Батько. Гуляй-Поле

Похождения двух бравых солдат

Ноябрь 1917, Гуляй-Поле

Тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать — именно под этим лозунгом мы разбирали привезенное из Александровска. Добычу следовало надежно укрыть, но в уезде плохо со швейцарскими банками, почти нет сейфов и даже обычные несгораемые шкафы встречаются нечасто. Судя по всему, без «клада Махно» и этот вариант истории тоже не обойдется, золото придется зарывать.

С валютой так не выйдет, сгниет, и мы долго обсуждали, кому можно оставить на хранение небольшими порциями. Подбирали надежных людей, не засвеченных в акциях и прочем революционном движе, придумывали процедуры связи, пароли и так далее и понемногу закладывали будущую подпольную структуру. Товарищи мои не очень верили, что грядет оккупация, но вот за постановлениями ВЦИК и Совнаркома четко просматривалась попытка установления государственной власти.

От подполья естественным образом перешли к методам конспирации, от них — к созданию собственной разведки и контрразведки. Несмотря на то, что я твердо помнил имя Льва Задова-Зиньковского, почти все наши в один голос назвали тоже Льва, но Голика — токаря на одном из заводиков Гуляй-Поля. Именно он после разгрома группы в 1909 году восстанавливал конспиративные связи и вычислял агентов полиции. Тем более что Задов, как выяснилось, перебрался в Юзовку, и его там пока не нашли.

Лютый привел Голика, ему обрисовали стоящие перед нами задачи, Лев крякнул, но согласился и с ходу включился в планирование.

Ненадолго — с вечерней улицы донесся стук копыт, скрип колес, и у нас под окнами разгорелся нешуточный спор извозчика с пьяными седоками.

Двоих, говоривших на украинском и русском, я еще разбирал, а вот два других звучали весьма странно — то ли их хозяева совсем лыка не вязали, то ли я в этом гвалте вычленить не мог, но ни единого слова не понимал.

Савва уже встал, чтобы выйти и навести порядок, но крики закончились, извозчик хлестнул вожжами и зло крикнул «Пошла! Пошла!», а к нам в Совет ввалилась троица во главе с Борей Фидельманом — он сам, с небольшой бородкой а-ля народники, круглолицый солдатик с бело-синей ленточкой вместо кокарды на фуражке и цыганистого вида подпоручик в форме сербского полка.

— Здасте, таащи! — расплылся пьяный до изумления Фидельман, а его спутники, нетвердо стоявшие на ногах, тоже промычали нечто приветственное. — От, ребят пвез… Яр-ик! и Алекса. Ха-оршие парн…ик!

Названные серьезно кивнули, но промолчали и предпочли взяться за косяки двери.

— Понятно… — протянул Крат. — Городская интеллигенция демонстрирует свое гнилое нутро.

— Филипп, давай без этого. Сидор, уложи гостей спать, завтра поговорим.

Лютый сгреб всех троих и, слегка подпинывая, увел, несмотря на их попытки остаться.

Поулыбались и вернулись к очередным задачам власти Советов.

— Коли у нас теперь есть разведка, — я потрепал Голика по плечу, — то пришла пора делать настоящий штаб. С отделами.

— Опять ты за свои властнические идеи! — скривился Крат.

— А скажи мне, вот ты не последний человек в Совете, должен понимать, что в уезде делается, так?

— Ну, так, — неохотно кивнул Крат. — К чему клонишь-то?

— Сколько у нас людей военное обучение прошло? Сколько у нас винтовок? Пулеметов? Какой запас патронов? Сколько у нас врачей? Бинтов и лекарств всяких? Если завтра в поход, то кто у нас старший в обозе? Сколько у него подвод? Карты у нас есть?

Под валом вопросов лица у товарищей вытягивались все больше и больше. Действительно, пользуясь относительной малочисленностью, мы пока все делали кустарно — бежим, спешим, на ходу чего надо и не надо хватаем, отчего теряем много сил и времени.

— У нас всеми делами Совет занимается, — уперся Крат. — Что людьми, что оружием.

— Не всеми. Но мыслишь правильно, штаб надо создавать на основе Совета, на случай если нас завтра разгонят.

— Хто?

— Да кто угодно. Хоть Рада киевская, хоть большевики, хоть германцы, если фронт рухнет. Мы же на всякий случай готовимся к работе в подполье, вот нам штаб и нужен.

— Тоди в головни пропоную Белаша, — предложил Савва. — Вин товариш серйозный та надийный.

Закончили заполночь, одно счастье, что я теперь живу совсем рядом — Агафья Кузьменко, посмеиваясь, нашла Татьяне другие пол-хаты. Ну и мне заодно, мы открыто жили вместе и даже совершили первую «запись акта гражданского состояния» в Совете. Хлопцы требовали устроить свадьбу в полный рост, но пока не время.

С жильем-то в Гуляй-Поле непросто, хотя казалось бы — множество мужчин призвано в армию, чуть ли не в половине домов бабы в одиночку хозяйство тянут, любая будет рада подспорью в виде платы за комнату-другую.

Но нет — почти у каждой есть приймак. Тот самый сербский полк понемногу отправляли на фронт, в селе остался только запасной батальон. Вот братьев-славян и растащили по хатам и хатынкам во «временные мужья» — поначалу зазывали крышу починить или огород вскопать, кабанчика заколоть или какую другую тяжелую работу сделать. Приглядывались, выбирали, даже пару раз молодицы поцапались, кому видный мужик достанется. Вот так мало-помалу и переехали запасные «на квартиры», вместе с унтерами и офицерами — женской ласки всем хочется. Оттого-то на наши фокусы с пулеметной командой и смотрели сквозь пальцы. Идешь так по селу — здесь солдат лошадь чистит, там стены белит, чуть поодаль топором тюкает… Старая традиция, еще с козацких и чумацких времен, когда мужья уезжали из дома надолго, порой на несколько лет, а то и больше.

Так что без Агаши вряд ли бы удалось найти жилье. Конечно, я мог, как председатель Совета, потребовать или просто реквизировать, но зачем, если можно тихо-мирно и ко всеобщему удовольствию? А что водопровода или канализации нет — ничего, мы привычные, я еще застал повсеместное распространение в деревнях «скворечников» и беготню на колодец или колонку с ведрами. Не говоря уж про газ, который и в мое время не до всех добрался.

Главная же проблема не в этом: ну вот как выбираться из-под одеяла, если тебе в плечо сопит Татьяна? Теплая, мягкая и заводная… Не буду же начальнику втирать, что в лифте застрял, поскольку сам начальник и есть.

Пересилил себя, оставил ее досыпать, да пошел до Совета, разбираться с Фидельманом и гостями. Из всех троих на ногах был только круглолицый, с хмурым видом черкавший карандашиком в блокноте и поминутно хлебавший воду из большой кружки.

— Что, плохо?

Он поднял зеленоватое лицо и выдавил:

— Ой, шпатне… плохо. Напоили…

— Чем же вы так нализались, а?

— Да уж не добрым пивом… Нехутна палена лиховина…

— Чего-чего?

— Ныни вспомену… зараз… — он сгреб кружку и влил в себя всю воду до последней капли. — Ох… домача водка!

— Самогон, что ли? Горилка?

Его аж замутило.

— Бу-га-га! — заржал от двери бесчувственный Лютый.

— Сидор, ты лучше найди, чем гостям поправиться, а то помрут ненароком.

— Зараз!

Обернулся он быстро — круглолицый всего вторую кружку допил.

— Во! — Лютый сдвинул бумаги и поставил на стол бутыль литра на три, в которой бултыхалось сильно меньше половины мутноватой жидкости.

Круглолицего снова замутило, но он переборол себя и пододвинул кружку, Сидор с готовностью занялся разливом.

— Стой, куда??? Ему поправиться, а не напиться снова! — едва успел я остановить широкий душевный порыв.

Гость зажмурил глаза и замахнул налитое.

А потом, сморщившись, как печеное яблоко, хватал себя за горло и шипел сквозь сжатые зубы, и только минуты через три все улеглось и притихло, а он порозовел, пригладил волосы и сразу же схватился за карандаш и блокнот.

— Чего ты там пишешь?

После опохмела, когда внутреннее неустройство прекратило томить и мучать, он даже заговорил чище, мешая почти понятные слова с русскими и украинскими:

— Статью. Я в газете «Чехослован» працую.

Ага, понятно, почему сине-белая ленточка.

— А здесь что забыл?

— Напишу о сербскем полке, они теж доброволницки корпус.

— А эти двое где тебя нашли?

— С Алексой з Киева ехали, а Борисе свезли в Екатеринославе.

Упомянутые как раз добрели до Совета. Сидор, на задавая вопросов, плеснул в две кружки самогону и протянул страждущим. Цыганистый подпоручик выпил и занюхал кулаком, не забыв зажмуриться, а Фидельмана колбасило похлеще, чем круглолицего, он метался от стены к стене и даже выронил свой «наган». Чудо, что никого не убил.

Цыганистый проводил взглядом загрохотавший по доскам пола пистолет, а все больше приходивший в норму круглолицый флегматично выдал:

— С револьвером шутки плохи. У нас в Праге, в Нуслях один пан грал с револьвером, а застрелил целу родню да привратника, ктерий пошёл подивиться, кто стржели с четвёртого этажа.

Только тут я и сложил два и два: Ярик, круглое лицо, журналист, чех, баечки…

— Твоя фамилия Гашек?

Ярослав печально кивнул.

— Так, нам нужен редактор анархической газеты, пойдешь?

— А пиво у вас есть?

— Маем трохи, тилькы для себе, — хохотнул Сидор, но замолчал, наткнувшись на мой свирепый взгляд.

— С пивом, Ярослав, у нас не очень. Зато свобода и очень много интересной работы.

Он спрашивал, что писать, а я наседал, говорил, что фельетоны и смешные истории всяко лучше теоретической нудятины, что нигде больше у него не будет такого простора для творчества…

— Доброе утро, мальчики! — в дверях стояла Татьяна.

Только что помиравший цыганистый тут же вскочил, щелкнул каблуками, подхватил под локоток, отодвинул стул перед пишущей машинкой и придвинул его, когда Таня села. А потом начал крутить усы.

— А вы, товарищ, кто будете? — попытался я отвлечь его.

— Товарищ большевик, — ответил за цыганистого Фидельман, отчасти вернувшийся к жизни.

Вчера, под воздействием горячительных напитков в дороге, Фидельман наплел сорок бочек арестантов — что в Гуляй-Поле и округе сплошь власть Советов, социализация земли, трудовые коммуны и рабочий контроль на предприятиях, а буржуи бежали или трудятся наравне со всеми. Короче, анархический рай. Подпоручик и так ехал на новое назначение в запасной батальон, а тут такое! Анархисты обскакали коммунистов!

— И с горя напоили малых сих?

— Нье истина! Неправда! — вскинулся подпоручик. — Они ме напили!

Что характерно, Фидельман тоже утверждал, что он ни-ни, а спаивали его эти двое. Помнится, Веничка Ерофеев говорил, что нельзя доверять мнению человека, который не успел похмелиться, так вот, доверять нельзя и тем, кто успел.

— То есть ни один из вас других не поил, все сами напились. Отлично, с этим разобрались. Теперь последнее, Фидельмана я знаю, с Гашеком познакомились, а как ваша фамилия, Алекса?

— Дундич. Подпоручик Олеко Дундич.

Второй раз за утро мне потребовалось сесть, чтобы не шлепнуться от удивления на задницу. Увидев интерес к себе, Дундич пустился объяснять — серб, родом из Далмации, служил в австро-венгерских гусарах, брал призы на унтер-офицерских соревнованиях по фехтованию, русский фронт, плен, лагерь, вербовка в добровольческий корпус, служба в 1-й Сербской дивизии, потом командовал Красной Гвардией в Одессе…

— Вот вас-то нам и не хватало! Шашки у нас есть, а вот хороших учителей нету! Пойдете инструктором? А то всякая контрреволюция шевелится, боюсь, предстоит с ней рубиться…

— Пойду, зашто не?

Ну вот и хорошо, а то я все голову ломал — сколько не читал про махновцев, везде про их конницу и про то, какие славные рубаки. А поглядеть вокруг — пяхота пяхотой, без намека на кавалерию. Да и пехота, прямо скажем, пока что слабовата.

Пока мы возились с ежедневной рутиной, гости оклемались (два раза пришлось на колодец посылать — всю воду выхлебали) и завивали пируэты вокруг Татьяны. Она принимала это кружение с удовольствием, а я с настороженностью, так что в конце концов разогнал всех по работам: Дундича увел Савва на занятия ополченцев, Гашека я усадил писать статью о положении на фронтах, а сам взял в оборот Фидельмана.

— Рассказывай, чего приехал.

Боря огляделся, сунул нос в пустующую каморку Крата, поманил меня рукой и закрыл за нами дверь.

— Что, все так плохо?

— Не иронизируй, меня Артем послал.

— Далеко и надолго?

— Да погоди ты со своими шуточками!

Я уселся на край стола и сделал максимально серьезное лицо.

— Значит так, — Фидельман поморщился, его не до конца отпустило похмелье, — Артем едет в Екатеринослав. И просил, чтобы ты тоже со своими хлопцами туда приехал.

Это совпадало с нашими планами навестить тамошние банки, но хотелось бы знать причину:

— Зачем мы Сергееву?

— Екатеринославский Совет поддержал Центральную Раду.

— Эка… Мало ли кто кого поддержал.

— Не перебивай! Харьковская губерния и Донбасс за большевиков. Артем договорился о встрече с Винниченко.

Чтобы не перебивать, изобразил вопрос всем лицом.

— Он в Генеральном секретариате за внутренние дела отвечает.

— И откуда он такой взялся?

— Социал-демократ, из украинской партии, по взглядам почти большевик.

— И в чем проблема, не понимаю, зачем мы нужны?

Борис поморщился от моей бестолковости:

— Центральная Рада и Генеральный секретариат считают Харьковщину своей территорией, а Сергеев — частью России, то есть налицо конфликт. А поскольку встречу назначили в Катеринославе, где власть у Рады, то он опасается, что без поддержки его могут попросту арестовать.

— А что же он другой город не выбрал?

— Выбирал, да только сговориться получилось только на такой вариант.

Смешно. Артем с точки зрения Центральной Рады — сепаратист. Тюк в тюк ситуация, как в XXI веке. Ну что же, если нас вежливо просят, мы поможем.

Подготовка экспедиции легла на Белаша и Голика — планирование и разведка. Крату поручили довести до всех бойцов «милиции», что Совет не будет смотреть сквозь пальцы на грабежи и пьянки. Филип помотался по уезду, провел десяток митингов, объясняя, что скатиться в бандитизм — как нечего делать, а мы анархисты, мы сильны сознательной дисциплиной. И не надо думать, что можно втихаря утащить, люди все равно все видят и кто, и чего, и сколько, и, главное, для чего — себе или обществу.

Поможет или нет, не знаю, но, как минимум, отношение необходимо обозначить.

Ноябрь 1917, Екатеринослав

Пока условный штаб готовил отправку и договаривался с путейцами о вагонах, в Екатеринослав выехали мы вчетвером — Фидель, Голик, я и Сидор Лютый, который все больше и больше выполнял функции моего адъютанта. Выехали, разумеется, конспиративно — по чужим документам, в неприметной одежде, но с оружием.

Скинувший оковы буржуазного Временного правительства город выглядел грязнее, чем раньше — завоевания пролетариата распространились и на тружеников метлы и совка. Уже не так блестели витрины вокруг Озерного базара, зато стали заметны персонажи в шароварах, говорившие на странном языке, по их мнению украинском. Синематографы еще не уловили новых веяний и демонстрировали сплошь р-р-революционные фильмы «Набат», «Под обломками самодержавия», «Провокатор», «Революционер» и тому подобное. Из этого ряда выпадало только название «Царские опричники», но изображение жандармов на афише не оставляло сомнений в годе выпуска кинопродукции.

— Простите, пожалуйста, вы здесь старушку с двумя мешками не видели?

Верзила подпирал воротный столб бетонного завода и нехотя сплюнул подсолнечную шелуху:

— Тут много старушек ходят.

Взгляд его ощупывал нас сверху донизу, и не знаю почему, но я понял, что если дернусь или полезу в карман за пистолетом, никакие семечки не помешают ему выстрелить первым.

— В синем платочке, худая…

— По-моему, она недавно уехала на попутной телеге.

Фидельман выдохнул, верзила шевельнул плечом:

— Во дворе направо, третий этаж. Там встретят.

В заводоуправлении и без нас хватало людей, но Артем выгнал соратников из одной комнаты и потащил меня туда:

— Винниченко завтра с утра приезжает, встреча на вокзале в десять.

— Понял, надо телеграфировать в Чаплино, там наш эшелон ждет.

— Сколько у тебя бойцов, Нестор?

— Пятьсот. И пять пулеметов.

По нашим сведениям в «гайдамацкие куреня» из городского гарнизона ушло не больше восьми-девяти сотен человек, причем воевать они пока не желали. Так, больше побузить и погорланить за вильну Украину. Потому наших пяти сотен должно хватить.

— Хорошо.

— О чем говорить-то будете?

Артем исподлобья посмотрел на меня:

— Мы в Киеве готовим Всеукраинский съезд Советов.

— Да, мы делегатов уже выбрали.

— Главная задача съезда — объявить Украину советской республикой в федерации с Россией.

— Но Центральная Рада…

— Вот именно. Потому мы также готовим переизбрание Рады.

Я откинулся на скрипучем стуле, сомнение на моем лице заставило Артема продолжать:

— В Раде есть люди, левые социал-демократы, готовые нас поддержать.

Я судорожно перетряхивал все, что помнил о революции и гражданской войне на Украине — об УНР, Директории, взятии Муравьевым Киева, «советско-украинской войне», германской оккупации, державе Скоропадского, отступлении к Царицыну — но черт меня возьми, я ничегошеньки не помнил о перевыборах Рады! Из чего напрашивался вывод, что-либо их не случилось вовсе, либо, что гораздо вероятней, большевики с ними облажались и перешли к силовому решению проблемы.

— Нет, Артем, не выйдет.

— Почему?

— Ну, Винниченко, может, и согласится, он достаточно левый.

— Да там кроме него полно эсдеков и эсеров!

— Украинских эсдеков и украинских эсеров.

— И что? Это наши товарищи!

— Не думаю, что это повлияет. Логика развития событий потащит их в сторону национализма. Вспомни, лет десять назад европейские левые клялись выступить против империалистической войны, а как только она началась — дружно поддержали свои власти!

Артем крякнул — крыть было нечем. Несмотря на громкие резолюции и манифесты конгрессов Второго Интернационала с требованиями борьбы против войны или использования возникшего в ее ходе кризиса для социальной революции, с началом Первой мировой большинство соцпартий призывало либо к прямой поддержке правительств, либо ко временному отказу от активной борьбы.

Конечно, были еще всякие там циммервальдские отщепенцы, которые через пару лет вольются в Коминтерн, но они погоды не делали.

— Вот ты говоришь «товарищи», так к нам один такой приезжал, эсер украинский, и прямо говорил «Геть москалей!». Дескать, как только геть, так сразу и заживем!

— Ну, это же выражение борьбы за национальное освобождение.

— Ага, а что для хлебороба поменяется? Раньше начальство сидело в Питере, а теперь в Киеве, вот и все!

— Знаю я твои анархистские штучки, — наконец-то улыбнулся Артем. — Но что конкретно ты предлагаешь?

— Пока оставить Раду в покое, хай они свою власть устанавливают, все равно долго не продержатся, немецкая оккупация неизбежна.

— Да, ты уже говорил, но не объяснил, почему ты так считаешь.

— Все просто. Фронт развален, у нас нет армии, зато здесь, — я обвел рукой комнату, как бы охватывая всю Украину, — полно хлеба. А у Германии хлеба как раз нет, зато есть армия.

Не знаю, насколько успешно я ему мозг проклевал, но долбил в ту же точку — буферная республика, а уж как ее назвать, дело десятое, Донецко-Криворожская или Украинская Советская. А на Правобережье пусть Центральная Рада разбирается.

Пока.

Главное, не пытаться проглотить все и сразу и не замахиваться на боевые действия, еще навоюемся до тошноты. И готовить радостную встречу оккупантам — подполье, связи, партизанские отряды, схроны и так далее.

С завода в город выбрались быстро — из депо по соседству как раз выпустили трамвай, и мы с шиком доехали в центр, где нас дожидались еще два тихих дела. Шнырявший по улице мальчишка, получив от нас несколько банкнот, умчался в здание городской думы, а мы завернули за угол, поставили Лютого с Фидельманом наблюдать и принялись ждать.

Шаровский даже не приволок группу захвата, чего я опасался, а пришел один, как и требовалось. Но при этом его заметно бил озноб — то ли от холода, то ли с переляку.

— Здоровеньки булы, — начал он.

Ага, процесс украинизации в городском управлении милиции идет полным ходом.

— День добрый. Времени мало, слушай и запоминай, теперь все сведения будешь передавать вот этому человеку, — я ткнул в плечо Голика, — и указания получать тоже от него. Держи.

Шаровский подрагивающими руками принял тяжеленький сверток, перевязанный шпагатом:

— Что это?

— Не боись, не бомба. Это деньги, можешь тратить, как сочтешь нужным.

Керенок в Александрове мы нагребли килограммами, цена их стремительно летела вниз, и я счел за благо избавиться от них хоть с какой-то пользой.

— Спасибо! Очень кстати!

Голик и Шаровский быстро уговорились о связи и встречах, а напоследок Шаровский повернулся ко мне и выдавил:

— Шофер…

— Что шофер?

— У тебя там шофер есть, с автомобилем, да?

— Предположим.

— Так его Добченко специально подставил, чтобы знать, что у вас творится.

— Разберемся, — кивнул Голик и Шаровский, прижимая к груди сверток, засеменил в сторону управы.

Мы же двинулись в противоположном наставлении. Адрес гласил «Воскресенская улица, дом Миренбурга, в четвертом этаже».

Доходный дом из красного кирпича венчала башенка над угловым эркером, швейцар пропустил внутрь только после демонстрации конверта с адресом. Барашек механического звонка у потускневшей таблички «А. И. Ольшанский, коллежский асессор» провернулся и выдал дребезжащий звук, на который дверь открыла пожилая горничная с надменностью английской королевы.

— Добрый день, у меня письмо от Татьяны Александровны.

Она величественно кивнула, велела обождать и через минуту я был удостоин лицезрения тестя и тещи — обычная чиновничья пара, высохший от бумаг господин с седым венчиком волос и располневшая в кубышку дама. Счастья видеть меня они не выразили, поджали губы, забрали письмо и после двух-трех дежурных вопросов сделали мне ручкой адью. Настаивать и тем более говорить, что к ним пришел зять, я не стал, сообщил только что Татьяна здорова и работает учительницей в гимназии.

На следующий день наш эшелон ловко и быстро разгрузился на товарных путях и ведомый «товарищами с бетонного» занял караулы вокруг вокзала, на который вскоре прибыл поезд с Винниченко.

На саму встречу меня не пустили: званием не вышел, подумаешь, какой-то председатель волостного Совета! Ничего, я еще это Артему попомню — как силовая поддержка, так Нестор, а как дела решать, так хрен.

Но нам же проще — пользуясь оказией, добрым словом и пулеметом, мы занялись экспроприацией банков. Поскольку все местные тузы метнулись на вокзал, засвидетельствовать свое почтение киевскому начальству, центр города остался безнадзорным. А появление хорошо организованной и сильно вооруженной колонны сразу настраивало публику на нужный лад. Еще больше приводили в нужное состояние банковских служащих наши черные балаклавы и «льюис».

Бумажные деньги грузили мешками и почти сразу же раскидывали по аптекам — Белаш разумно предположил, что у нас будут проблемы с поставкой медикаментов и есть резон затариться впрок. Еще мы сделали несколько заказов на детали к сеялкам-веялкам-косилкам и так далее, а также к пулеметам и тоже расплатились вперед.

Все шло как по маслу, слава «черной гвардии» летела впереди нас, оставался только Азово-Донской банк, где внезапно управляющий устроил истерику.

Он визгливо кричал «Вон!» и даже пытался вытолкать хлопцев, а они, расслабившись после нескольких удачных акций, растерялись и не знали что делать и только шутливо отпихивали его на середину кассового зала.

И тут эта экзальтированная сволочь выхватила из заднего кармана брюк плоский пистолет и пальнула в меня в упор.