Батько. Гуляй-Поле

Итак, она звалась Татьяной

Июль 1917, Харьков

Он побледнел, а потом подскочил ко мне, протягивая руку:

— Нестор! Живой! Здравствуй!

Во мне поднялась такая волна ненависти, что потемнело в глазах. Может, лишь поэтому я удержался и не вцепился ему в горло. А вот Сидор тут же схватил Шаровского за ворот и прижал к стене.

Рука моя шарила в кармане, и я понял, что если не совладаю с собой, то выхвачу револьвер и застрелю предателя прямо тут, среди гуляющей публики. Шаровский совсем спал с лица и затрясся крупной дрожью.

На нас уже оглядывались, а два молодых человека пролетарского вида двинулись к нам с явно выраженным желанием пресечь безобразия.

— Ничего, ничего, граждане, не беспокойтесь. Старые знакомые встретились, — остановил я доброхотов. — Давай, Петя, побалакаем в сторонке.

Едва не рычавший Лютый, крепко держа Шаровского, довел его до подворотни в ближайшем переулке.

— Ну рассказывай, как ты докатился до жизни такой, — процедил я сквозь зубы.

— Нестор, ты о чем? — сделал круглые глаза Шаровский, сообразивший, что прямо сейчас его убивать не будут.

Сидор крепко встряхнул его:

— Ты выдав охранке Сашко Семенюту и Марфу Пивень!

— Нет, нет!

— Не юли, — выдавил я сквозь зубы, — мы разбирали архив гуляй-польской полиции, видели бумаги.

— Нет! Это не предательство! Я случайно! Проболтался переодетому агенту!

— За «проболтался» пятьсот рублей не платят, мы расписку видели.

Колени Шаровского ослабли, он стоял только потому, что его крепко держал Лютый:

— Нестор Иванович! Пощади!

Несмотря на бурю внутри, мне претило вот так убивать человека, и я попытался выкрутить ситуацию в нашу пользу:

— Где сейчас работаешь?

— В управлении милиции Харькова…

— Шпигун??? — взревел Лютый.

— Нет, нет, делопроизводитель!

— Брешеш, вылупок!

— Христом-богом, Нестор Иванович, все, что угодно… — чуть не плакал Шаровский.

— Погоди, Сидор.

Я немного подумал — неплохо будет завести своего агента в милиции Екатеринослава…

— Значит, так. Переедешь в Екатеринослав, там устро…

— Меня же ваши убьют! — взвизгнул Шаровский.

— Не ссы, — я машинально посмотрел вниз, не обмочился ли гаденыш, — не тронут. В Екатеринославе устроишься в милицию на ту же должность.

— Меня не отпустят! — заныл Шаровский.

— Жить захочешь, так отпросишься. Скажешь, по семейным обстоятельствам.

Через полчаса мы оставили бледного Шаровского сидеть на лавочке у почтового отделения, напоследок предупредив, чтобы он даже не думал скрываться, иначе я не удержу анархистов.

— Добрый ты, — сплюнул Лютый, когда мы завернули за угол. — Застрелиты гада та й годи.

И как я не старался объяснить товарищу, что нам важнее знать о планах губернских властей, он никак не мог успокоиться, и все еще кипятился, когда мы добрались до кооператоров.

Первоначальное недоверие людей в жилетках и галстуках к двум непонятным типам в смазных сапогах понемногу развеялось, в особенности после появления разъездного экспедитора, отрекомендовавшего нас как представителей Крестьянского союза. Но все чуть было не испортил хрен в пенсне, начавший свысока поучать нас методам кооперирования. У не разрядившего свою злость Лютого чесались кулаки, а я прервал монолог «профессора»:

— Не надо нас учить, лучше помогите материально.

Он поперхнулся, подхватил на лету упавшее пенсне и тут же съехал с темы. Дальше дело пошло веселей, и мы договорились о приезде кооператоров к нам, так сказать, с выездным магазином под оплату зерном. Не перекупщикам же продавать.

Поезда, несмотря на все усилия Временного правительства и Отдела военных перевозок Генерального штаба, еще ходили, но уже не слишком придерживались расписания. Но у нас впереди вся ночь, так что довезут нас до Екатеринослава за семь часов или за девять, без разницы.

Пробившись сквозь лузгавшую семечки толпу у вокзала, лениво внимавшую очередному оратору, мы предъявили бумаги милиционерам и были допущены внутрь. В основном из-за того, что дежурство несла милиция Совета, благосклонная к идейно близким товарищам. Будь то милиция Общественного комитета, еще неизвестно, как обернулось бы.

Поезд живо напомнил мне первый сон — деревянный сверху до низу плацкарт третьего класса, свободная багажная полка, на которую я, как опытный пассажир, немедля забрался и попытался уснуть.

Хрен там.

Мозг штука непредсказуемая, особенно после ковыряний в нем яйцеголовых докторов и академиков из ФЦМН, и вместо сна меня захватила проблема переименований.

Вот, к примеру, город Екатеринослав, куда мы ехали, основан, как нетрудно догадаться, при Екатерине II и назван в ее честь (как и Екатеринодар и еще несколько поменьше). Уже Павел I, сильно не любивший мать, переименовал его в Новороссийск, но Александр I вернул первоначальное имя. Через сто с лишним лет большевики переназвали в Днепропетровск. В честь вполне живого в тот момент члена Политбюро — они вообще не стеснялись и при жизни присваивали свои имена заводам, городам, военным частям и вообще всему, что под под руку подворачивалось. Прошло еще лет сто, все уже начисто позабыли, кто такой Петровский, но ввиду непременной и тотальной декоммунизации город стал просто Днепром.

Сколько я не думал, мне кажется выход тут один — кто город основал, тот и назвал. И пусть мне «Петроград» нравится больше, чем «Санкт-Петербург», но исторически верно второе. Вот был Бахмут — пусть так и будет, а город Артем есть в Приморье. Построили при коммунистах Комсомольск-на-Амуре или Дзержинск под Нижним — так тому и быть.

— Лозовая! Лозовая! Кто до Лозовой, на выход! — прервал мои витания в эмпиреях крик кондуктора.

Народ завозился, просыпаясь и готовясь к выходу. Мотали портянки, увязывали сидора, чертыхаясь, напяливали пиджаки и пальтишки. В суматохе незнакомая рука аккуратно потянула у меня из-под головы заплечный мешок.

— Куда? — только и успел вякнуть я.

Но уже никуда — Лютый, занявший полку ниже, среагировал мгновенно и без затей врезал шахраю локтем по носу. Тот вякнул и шустрым скоком ввинтился в цепочку шедших на выход, так что во тьме вагона никто ничего не понял.

— Все циле? — высунулся снизу всклокоченный Сидор.

— Ага, даже выдернуть не успел.

— Лямку на руку намотай, тоди точно не высмыкнуть.

Так я и поступил, глядя, как в тусклом свете за окном проплывает название станции, вызвавшее стойкую ассоциацию с неким боем и зашедшим с левого фланга эскадроном.

Ворочался еще, наверное, час, но не заснул — а зачем мне спать, если я и так во сне? Во сне, слишком похожем на реальность…

Вот и стал перебирать все сомнения, начиная с исключительной детальности и последовательности. Ну правда же, во сне мы легко переносимся из одного места в другое, а тут шалишь, только ножками, на телеге или вот как сейчас, на поезде. И никаких провалов между событиями. Еще управление сном, возможность самому воздействовать на его течение — примерно как в сверхпродвинутых играх с полным погружением в виртуал, чем так увлекались мои внуки. Я тоже пару раз попробовал ради интереса — неплохо, но жизнь лучше. И сколько бы вычислительных мощностей не подключать, все равно есть «глубина резкости» — ближнее сделано хорошо, в мельчайших подробностях, а чем дальше от игрока, тем условнее. Здесь же все равномерно, да еще к тому же, как бы это сказать… гармонично, что ли. Ну вот есть реконструкторы, на слетах они строят аутентичные лагеря, вплоть до посуды и прочих предметов обихода, но это только на небольшом пространстве, а на фоне торчат электромобили, линии ЛЭП, гудят скоростные поезда и самолеты в небе. Даже вблизи, если приглядеться — там генератор фурычит, здесь наушники забыли убрать, а эти двое вообще заспорили и развернули в поисках аргументов голографическую панель с Интернетом.

Все ровно не бывает ни в снах, ни в виртуале, даже самые продвинутые игроделы не имеют полной картины и местами просто домысливают или пихают то, что им подобрала нейросетка. А тут все одно к одному, никакие анахронизмы не вылезают, все элементы подходят и сочетаются, как родные, словно каждый пропущен через контроль достоверности с незримым клеймом «Дозволено в 1917 годъ».

Но больше всего в реальности происходящего убеждали мои же двойственные чувства и реакции. Ну вот кто мне этот Шаровский? Мельчайший исторический персонаж, а я его ненавидел без малого до обморока! Или мои знания, которым я же и удивлялся, словно начисто позабыл, откуда они взялись.

Могли, конечно, экспериментаторы в голове подкрутить, но опять же, все слишком логично и последовательно, никаких сбоев или бреда. Так что слова академика о ноосфере я решил считать основной гипотезой. Перенос сознания, получите и распишитесь, вы теперь Нестор Махно и будьте добры соответствовать.

Да, впереди страшное и кровавое время, но что взамен? Даже если знайки меня вылечат, протяну я еще лет десять, пусть даже двадцать. В элиту «вечных», к созданию которой медики и биологи уже придвинулись вплотную, я не попаду, да и что там делать? Нет, впереди скука и прозябание. Дети взрослые и самостоятельные, внуки почти все тоже, так что я ничего не теряю.

А тут — великая война за землю и волю, плюс возможность слегка подправить расклады в пользу гуманизма. Здесь интереснее, так что хрен вам, господа ученые, я остаюсь.

— Синельниково! Синельниково! — заорал кондуктор — Кому в Синельниково, выходи!

На полке ниже чертыхнулся Лютый, завозился, сунул лохматую голову к окну, а потом поднял заспанные глаза на меня:

— Ще година и Катеринослав.

Август 1917, Екатеринослав

Поезд прогрохотал по длиннющему мосту через Днепр, свистнул, пыхнул и с лязгом остановился у перрона, заплеванного подсолнечной лузгой, хрустевшей под сапогами еще сильнее, чем в Харькове. Потускневшие лозунги с призывами к войне до победного конца, поддержки Временному правительству и приветствия будущему Учредительному собранию не разгоняли нависшие над городом угрюмое недовольство. Никакого подобия эйфории полугодовой давности: ораторы еще собирали людей, но уже в десятки раз меньше, и вместо единодушной радости в городе царил раскол. Общественный комитет и губернская управа подчинялись Временному правительству, Миська рада — Раде Центральной, Совет рабочих и солдатских депутатов — вроде бы Петросовету, а Екатеринославская федерация анархистов, само собой, никому.

С вокзала мы вышли на Озерный базар с его большими магазинами и остановились в недоумении: куда дальше? Я вообще озирался в полном замешательстве: ничего, совсем ничегошеньки, похожего на мой родной город!

Сидор, не долго думая, ухватил за рукав первого же прохожего приличного вида:

— Товарищ, не пидкажете, як нам знайти клуб анархистив?

Громадянин от слова «анархистов» дернулся в сторону, но Лютый держал крепко и пришлось отвечать:

— Они в Английском клубе заседают!

— А где это? — я вызволил рукав прохожего из хватки Сидора.

— Так на Клубной же, угол Стародворянской! — бросил освобожденный и побыстрее скрылся, не переставая на нас озираться.

Уточнив дорогу, мы двинулись широким Екатерининским проспектом, в котором я с грехом пополам узнавал проспект Маркса, впоследствии Яворницкого. По оси проходил бульвар с множеством тополей и акаций, дребезжали трамвайчики. Некоторые здания я с трудом, но идентифицировал, некоторые видел в первый раз, особенно на тех местах, где в годы моего детства привык видеть совсем другие. Сейчас же по сторонам поднимались на два-три, редко на четыре этажа присутствия, гостиницы, дом губернатора и прочие солидные заведения. В том числе блестели витринными стеклами банки — Городской, Взаимного кредита, Коммерческий, Волжско-Камский, Азовско-Донской, Петроградский международный…

— Запоминай, Сидор, где какой банк, какие подходы, сколько шагов.

— Зачем?

— Чую, придется нам их экспроприировать.

За почтой, увенчанной конусом граненой крыши, мы свернули налево и через несколько минут добрались до бывшего Английского клуба.

Етицкая сила…

— Оце бардак! — крякнул Сидор.

В доме толклось до хрена народа — одни до хрипоты спорили, другие при этом пытались читать, третьи тут же ели, оставляя после себя куски хлеба, головки селедок и обглоданные кости. Вульгарное понимание анархизма — никакой власти, никакого порядка, слой мусора на затоптанном полу, опрокинутые стулья, содранные местами обои…

— А ну, — рявкнул я, — убрали за собой!

— А ты хто?

— Нестор Махно, Гуляй-Польская группа анархистов.

В комнатах возникло оживление — про нашу деятельность, охватившую половину губернии, знали.

— У нас тут свобода.

— У вас тут срач! За каким хреном вы отняли у буржуазии такое роскошное по обстановке и большое здание? Сидеть и трепаться? По губернии позарез нужны пропагандисты и организаторы! Наша школа в Гуляй-Поле задыхается без знающих товарищей!

Лютый молча нашел где-то веники, мы взялись подметать. Пристыженные анархисты кое-как убрали со столов и даже присоединились к нам, вычистив первый этаж.

Поискав знакомых по прежним временам, я попытался сподвигнуть их на работу в губернии вместо пустопорожних споров, но только два человека согласились поехать с нами. Мы набрали книжек и брошюр в киоске федерации анархистов, а когда вернулись в зал, застали сероглазую барышню, которая просила товарищей пойти с ней на рабочий митинг в городской театр, где намечалось выступление известного агитатора-большевика. Но все присутствующие заявили, что заняты и никак не могут.

Она молча поджала губы, поправила темно-русую прядь, повернулась и вышла.

— Ходимо с нею! — дернул меня Сидор. — Наш поизд тилько ввечери, успеем!

Я и сам думал так же — девушка мне понравилась, к тому же, стоило посмотреть на настроения рабочих Екатеринослава и на большевиков

Догнали ее уже на улице:

— Мы с вами!

— Ой, как хорошо! — ее по-детски пухлые губы растянулись в улыбке. — Вы знаете, я не умею говорить, да и возрастом не вышла. Очень трудно перед рабочими выступать, а нужно! Меня Татьяна зовут!

— Не бойтесь, Танечка, справимся.

И понеслось — митинг в театре, митинг на бетонном заводе, митинг на лесных пристанях… Не хочу хвастаться, но это было сродни избиению младенцев — ну что мог противопоставить мне социал-демократ из пролетариев, все образование которого сводилось к четырехклассной школе и чтению марксистской литературы в кружке? Разве что знание настроений и чаяний рабочих, ну так тут ничего нового: улучшить условия труда, не забирать на фронт, долой буржуев-капиталистов и все такое.

А за мной — тридцать лет опыта депутата Государственной думы шести созывов, подкрепленные несколькими курсами ораторского мастерства и психологии, работа в профсоюзах, знание грядущих событий и тех ям, в которые ухнула марксова идеология. Ну и понимание тактики дебатов — например, в театре я выступал последним.

Несколько раз сорвал овацию под крики «Правильно, правильно, товарищ!», но гораздо больше грело восхищение в глазах Татьяны.

Большевик, не будь дурак, сообразил насчет важности последнего слова и на пристанях записался говорить после меня. Увидев такое, я немедля подбил Таню выступить перед ним, и она, наслушавшись моих пассажей, сумела настолько зажечь аудиторию, что когда оппонент вышел говорить, люди закричали:

— Неверно!

— Правильно говорили анархисты!

— Не забивайте нам головы неправдой!

— Вы говорите неправду!

Утешало одно — по крайней мере, в вопросе о Советах мы придерживались общей позиции: чем больше у них возможностей, тем лучше. Так что после митинга на пристани большевик подошел и добродушно протянул руку:

— Петро! Эк вы меня отстегали, товарищ Махно!

— Нам бы не друг друга стегать, а общих противников.

— Кадетов и самостийников?

— Их самых. Кстати, что у вас в городе, кто верховодит?

Петр выдал все расклады — в Совете сплошь левые, эсдеки и эсеры всех разновидностей, в городской думе, избранной месяц назад, на сто двадцать мест у большевиков двадцать четыре мандата, у меньшевиков шестнадцать, еще сорок пять у эсеров.

— Неплохо…

— Город-то рабочий, сталелитейный завод, железная дорога, фабрики…

— Понятно. А что самостийники?

— Всего шесть мест взяли, оттого они наособицу, свое создают, универсалы Центральной рады печатают и распространяют.

Ну и вооружались понемногу, куда же без этого. Остальные тоже не дремали — при заводах возникали отряды Красной гвардии, даже еврейская община создала три дружины самообороны. Заодно агитаторы от всех фракций прописались в запасных батальонах Симферопольского и Феодосийского полков, изо всех сил перетягивая солдат на свою сторону.

Под эти рассказы нас проводили до вокзала, где Петр снова тряс мне руку, а Татьяна подала прохладную ладошку:

— Я так хочу посмотреть на вашу работу в Гуляй-Поле! Я столько хорошего о вашей группе слышала!

— Так приезжайте, за чем дело стало?

— Я не знаю… — потупила глаза девушка.

— Не тяните, а то тепло кончится, а в холод и распутицу ездить не здорово.

Уже в вагоне непонятно с чего развеселившийся Сидор дружески пихнул меня в бок:

— А дивчина-то в тебе закохалася!

— С чего ты взял? — вытаращил я глаза.

— Ты що, слипый? Дивилася на тебе не видриваючись, червонила, ручку подала…

— Ой, брось, мало ли с чего она краснела. Руку подала? И что, Петр тоже в меня влюбился?

— Га-га-га! А що скажеш, коли вона прииде?

Я только рукой махнул — мало ли что она сказала, может, просто хотела приятное сделать. Сколько я видел таких энтузиасток! На заседаниях и конференциях глаза горят, огонь, а как начинается работа, особенно рутинная — фьюить и нету. Так что руку подать это одно, а подхватиться да поехать за двести верст киселя хлебать — совсем другое.

Август 1917, Гуляй-Поле

В этот раз мы доехали прямо до Гуляй-Поля — пусть на товарняке от Чаплино, пусть от станции до села шесть верст, зато их можно проехать на любой попутной телеге.

Оставленный за старшего Крат огорошил новостью, что в наше отсутствие понаехали всякие партийные эмиссары из Александровского общественного комитета, умолявшие население не подрывать авторитета Временного правительства. Оно, родное, ночами не спит, все о судьбах крестьянства думает и о созыве Учредительного собрания, которое и решит вопрос о земле. А до этого светлого момента, понятное дело, надо сидеть на попе ровно и не тянуть жадные грабки к помещичьим владениям.

Заодно «временные» затеяли еще одну реформу, выделяя земельные отделы из Общественных комитетов в самостоятельную структуру, которая займется сбором с крестьян платы за аренду земли у кулаков и помещиков. По гениальному замыслу, собранные деньги волостные земельные комитеты должны передавать в уездные, а уж они передадут их землевладельцам. Ну красавцы же — на ровном месте организовать финансовый поток и оседлать его! Отличный мутный схематоз, вполне в духе «святых девяностых».

Ради такого дела пришлось тащиться на очередной митинг. Речи приехавших я слушал со все большим и большим обалдением — то ли они сами дураки, то ли считают дураками всех вокруг. Аргументация восхищала: р-р-революционное правительство обложило помещиков и кулаков большими налогами, но денег землевладельцам взять неоткуда, кроме как с арендаторов! Поэтому надо вносить арендную плату, из которой правительство заберет свою долю и ух как развернется, счастье сразу всем и полной мерой. По сути, крестьяне должны заплатить чужие налоги и спать спокойно. Причем ладно бы такое несли кадеты, они партия интеллигентская, настроения на селе чувствуют плохо. Но эсеры, которые всегда себя позиционировали именно как выразителей интересов крестьянства!

Митинг прошел под свист и крики «Долой» — ну в самом деле, надо же соображать, что, когда и кому говорить! Тут все спят и видят, как отберут землю у помещиков и кулаков и начнут на ней распоряжаться своим умом, идти против такого массового и единодушного желания — все равно, что плевать против ветра. Нет, хуже, чем плевать.

Односельчане буквально вытолкнули меня вперед:

— Скажи им, Нестор!

Пришлось вместо занятий в школе актива талдычить про землю и волю, тыкая «революционерам» из города в их же слова. Один из них краснел, два других глазели по сторонам. Черт побери, как же надоели эти митинги! Но без них никуда — тут ни интернетов, ни телевизоров, ни радио. Даже газет, можно считать, нет — доходят нечасто и малым числом, так что все на словах.

Завершился митинг забавно — после меня на трибуну взобрался украинский эсер (они с весны образовали отдельную партию) и понес самостийную пургу. Дескать, Временное правительство нам тьфу, а вот в Киеве есть настоящее, ридное наше правительство Центральной Рады. Оно, и только оно, истинно революционно, и никто кроме него не имеет права и не сможет устроить всеобщее счастье украинского народа. Закончил он громким призывом:

— Геть кацапив з нашой земли! Смерть цим гнобителям нашой ридной мови! Нехай на ридний земли живе наша влада — Центральна рада та Генеральный секретариат!

— Долой с трибуны! — тут же закричали в толпе.

— Не потрибно нам твого уряду!

Ну и запулили резолюцию совсем в анархистском духе «Мы, крестьяне и рабочие Гуляйполя, шлем Временному правительству, а заодно и киевскому правительству в лице Центральной рады и ее секретариата, проклятие как злейшим врагам нашей свободы».

Прямо так и записали, как городских делегатов при этом от злости не разорвало — не понимаю. А солдатский комитет пулеметной команды потом тихонечко ко мне подошел в полном составе и порадовал:

— Если что, Нестор Иванович, завсегда на нас рассчитывай.

Месяц разрывался между занятиями в школе и поездками по волости и окрестностям — где милицию проинспектировать, где с колонией вопросы утрясти, где объяснить приезжим из Южно-Русского союза кооператоров с кем вести дела. Де-факто я глава администрации немаленького района, но без автомобиля, асфальтовых дорог и налаженного аппарата. Косяков море, но у людей громадное желание все разгрести и наладить, а если кто начинал сачковать или крысить, то его гнали сами крестьяне. Но все равно, очень многое приходилось делать самому.

Польза от поездок была, а как только первые коммуны, осторожно названные «Товариществами по обработке земли», удачно запродали урожай кооператорам, к нам зачастили ходоки на предмет организации новых «колхозов».

Мы даже предлагали вступать бывшим владельцам земли, если невмочь с ней расстаться. С тем прицелом, что среди кулаков много толковых хозяев, кто мог бы возглавить коммуны. Да только они, может, и взялись бы, но рядовые селяне видеть их (за редкими исключениями) в руководстве никак не желали.

По итогам я еще раз убедился, что нужно ставить собственную типографию — позарез нужны брошюры с инструкциями агрономическими, политическими, по работе Советов и еще по тысяче других вопросов. Нужна конкретика, простым, сильным и живым языком, чтобы не слишком образованные люди не замирали в раздумьях, а сразу бы получали руководство к действию.

Только кто все это будет делать? У меня уже мозоль на среднем пальце от вставки с пером, и времени нет — мне бы школу вытянуть.

В один из дней, когда я корпел над очередной листовкой, с крыльца Совета раздался ехидный голос Сидора:

— Нестор, тут до тебе…

Я схватился за голову и застонал — только ходоков мне сейчас и не хватало, собьют с мысли, потом лови ее!

— Нестор! — уже более настойчиво позвал Лютый.

Шваркнув ручку, с которой на мою писанину тут же грохнулась здоровенная клякса, я рванул дверь:

— Ну что еще?

Сидор сделал рожу «Ну я же говорил», а из-за его плеча шагнула Таня:

— Здравствуйте, Нестор!

От ее звонкого голоса я застыл столбом.

— Вот, я приехала!

— Проходите, — в растерянности пробормотал я и спохватился: — Давайте ваш чемодан! Ого, какой тяжелый! Как же вы его дотащили?

— Там «Ундервуд», машинка пишущая, я умею на ней печатать.

— Зачем же ты ее тащила?

— А я из дома ушла!