Батько. Гуляй-Поле

Сон мне, яркие огни…

Апрель 1917, Александровский уезд

Сон мне, значит, яркие огни…

Как увидел книжку — тело само подскочило, гулко стукнулось о потолок и принялось с шипением тереть ударенную макушку. Боли я не почувствовал, но, как бы это сказать поточнее, резкость изображения пропала. То есть я видел книги, понимал, кто их автор, даже мог вспомнить содержание, но буквы, если в них вглядываться, расплывались.

Что еще странно, из глубин сознания поднималось удивление — откуда я знаю, о чем в этих книгах написано? Как откуда, если я их читал! Но удивление не пропадало, словно какая-то часть меня забыла, что знает и умеет другая. Чтобы доказать самому себе, напрягся, вспомнил и пересказал суть. А потом еще, и еще, так до утра таращился в деревянную стенку вагона — или домика? Нет, все-таки вагона! — и перебирал содержимое памяти.

Когда совсем рассвело, поезд по высокому мосту пересек широкую реку, въехал в предместья, миновал древние фабрички, заводы, одноэтажные домики, здания повыше и, наконец, медленно вкатился на перрон. Пассажиры хлынули наружу, в здание вокзала из красного кирпича. Мое участие во сне опять свелось к минимуму: вокруг кипела незнакомая жизнь, по речи, одежде и технике мне показалось, что это южнорусские края первой трети прошлого века. Изобилие лозунгов на красном намекало на первые годы Советской власти, но я разглядел очевидного двуглавого орла на вывеске, а еще с грехом пополам разобрал последнюю букву в названии станции — «ять», или как она там называется? Все это еще больше запутало ситуацию, так что я решил отдаться течению и перестал напрягать голову лишними во сне вопросами.

Сквозь вязкую муть события протащили меня в билетную кассу, потом на площадь с полукругом аллеек, обсаженных молодыми, только-только зазеленевшими ясенями. Проскочила мыслишка, что за девять лет они здорово подросли, но тренькнул колокол и я снова очутился в поезде, только другом, с сидячими местами как в советских электричках. Поразмыслить и понаблюдать не получилось, я несколько раз терял фокус и уплывал, а когда возвращался в тот же сон, принимался опять и опять перебирать воспоминания.

Причем они сливались с содержимым сна и я с трудом мог различить, где мое, а где навеянное — перед глазами появлялись мутные лица вроде бы знакомых мне людей, картинки тюремного быта, почему-то всплыло имя Сидора Лютого, из «Неуловимых мстителей», что ли? Опробованное решение пустить сон на самотек помогло и в этот раз, я тупо наблюдал, как состав тыркается между остановками и разъездами, на бесчисленных полустанках сходят и садятся люди. На поворотах в окне виднелся паровоз с густым черным дымом из трубы, белыми усами пара и некогда зеленые вагоны, закопченные до серого цвета.

Все переменилось часа через три или четыре, когда поезд дочухал до почти такого же как в городе с «ятем» кирпичного вокзальчика, кондуктор невнятно прокричал название станции, половина вагона вместе со мной, похватав мешки и чемоданы, ринулась на выход.

Поток протащил меня сквозь станционное здание и выбросил на немощеную площадь, над которой витало густое амбре навоза от лошадей, запряженных в плотно стоявшие подводы. Приехавшие закидывали в них мешки и прочий скарб, лобызались с возчиками, уже щелкнул кнут и двинулась первая телега, скрипнув колесами.

— Ось ты хде! — радостно прогудело над ухом.

Здоровый мужик в пиджаке поверх вышиванки сгреб меня в охапку и сжал, рассмотреть его удалось только через добрую минуту. Густые брови, нависшие над глубоко сидящими глазами, резкие скулы… Лицо тоже смутно знакомо — я его точно знал, но не помнил имени. Как не помнил (или не знал?) названия места, куда я приехал.

— Что это за станция?

Мужик хохотнул:

— Ты шо, Нестор? Сказився? Не впизнав Пологи?

И тут у меня как щелкнуло внутри — все стало на свои места. Станция Пологи, весна 1917-го, встречает Савва Махно, а я, стало быть, смотрю на мир глазами его младшего брата Нестора.

— Гей, шо невеселый? — встряхнул меня Савва. — Все добре! Царя скинули, тебе з каторги выпустили, зараз заживемо!

Брат потащил меня за собой, отмахиваясь от тянувшихся со всех сторон лошадиных морд и расталкивая непроворных обывателей. Добрался до телеги, запряженной гнедым коньком, ловко закинул в нее мой чемодан, взобрался на облучок и махнул рукой:

— Чого ждешь? Сидай!

Я залез в телегу, Савва тряхнул вожжами. Уже на выезде с площади нас обогнала пароконная повозка, возчик щеголял полукомбинезоном и шляпой с перышком.

— Это кто?

— Ти шо? Це ж немец, с колонии! Бачишь, тачанка с ресорой! — в речи Саввы сквозанула очевидная зависть.

И точно, кучер, повозка, люди и багаж в ней, даже кони выглядели несколько иначе — вроде те же костюмы и сюртуки, та же упряжь, но все подороже и ухоженней. Мягко прошелестев мимо, тачанка оставила нас чихать от пыли.

За полчаса неспешной дороги Савва успел рассказать мне все домашние новости, я в ответ поведал о жизни и быте в Бутырках, и мы понемногу замолкли.

Мимо тянулась бесконечная ровная степь — никаких лесополос, только редкие деревца. Разве что пересекли тянувшуюся слева балку с небольшим ручьем.

Я лежал в тряской телеге и размышлял над особенностями сна — если бы не муть как от близорукости, можно рассмотреть все в деталях, но и так видно, что одежда у людей разная, поклажа разная, лошади разные, вообще ничего одинакового нет! А к примеру, в тех же самых «Неуловимых» у всех офицеров мундиры из одинаковой ткани, одинакового срока носки, одинаково чистенькие и отглаженные. В кино-то понятно — получили бюджет, закупили материалец оптом, пошили костюмы, а в жизни так не бывает. Даже уставная одежда, которая вроде бы должна быть полностью одинакова, всегда отличается. Темнее, светлее, чуть другого тона, перешита, потерта и так далее. Всегда веселился, когда на реконструкторов глядел — изображают, скажем, 41-й год, все до последней мелочи аутентично, пошились идеально, но не дай бог испачкать дорогущие обновки. Не говоря уж про общую сытость организмов, с трудом влезающих в галифе и гимнастерки.

А тут все разное, как в настоящей жизни. Есть немцы, есть селяне, есть вообще рвань. И ее скоро будет все больше и больше — война, за ней гражданская, за ней разруха…

Невеселые времена во сне надвигаются.

Стал вспоминать, чем Нестор в реале-то занимался в 1917 году — коммуны создавал хлеборобские, «Черную гвардию», чтобы с корниловским мятежом бороться, Советы устанавливал, с Украинской народной республикой бодался… Вот ведь поворот — человек вышел из тюрьмы, гол и бос, а через год-полтора водил армию тысяч в восемьдесят штыков и сабель. Как так? И помнят его до сих пор!

Значит, верно угадал, куда новую жизнь налаживать, хоть и по анархическому разумению, иначе хрен бы за ним народ пошел. Но большевики подписали в Бресте похабный мир с немцами и все полетело в сраное говнище — сперва австро-немецкая оккупация, потом война всех против всех на три года. Вот интересно, а что бы я мог сделать на месте Махно?

Союз бедных хлеборобов — по сути, профсоюз, можно было усилить. Во! С немцами-колонистами отношения наладить! Ведь как раз на них оккупанты и опирались, а всякие революционеры пытались раскулачить. Интересно могло бы получится…

Савва присвистнул и хлестнул лошадь вожжами:

— Майже приихали!

Я приподнялся — впереди широко раскинулся городок, уже виднелись беленые хатки, на ближних лугах паслись коровы, угольным дымком тянуло от чугунолитейного заводика Кернера и предприятий поменьше, шумели вдоль русла Гайчура деревья… Теплая волна поднималась в груди, как и должно при встрече с родиной после долгой отлучки.

Забавный щенок выбежал из-за первого же плетня и принялся по-взрослому гавкать на телегу с лошадью. Ну, это он, наверное, думал, что по взрослому — скалил зубки, топорщил мягенькую черную шерстку на загривке и вообще был необычайно грозен, до того момента, как наглотался пыли и сел на задницу у ворот, смешно отфыркиваясь.

У крытой железом хаты укладывал мешки в телегу сивый мужик изрядного роста, проводивший нас настороженным взглядом из-под лакового козырька картуза.

— Это кто, Лука Гречаный, что ли?

— Вин тепер Лука Карпыч, хай вин сказыться! — цыкнул зубом Савва.

— А что так?

— Куркулем став. Дви хаты, чотыри корови, три коня и мельницу в аренду взяв, всех обклав, вси йому довжни.

— Это когда он успел?

— Та як прийшов пораненый в чотырнацатом роци.

Однако! Если Лука так поднялся за три года, то сколько он лихвы с односельчан драл? Но расчеты мои прервал шедший навстречу взвод солдат, бодро голосивший непонятную на слух песню — не русскую, не украинскую, но очевидно славянскую. И одеты необычно — форма русская, а вот вместо фуражек или папах странные широкие пилотки.

— Сербы, — объяснил Савва, не дожидаясь вопроса, — з австрийских вийск у полон взяли, дви дивизии з них зробили, один полк у Гуляй-Поле стоить.

Как там Алиса говорила? Все чудесатее и чудесатее? Что-то я никаких сербов в связи с махновщиной не помнил, разве что Олеко Дундич, да и то в Первой конной, и вообще не факт, что он серб.

— У полку русска кулеметна команда, их офицеры милициею заправляють и комитетом.

— Каким комите…

— Нестор! Жывый! — раздалось из проулка.

К нам метнулась и запрыгнула в повозку темная фигура. Я даже не успел ничего разглядеть, как меня стиснули в объятиях, только еще крепче, чем Савва в Пологах.

— Воскрес! З мертвых! Мы вже й не чулы! — наконец-то чернявый парень цыганистого вида отстранил меня на вытянутых руках, не переставая разглядывать и широко улыбаясь.

А я, глядя на кудрявые волосы и залихватские усы, с трудом узнал того мальчонку, что десять лет назад прилип к нашей группе:

— Исидор! Лютый! Здорово! Ты как?

— Да батрачу, да чого я, ты як?

— Все расскажу, как группу соберем. Я книжек привез, изучать будем.

— Оце молодец!

Новость о моем приезде распространялась быстрее молнии — не успели мы по шляху доехать до Великой улицы, как набежали старые друзья и товарищи, и на базарную площадь въехали уже в окружении небольшой толпы человек на пятнадцать-двадцать.

На меня полились местные новости, в которых я поначалу ничего не понимал — Сербский полк, уездный правительственный комиссар, сев, Общественный комитет, разоблачение агентов полиции, самостийный Всеукраинский съезд, настроение учителей… Свобода! Царя нет! Даешь безвластное общество!

— Айда до школы! — гаркнул Лютый, — там добалакаем!

И меня, даже не дав умыться с дороги, веселой гурьбой поволокли в классы гимназии. Чтобы как-то сбить напор товарищей, вывалил им все книги, их тут же расхватали и принялись листать.

— Ого! Ты все это прочитал?

— Ну… почти.

— Здорово! Объяснишь нам, если шо.

Тут же с ходу порешили создать «школу анархистского актива», не дожидаясь, когда из ссылки или эмиграции вернутся Антони, Рогдаев или Аршинов, куда более подкованные в теории. Но даже без теории у меня есть чему учить — в свое время трижды проходил курсы в Академии труда, бывшей Школе профсоюзного движения, и даже сам сподобился читать в ней лекции. Пока же я собирался передать товарищам свой профсоюзный опыт по организации ячеек, больничных касс и тому подобного, включая начатки психологии и теории управления. Ведь если выстраивать структуру, неважно, военную или гражданскую, без этого никуда.

В разгар споров о будущей школе дверь класса распахнулась и к нам решительно вошла хрестоматийная гарна дивчина — «чорноброва, чорноока», лет двадцати пяти, кровь с молоком, разве что шея у нее по-крестьянски широковата.

— Що тут видбуваеться? — классическим жестом уперла она руки в боки.

— Агафья Андреевна, — заголосили товарищи, — Нестор вернулся, нам бы поговорить!

— Прохання сторонних звильнити гимназию! — насупилась валькирия.

— То Кузьменка, вчителька, из «Просвиты», — шепнул мне на ухо Лютый.

Пока ребята уговаривали ее оставить нас на часок-другой, я внимательно ее рассматривал. Прямо идеал жены-украинки, такая и хозяйство держать будет, и пьяного мужа сковородкой или скалкой встретит. Мужа, ха. А Махно-то до сих пор неженатый ходит. Была у него сердечная привязанность еще до тюрьмы, да не дождалась, вышла замуж и уехала куда-то под Юзовку.

— Не бильше годины! — отрезала Кузьменко и величественно удалилась.

— Откуда такая? Не помню среди гуляй-польцев…

Мне наперебой объяснили, что приезжая, что учителя вообще с войной сильно опатриотились, что «Просвита» имени Шевченка стоит тут за автономию, а то и за самойстийность.

— Вот так, Нестор, — объяснил мне, ероша светлые волосы, Филипп Крат. — У нас и так мало образованных людей, так еще учителя в сторону национального вопроса повернули. Но молодые, горячие, стремятся помочь. Вон, обучают грамоте неимущих, сельскую темноту просвещают.

Значит, можно хоть в какой-то части привлечь их к нашей будущей «школе». Пусть хотя бы курс истории прочитают, а там, глядишь, втянем в настоящую работу.

Сумбурные разговоры, прыгавшие с установления связи с другими группами к разбору полицейских архивов, от необходимости создавать Крестьянский союз к налаживанию контактов с рабочими, от школы к листовкам, продолжались часа три, пока Савва попросту не выдернул меня из дружеской сутолоки и не повез к себе домой.

Круговерть товарищей и смешение в мыслях не давали понять, где я, где Махно, чьими глазами я смотрю сон, кто из нас говорит и что будет дальше. Но Савва, наконец, довез до своего дома — все такого же, в три маленьких окна, стоявшего чуть вглубь от улицы. Меня захлестнули воспоминания о матери, не дождавшейся Махно, вскипела злоба на полицейских, которые при аресте посмели ее ударить, на выдавших меня и товарищей агентов, тоска по семье. Когда телега остановилась, эмоции забили таким фонтаном, что я потерял сознание.

203… год, Москва, ФЦМН ФМБА РФ

Темнота.

Легкий озоновый запах, покалывание в руках и ногах.

— Очнулись, Константин Иванович?

Аккуратная рука подняла наглазники, я сощурился — свет не слишком яркий, но после темноты резковат. Сквозь веки несколько ошалевшим взглядом обвел все вокруг — капсулу, напичканное аппаратурой помещение и доброжелательно улыбавшегося доктора наук.

— Очнулся.

— Как себя чувствуете? — он говорил со мной и одновременно просматривал столбцы данных на голографической панели.

— Слегка голова кружится.

— И все?

Я прислушался к себе — покалывание прошло, больше ничего не болело, даже спина молчала. Неужели все, вылечился?

— Да, только голова.

— Хорошо, голова у всех кружится.

— Встать можно?

— Сразу не надо, еще минут десять полежите.

Он опять уставился в свои данные, короткими взмахами рук листая таблицы и через минуту удовлетворенно заметил:

— Ну что же, пробный этап прошел очень неплохо, параметры в пределах нормы, к основной программе приступим дня через два-три, а пока посмотрим на реакцию организма.

Да, рано я обрадовался, чуда захотел, вжик — и здоровенький. Оказывается, перед началом собственно лечения как минимум еще месяц процедур и тестов.

Когда я выбрался из капсулы, появился вальяжный академик и тщательно расспросил про ощущения, даже самые мимолетные. Вытянул из меня буквально все — и как палец на ноге чесался, и как под веками зудело, но больше всего он удивился рассказу о сновидениях.

— Махно???

— Да, представьте себе. Все очень подробно, в деталях, от поезда в Александровске до Гуляй-Поля.

— Странно, я бы понял такие сны, будь вы историком, специалистом по Гражданской войне…

— Может, это из-за книги? Леша, товарищ мой институтский, как раз по этому периоду монографию написал и презентовал мне недавно.

— Возможно, возможно… Но знаете, чем спокойнее и размытее сны, тем легче проходит процесс, у вас же явное перевозбуждение коры головного мозга. Пожалуй, придется вам устроить информационное голодание денька на два. Выдержите?

А куда деваться…

Без информации, к потокам которой я привык за последние десятилетия, оказалось непросто. Тренированный ум требовал коммуникатора, панелей с новостями, разговоров с товарищами и родней, да хотя бы музыкальной программы!

Но — нет.

Только зеленоватые стены, матовое окно, еле слышная фоновая мелодия, короткие реплики медперсонала и все. Наверное, так страдают пьяницы с похмелья — адски хочется выпить, а взять негде. Даже бумажные книги читать нельзя, чтобы не перевозбуждать мозги, иначе, как сказал академик, последствия могут быть самые непредсказуемые, вплоть до летальных.

К исходу первого дня мучений, чтобы занять себя, я принялся вспоминать все, что знал о Махно.

Вернее, чем он занимался весь 1917-й год — так-то спроси любого и каждый ответит, что Батька катался на тачанках и воевал с белыми и красными. Но ведь в 17-м никаких белых и красных не было! Из Лешиных книжек я смутно помнил про организацию Крестьянского союза и создание «Черной гвардии» в момент корниловщины, но для целого года это маловато. Что же он сделал за год до прихода немцев, что люди поверили в него, как в икону?

И можно ли было сделать лучше?

Вот это меня и зацепило. Я крутил и вертел ситуацию и так, и эдак, стараясь вытянуть из глубин памяти все, что возможно. Оружие для «Черной гвардии»? Да, причем совсем рядом — если я не путаю, полковник Дроздовский во время марша «из Румынии походом» очень неплохо поживился на Мелитопольских военных складах, а это совсем рядом от Гуляй-Поля! Распатронить их — будет, чем встретить гетманцев и австрийцев.

Самоуправление? Наверняка, да еще создание сети профсоюзов, хоть крестьянских, хоть рабочих. Установление связей с единомышленниками? Само собой! Экспроприации и конфискации? Да, но с умом. К примеру, неплохо бы наладить рабочие связи с немецкими колониями, а не вставать с ними в конфронтацию — просто потому, что оккупанты естественным образом будут опираться именно на местных немцев.

Но вот что у Махно хреново — почти нет промышленной базы, чисто сельскохозяйственный регион. Ну захватывал Бердянск, Александровск, Екатеринослав, но там у него опоры не было. А ведь рядом — Донбасс! Луганские заводы! Да в конце концов, Махно и до Харькова дотягивался, а Харьков — промышленный город!

А ведь было такое образование в те годы, что объединило и хлебное Приазовье, и заводские районы — Донецко-Криворожская республика, и стоял у нее во главе очень интересный человек, Федор Сергеев по кличке Артем, погибший в 1921 году… И если наладить контакт и взаимодействие, то многое можно пустить по более выгодному варианту. Во всяком случае, менее кровавому, если снять некоторые бессмысленные конфликты.

Они во многом проистекали из тогдашнего понимания анархизма и коммунизма, наивного и романтического. Типа, эх, отменим государство и завтра же заживем вольной жизнью! Эх, свалим буржуазию и заживем мировой коммуной! Эх, украинизируем Малороссию и будет у нас союзная республика! Ага, разбежались, так дела не делаются, с высоты ста с лишним прошедших лет нестыковки между идеями и возможностями их осуществления видны очень неплохо.

Студентом я тоже бы наломал дров, но от «ошибок молодости» меня отделяли несколько десятилетий опыта. И более глубокое понимание социальных процессов, и знания, и умение обходить потенциально опасные места.

Хм… Получается, я на месте Нестора мог бы сыграть лучше. Правда, не факт, что потом не завалил бы все к чертям собачьим, но моя профсоюзная, партийная и думская карьера давали мне основания думать, что я бы справился. С людьми я говорить научен, связи налаживать тоже, на теории и практике управления столько шишек набил…

Я снова вернулся ко сну — к Савве, Исидору и друзьям, вспоминал их лица и жесты, но чем дальше, те больше росло понимание, что некоторые вещи пролезли в сон непонятно как. Тот же полукомбинезон на немце мог, скорее, появиться в сне про Великую Депрессию в Америке. Про полк сербов я раньше вообще не знал, как и названия предприятий в Гуляй-Поле или имена владельцев.

Но все равно, слишком все подробно и детально, с запахами и цветами, с текстурой и звуками, никакая супер-пупер нейросеть на квантовых компьютерах так не может, даже в самых дорогущих играх с полным погружением в виртуальный мир. Хотя память такая штука, что может из своих глубин что угодно подкинуть, особенно, если ее подключить к хитрой аппаратуре и простимулировать.

Жаль, что сон. Что не говори, интересно было бы сыграть за Нестора.