятки.

Во Владимире на Клязьме

В ночь к царице Евдокии

Ходят в келью, скрытно, тайно,

Люди всякие лихие:

На царя куют оковы,

На погибель всей России,

Ходит Глебов с Досифеем,

Лопухин, еще другие!

Извести Петра им надо,

Извести его скорее!

Их надежды, все надежды

В царском сыне Алексее!

Воцарится — уничтожит

Всех замеченных в затеях,

Иностранцев, гладко бритых,

Щеголяющих в ливреях!

Потому: царевич — постник,

Вырос в строгом, древнем чине,

Мыт и чесан по закону,

Бабьей ласкою, и ныне

Он союзников вербует

На подмогу, на чужбине…

Все надежды, все надежды

В Алексее, царском сыне!

К Николаю-чудотворцу

Караван его подходит…

Взгляд царевича больного

Неспокойно, робко бродит;

Он с чухонки Ефросиньи

Тусклых глаз своих не сводит!

Ей одной живет и дышит,

Раскрасавицей находит.

Удивились в храме лики

Византийских преподобных, —

'Увидав впервые русских,

Кое в чем себе подобных,

Хоть и в платьях непривычных,

Узких, куцых, неудобных;

Больше всех дивил царевич

Взглядом глаз пугливо-злобных!

И царевич с Ефросиньей

Долго рядышком молились

И, пожертвовав на церковь,

В дальний путь домой пустились;

Путешествия в те годы

Часто месяцами длились…

Обещал им Петр прощенье,

Лишь бы только возвратились!

Не прошло и полугода,

Над Невою, в каземате,

Над царевичем шли пытки,

Не в застенке — при палате;

Потянули всяких грешных

К объясненью и расплате…

Мало ль что у нас бывало

С краю света, в нашей хате!

«Замышлял ли ты, царевич,

Погубить дела Петровы

И разрушить в государстве

Все великие основы?

Ты ковал ли на Россию

В иностранных царствах ковы?

Были ль на цареубийство

Заговорщики готовы?»

Отвечал царевич смутно

Околесные признанья…

Обратились к Ефросинье, —

Поддалась на увещанья!

Все открыла: как, что было,

В чем имелись ожиданья,

Все, что ей царевич выдал

Темной ночью, в час лобзанья!

Черной рабскою душою

Продала, кого любила!

Жизнь не раз уже рабами

Предстоявшим рабству мстила…

Собрал Петр большую думу,

И та дума порешила:

Казни заслужил царевич, —

И не трон ему — могила!..

А уж что за это время

Петр испытывал — словами

Передать нельзя! в грядущем

Дальнозоркими очами

Уж чего не прозревал он?

Говорят, что он, часами

Неподвижен, недоступен, —

Одержим был столбняками!

Не для сладких сантиментов,

Не для временной забавы

Из своих тесал он мыслей

Основания державы!

Неспроста стрельцов сгубил он

В разливной крови расправы

И на дыбу гнал крамолу,

Ассамблеей гладил нравы!

«Погубить ли мне Россию

Или сына? — Бог с ним, с сыном!..»

И поставлен Петр Великий

Над другими иcпoлинoм!

Как его, гиганта, мерить

Нашим маленьким аршином?

Где судить траве о тыне,

Разрастаясь по-над тыном?