Батько. Гуляй-Поле

Шли дроздовцы твердым шагом

Март 1918, Екатеринослав

Хреновее всего, что мы не успевали с всеобщим военным обучением, даже при такой куцей программе, которую получилось слепить. Ну что мы могли дать нашим ополченцам? Основы стрелкового дела, устройство винтовки и уход за ней, действия взвода в бою, охранение и разведка, рытье окопов да совсем немножко медпомощи. И не потому, что часов на нее пожалели, а просто нет ни методик, ни преподавателей — у врачей и фельдшеров в уезде своих забот хватает, чтобы еще сотни тугодумов обучать. К тому же, весна, а значит, начало сезона сельхозработ, ополчению не до учебы, запланированные два часа в день выдерживать удавалось еле-еле. Эх, еще бы месяц-другой, да кто их нам даст?

Уж точно не австрияки, даже при их неспешном продвижении. С запада каждый день приходили сведения об оккупации городов: сперва Луцк и Ровно, затем Каменец-Подольский и Хотин, Волынь и Подолия… Большевики отступали без боя, не рискуя потрепать даже слабые силы УНР, шедшие на пол-перехода впереди немцев.

Петлюра во главе сечевых стрельцов и гайдамаков свободно занял в Киев и даже провел парад, после чего до Киева добрались немцы и правительство УНР. Вот тут-то Петлюру с большим скандалом отправили в отставку — нехрен поперед батьки, то есть немцев, в пекло лезть.

Мы же лихорадочно готовили съезд в Екатеринославе.

Мой поезд совершил несколько рейсов, в итоге путейцы, махнув рукой, давали нам зеленую улицу — лишь бы убрались побыстрей. Пятьсот человек разместили в ангаре «Центрального скэтинг-ринка» — мы справедливо предположили, что нынешней зимой горожанам не до катаний на роликовых коньках, а нам удобно, Зимний театр всего в ста метрах.

Он совсем не походил на на то величественное сооружение, в которое нас водили еще в школе — никаких портиков, колоннад, статуй муз над входом, обычный такой дом с потускневшей штукатуркой, украшенный волнистым фронтончиком и широким балконом над входом. Вот зачем театру балкон над входом, чтобы Ленин с него выступал? Так он уже на балконе особняка Кшесинской отметился, хватит.

Для начала назначенный комендантом здания Белаш обошел его кругом, проверил все входы-выходы, часть запер, у остальных выставил посты. Прямо у входа притулились специально привезенные два автомобиля с установленными в них пулеметами Максима — пусть видят, что все серьезно. Опять же, мы рассчитывали, что сможем на авто, как на живца, наловить нужных нам водителей и механиков, о чем прямо на борта повесили объявления.

А дальше пошла привычная, много раз проделанная работа по организации профсоюзных, избирательных или партийных собраний. Разгрузили напечатанные Гашеком листовки, плакаты, натянули вдоль балкона транспарант…

Примчалась Татьяна, от родителей. Видимо, бывших — я никогда не видел ее в таком раздражении, она просто кипела от злости и выплеснула ее в работу мандатной комиссии. На нее и так засматривались, а уж в специальном прикиде, который я попросил ее надеть хохмы ради… Сапожки, юбка, кожанка и красная косынка! Отныне мы — законодатели революционной моды.

— Товарищи! Регистрация по партийным спискам, подходите к столу, над которым написана первая буква вашей фамилии!

Делегаты, сжимая в руках направления, выстраивались в очереди, разгороженные столбиками с канатами.

— Да не Кренов я, а Хренов! — возмущался седоусый рабочий, потрясая мандатом.

— Обратитесь к председателю комиссии, она исправит!

— Девонька… — робея от Татьяниного сурового вида протягивал он бумажку. — Хреновы мы…

— Вот, пожалуйста, — выдавала она новый документ.

Тысячу с хвостиком человек зарегистрировали всего за три часа, к полному удивлению Артема. Ефим Михайлов, пролетарий с роскошными усами, памятный мне по первому съезду в Киеве, не отходил от Татьяны и все строчил в записную книжку — фиксировал наши методы.

Всем раздавали листовки, а с лидерами «идейно близких» вели кулуарные разговоры, язык намозолил — мама не горюй. Расклад получался любопытный: три с половиной сотни большевиков, около сотни наших, триста восемьдесят левых эсеров, а еще максималисты, делегаты от УСДРП (той самой, в которой состояли Винниченко и Петлюра) и члены партий поменьше.

Все по заведенному порядку — утвердили комиссии, президиум и вперед, первое заседание. За установленную на сцене трибунку встал довольно пожилой на общем фоне деятель в светло-сером костюме и с интеллигентской козлиной бородкой. Вот только в его докладе «О текущем и политическом моменте» никакой интеллигентности, а все больше решительность, беспощадность и безжалостное подавление буржуазии.

Набитый битком зал внимательно слушал и разражался одобрительными возгласами.

— Мы считаем необходимым поддержать Совнарком РСФСР и заключенный им Брестский мир…

— Долой! — заорали на задних рядах.

— Продали немцу!

Больше половины делегатов свистели и топали ногами, окончание доклада потонуло в гуле.

— Товарищи! — дождавшись, когда председательствующий Артем успокоит зал, я выбрался на трибуну. — Меня просили рассказать вам о Приазовской республике…

— Долой! — раздалось со стороны большевистской фракции, но их зашикали.

— Почему мы за Приазовскую республику? В текущих условиях у нас нет сил выбить с Правобережной Украины немцев и австрийцев, это раз.

— Верно, все наши отряды разогнали!

— В случае вхождения автономией в состав РСФСР мы должны будем признать условия Брестского мира, это два.

— Долой соглашателей! — заголосили левые эсеры, но их, в свою очередь, заткнули большевики.

— Декларация независимости позволит нам хоть немного затормозить продвижение Центральных держав, подготовиться к обороне, а в крайнем случае — эвакуировать запасы.

Ох, как я выкладывался, как вколачивал тезисы, как пускал в ход все ораторские приемчики, понемногу перетягивая зал на свою сторону. Почуяв перелом, свернул выступление и с ходу предложил проголосовать за объявление независимости Приазовской республики. В президиуме растерялись, а я зачитал подготовленную декларацию и… ее утвердили!

Причем набрала она больше семисот голосов, то есть за нее выступила и часть большевики!

А вот дальше я лопухнулся.

Все как по маслу, возгордился, что так ловко применил простенькие технологии, возрадовался, что за независимость крепкое большинство, и чтобы его запал не угас, выдал проект следующей резолюции в надежде, что она проскочит по инерции.

— Товарищи! В последнее время мы наблюдаем, что произвольные реквизиции, контрибуции и взятие заложников в их обеспечение ведут к падению дисциплины в революционных отрядах!

В президиуме встрепенулся Ефим Михайлов, исполнявший обязанности председателя ЦИК:

— Верно! Очень верно!

Но его голос остался гласом вопиющего в пустыне, по залу прокатился недовольный рокот. Мне бы остановиться и свернуть выступление, так нет же, пер буром, на волне успеха:

— Пришлый элемент постоянными налетами и грабежами терроризирует население, отталкивают его от нас!

— Долой! — завопил матросик в левом углу зала.

— Хуже, что все это безобразие сопровождается безсудными расправами, по решению даже не командиров отрядов, а рядовых красногвардейцев! Это превращает наши силы в расхлябанные банды, лишает нас поддержки населения!

Постановление об укреплении революционного (а какого же еще?) порядка, борьбе с грабежами и прекращению расстрелов провалилось с треском и грохотом, под обвинения в клевете. За него проголосовало всего человек двести — кроме сотни наших нашлось еще столько же сторонников гуманной политики. Малость успокоившись, я решил, что это неплохо на фоне массовой жажды крови.

Классовая ненависть, ити ее. Буржуи, в списки которых попадали не только предприниматели или торговцы, но и профессура, специалисты городского хозяйства, инженеры и так далее — враг вековечный, смертельный. Ненависть в непредставимых для XXI века масштабах — только под корень и никак иначе!

Читал ведь про это в учебниках, мемуарах и монографиях, а вот когда живьем столкнулся — растерялся и ошибся.

Ну хоть республику утвердили, и то хлеб.

Тем более, все печати у нас, Моня Нахамкес не даст соврать. Они пригодились почти сразу — съезд направил делегацию в Петроград Совнаркому (если он еще не переехал в Москву) для «подписания договора о взаимном признании, взаимодействии и союзе», а также ноту германскому командованию — мы не РСФСР, мы не УНР, левый берег наш.

В перерыве ее набросали от руки на клочке бумаги и чуть было не отправили в таком виде, но я прямо взвыл:

— Артем, вы в своем уме? Нам-то без разницы, но подумайте, как это воспримут немцы!

Посланный за хорошей бумагой Лютый приволок роскошную, под пергамент, с водяными знаками. Татьяна тут же набила текст на «ундервуде» или «ремингтоне», мы шлепнули печать и засургучили в такой же солидный конверт с надписью «Германскому командованию от Народного секретариата Приазовской республики».

А с Артемом мы еще раз поцапались, когда он начал мне сердито выговаривать:

— «Приазовская» это мелкобуржуазно, мы должны называться «Украинской».

— Да какая разница?

— А такая, что мы должны демонстрировать уважение украинскому народу!

— Так тут не только украинцы живут. Вон, немцы, евреи, болгары, греки, кого только нет!

— Российская империя угнетала именно украинцев! И мы должны показать уважение!

— Чудное говоришь, Артем. Ежели кого гнобили, то уважать за это странно. Уважать надо за деяния, их полно. И насчет угнетения ты, пожалуй, неправ. Украинцы поднимались до самых высот — вспомни Разумовского, канцлера Безбородко, фельдмаршала Паскевича! В конце концов, вся Россия зачитывалась Гоголем и Данилевским!

— Они на русском писали!

— Как будто что-то плохое! И вообще, кончай спорить, расхождения наши чисто тактические.

Я попытался свернуть разговор на давно обещанные луганские патроны, но хрен там, Артем уклонился. Ладно-ладно, война придет — хлебушка попросишь!

Словно в насмешку меня на заключительном заседании произвели в командармы: силы гуляй-польского района объявили «3-й Революционной (а как же) армией Приазовской республики». Таких армий наплодили целых пять штук, но каждая от трех до пяти тысяч человек, та же самая мешанина из красногвардейцев, моряков, солдат и казаков, что и раньше. Никаких тебе полков, дивизий, даже нормальных батальонов нет, не говоря уж о тыловом снабжении и всем прочем, что положено иметь приличным вооруженным силам. Ей-богу, у нас, у анархистов, и то лучше организовано.

Этим опытом, особенно в части закладки подпольной и повстанческой структуры на случай более чем вероятной оккупации (нота, может, притормозит немцев, но их точно не остановит — хлеб же!) я попытался поделиться с Артемом и другими товарищами, но напоролся на снисходительное:

— Не учи ученого.

Ну да, подпольного опыта у большевиков да эсеров куда больше, так что я понадеялся, что они не оплошают. Хотя в части порядка они заметно отстают, а ведь известно, что порядок бьет класс.

Съезд закончился пением «Интернационала», делегаты отправились восвояси, а мы следом, готовиться то ли к сражениям с немцами, то ли к подпольной работе, а скорее всего, ко всему сразу.

Март 1918, Александровский уезд

Крат, Савва и другие разъехались по району, договариваясь в коммунах и колониях о дальнейшем взаимодействии, а Вдовиченко, Белаш, Дундич и Белочуб вместе со мной планировали оборону порученного нам Александровского боеучастка от Великого Луга до впадения в Днепр Оскоровки.

Мы гнали военное обучение, отрабатывали связь, создавали схроны, а еще готовились к севу, чистили луга, подновляли запруды — да мало ли крестьянских работ! Все так или иначе крутилось вокруг Гуляй-Поля, а вот штаб обороны во главе с Вдовиченко располагался в Александровске. Там же подвизался Гашек, загружая все городские типографии изданием слепленных на коленке инструкций и методичек, листовок и газет. Там же суетилась Федерация анархистов, от которой толку, за исключением разве что Маруси Никифоровой, было хрен да ни хрена.

Там же выправили мне документы на еще дореволюционных, царских бланках — я снова стал Константином Ивановичем Андреевыма (ага, чтобы не привыкать), учителем, уроженцем Суздаля Владимирской губернии. Легенду эту придумали на случай проверок — пусть я здесь целый год, но по знанию многих вещей и деталей быта заметно уступаю хроноаборигенам. А вот в Суздале я бывал неоднократно, тамошние монастыри могу перечислить.

Когда немцы заняли Кременчуг и Кривой Рог, пришли вести с юга — у Каховки через Днепр переправился некий «офицерский отряд» числом чуть ли не в пять тысяч человек при десяти броневиках. Отряд направился дальше, в сторону Мелитополя, обходя наш участок с юга. Что за офицеры, откуда — непонятно, тамошние ревкомы в панике бежали, а кто остался дать бой, полегли до единого.

Голик сразу засел на телеграфе, пытаясь через служащих выяснить, что там происходит в коридоре от Каховки до Мелитополя.

— Фланг у нас голый получается, — резюмировал Белаш. — Надо заслон выдвигать, да как бы не все наши силы.

Вдовиченко подергал себя за ус:

— Гайдамаков мы всяко удержим, а вот немец мужчина обстоятельный, вплавь через Днепр не пойдет, будет всей силой на мосты давить.

— Взрывать? — заныло у меня сердце.

— Погодим пока. Надо оставить вдоль реки дозоры, да у Кичкасс мост прикрыть батареей и одной орудийной площадкой.

— А если они в Екатеринославе переправятся? — засомневался Белаш.

— Это вопрос политический, — отрезал я. — Там ЦИК и Народный секретариат, они за тот участок отвечают, а нас туда не звали.

— Значит, выдвигаемся к Федоровке.

За полдня мобилизованные жители накопали нам три опорника, по всей фортификационной науке, которую смогли вспомнить я и наши фронтовики. Правый фланг загнули к северу, левый оставили висеть до самого урочища, по которому пролегал железнодорожный путь.

— Как бы они вдоль железки нам в бок не выскочили, — намекнул я Трофиму.

— Там маневра нет, склоны, роту Полонского при трех пулеметах поставлю в засаду.

За станцией добавили цепь редких и бестолково расположенных ячеек, их рыли местные буржуи под вялой и невнимательной охраной.

Уловка сработала — двое сбежали в сторону Мелитополя.

Дундич привычно выслал разъезды, которым строго-настрого приказал не торчать на виду, а следить за неизвестным противником незаметно. Если засекут — боя ни в коем случае не принимать, что есть сил улепетывать к Федоровке.

Однако, первые известия мы получили не от разведки, а от двоих крымских красногвардейцев, чей состав та самая «офицерская колонна» загнала в тупик и накрыла огнем пулеметов в Акимовке. С ходу положили человек сорок, раненых добили, остальных «разъяснили» после скорого допроса, только троим или четверым повезло вырваться.

Я сразу приказал посадить их под замок, чтобы не разносить панику — противник помножил на ноль отряд в двести человек при двенадцати пулеметах быстро и с устрашающей эффективностью, отчего бежавшим казалось, что на них напали несметные тысячи.

Несколько сгладил мрачное впечатление Голик — телеграфисты подтвердили факт прохода офицеров при одном броневике и легкой батарее, но тысяч не наблюдали. Подтвердили это и конники Дундича — десять-двенадцать сотен человек, от силы пятнадцать.

— Шустро они, — Вдовиченко опустил бинокль, через который наблюдал, как против Федоровки разворачивались цепи «офицеров». — Аж завидно.

Не менее шустро, чем пехота, развернулась конная батарея и начала пристрелку по ложным позициям, накрыв их уже вторым снарядом. Пушки Белочуба молча прятались за домами, а его наблюдатели следили за противником с колокольни. Далеко за урочищем, за рекой Молочной без дыма таился наш бронепоезд с единственной оставшейся площадкой.

Цепи залегли в ожидании артиллеристов, а у меня все равно заныло внизу живота — над ними плеснул андреевский флаг и я отчетливо вспомнил, что это за отряд.

Дроздовцы. Бойцы умелые, мотивированные и упорные.

— Конница справа, до ста сабли, — доложил Дундич.

— Пулеметы там? — дернулся я.

— Да, пять.

— Тогда ждем.

Конная батарея перешла на беглый, закидывая в нашу линию ячеек снаряд за снарядом, а следом тремя уступами поднялись цепи.

В окопах занервничали.

— Маши артиллеристам, — скомандовал Вдовиченко.

Через минуту над нами просвистело и метрах в ста от батареи грохнул оранжево-черный разрыв. Второй бухнул дальше, сломав небольшое деревце, третий тоже мимо…

— Куда он стреляет… — в сердцах выругался Вдивиченко.

Вдали справа затарахтел пулемет, за ним другой, а потом и остальные три.

— Побиглы! — обрадовался Лютый.

Нет, шалишь — эскадрон противника четко развернулся и ускакал из-под обстрела.

Пятым снарядом Белочуб все-таки зацепил батерею, уже взятую на передки.

— Ждем, передать по траншеям не высовываться!

Возбуждение росло и требовало выхода:

— Трофим, командуй, я на колокольню.

— Добре.

Как мы ожидали, после неудачи справа дроздовцы попытались обойти Федоровку слева. Прыгая через две ступеньки я взлетел на колокольню, откуда увидел, как их цепи, вяло перестреливаясь, оттянулись назад, а от Мелитополя в сторону урочища покатила зеленая коробка броневика. Под прикрытием ее пулеметов дроздовцы не спеша перегруппировались и повели наступление, заходя нам в левый фланг, туда же переместилась их батарея.

Бой в урочище колебался: сшибив легкое охранение, дрозды втягивались между склонами разрезавшей степь балки, по дну которой шла железная дорога. Поменявшая позицию батерея сыпанула еще несколько снарядов на наши склоны, броневик встал на гребне и прошелся очередями.

— Только бы не запаниковали, только бы не запаниковали, — повторял я про себя, а потом скатился с колокольни вниз, к Лютому, штабному взводу и десятку люйсистов.

— За мной!

Белочуб нащупывал броневик, конница дроздовцев подходила на рысях к урочищу, из-за Молочной дал первый выстрел недобронепоезд.

Бодались еще полчаса, не давая им перескочить балку, но они разом накрыли орудиями и пулеметами броневика засаду, из которой сразу же порскнули три или четыре малодушных.

Офицеры почуяли слабину и поднялись в штыковую, их кавалерия пошла вверх по склону…

— Ура!

Бойцы Полонского дрогнули.

Сейчас их возьмут в сабли, потом выскочат на батарею Белочуба и нам конец.

Хрен пойми зачем я выдернул наган из кобуры и заорал штабному взводу:

— Пулеметы к бою! Давай, хлопцы!

Десять люйсов ударили вдоль балки.

За спиной атакующих разорвался снаряд бронепоезда, потом второй, пулеметчики меняли диски…

Столкнувшись с плотным огнем, офицеры не стали переть напролом, а спокойно и методично отошли за гребень под прикрытием броневика и отступили, унося полдесятка раненых.

Вязкий бой кончился, я запихал наган в кобуру и попытался расстегнуть ворот, чтобы охладить взмокшую шею.

Паня саданул еще три снаряда вслед уходящему броневику, чисто на удачу — и попал! Чертова железяка вздрогнула и задымила, экипаж выбрался из машины, отбежал и почти сразу в ней бахнул бензин.

Поле осталось за нами.

— Потери? — Вдовиченко утер закопченое лицо.

— Пять убитых, семнадцать раненых, — выдохнул Полонский.

— Три убитых, два тяжелораненых, четыре легко.

— Нема потерь, — улыбнулся Дундич.

— Батарейцы?

— Без потерь.

— А у них что?

Все командиры переглянулись и набрали воздуха для ответа… Чтобы не началось обычное в таких случаях преувеличение, гаркнул:

— Не врать! Говорить только что точно знаете!

— Ну-у… в урочище двое убитых.

— Пятерых оттуда унесли.

— Кавалеристов, когда на пулеметы выскочили, троих положили, а про раненых не знаю.

— То есть у нас восемь убитых, у них семь. У нас двадцать с лишним раненых, у них пять, много десять.

Вот так вот, несмотря на все наши пулеметы и бронеплощадку — мы понесли почти равные потери, хотя сидели в подготовленных окопах! И это нас атаковала примерно половина колонны, а если бы вся — мы неизбежно обделались бы, несмотря на все наши пулеметы. Командиры тоже пришли к этой нехитрой мысли и погрустнели.

— Не журитесь, хлопцы, — постарался я поднять им настроение. — Броневик-то им загасили!

— Случайно… — буркнул Белочуб.

— Вот и надо учиться дальше, чтоб не случайно! И команды точно выполнять!

— Надо бы телефонного провода добыть, — невпопад бухнул Вдовиченко. — И аппаратов полевых.

— А кто с ними управляться будет?

— Так наши же! — удивился Полонский.

Точно, на кораблях телефоны давно стоят, есть специалисты. А гальванеров можно припахать к изготовлению электроподрывных машинок — судя по всему, в прямом столкновении немцы нас размажут, а вот устроить им веселую жизнь в форме партизанской войны мы сумеем. Странно, что мысли про военное электричество не пришли мне в голову раньше…

Весь вечер и всю ночь мы укрепляли позиции, а утром Голику принесли известие из Мелитополя — отряд снялся и ушел на восток:

— Проверили склады, которые мы вывезли, убедились, что пусто, и решили на нас патроны не тратить.

Ну так-то да — у Дроздовского сверхзадача соединиться с Корниловым, что ему какие-то анархисты, если они не загораживают дорогу.

Раненых отправили на бепо в Гуляй-Поле, батарею туда же, понемногу на телегах уезжали роты, а телеграф отстучал давно ожидаемое, но от этого не менее неприятное: ЦИК и Народный секретариат эвакуируются в Харьков, на Екатеринослав и Александровск идут австрияки, по дивизии с артиллерией и при настоящих бронепоездах.

Значит, пришло время выбирать: либо тоже уходить на восток, либо оставаться и партизанить.

— Немцы! — завопили с колокольни, где сидели дозорные.

Я поднялся наверх, приложил к глазам бинокль.

Вдали, от Мелитополя, шагал совсем другой противник — серо-голубоватые колонны австро-венгерских войск, пылили колеса орудий, полем шла кавалерия…

Вот и все, игры кончились, начинается настоящая война.

Конец первой книги

Москва, 2025–2026