Бессмысленная радость бытия

Меня Господь благословил идти,

Брести велел, не думая о цели.

Он петь меня благословил в пути,

Чтоб спутники мои повеселели.

Иду, бреду, но не гляжу вокруг,

Чтоб не нарушить божье повеленье,

Чтоб не завыть по-волчьи вместо пенья,

Чтоб сердца стук не замер в страхе вдруг.

Я человек. А даже соловей,

Зажмурившись, поет в глуши своей.

Ты десять лет назад шутил, что я старик.

О, младший брат, теперь ты мой ровесник.

Мы слышали друзей предсмертный крик,

И к нам в дома влетал войны проклятый вестник.

И нет домов. Там призраки сидят,

Где мы, старик, с тобой сидели,

И укоризненно на нас они глядят,

За то, что мы с тобою уцелели.

За унижения корит пустой их взор,

За то, что так стараемся мы оба

Забыть постылых похорон позор

Без провожатых и без гроба.

Да, да, старик. Запрещено шутить,

Затем, что ныне все пророки.

Все смерть слыхали. И боясь забыть,

Твердят сквозь смех ее уроки.

Глядят не злобно и не кротко,

Заняв трамвайные места,

Старуха — круглая сиротка,

Худая баба — сирота.

Старик, окостеневший мальчик,

Все потерявший с той поры,

Когда играл он в твердый мячик

Средь мертвой ныне детворы.

Грудной ребенок, пьяный в доску,

О крови, о боях ревет,

Протезом черным ищет соску

Да мать зовет, все мать зовет.

Не слышит мать. Кругом косится,

Молчит кругом народ чужой.

Все думают, что он бранится.

Да нет! Он просится! Домой!

Увы! Позаросла дорога,

И к маме не найти пути.

Кондуктор объявляет строго,

Что Парки только впереди.

А рельсы, добрые созданья,

На закруглениях визжат:

— Зачем не видимы страданья?

Зачем на рельсах не лежат?

Тогда бы целые бригады

Явились чистить, убирать,

И нам, железным, от надсады

Не надо было бы орать.

Томит меня ночная тень,

Свалит меня и точит.

Кончается вчерашний день,

А умереть не хочет.

В чаду бессонницы моей

Я вижу — длинным, длинным

Вы, позвонки прошедших дней,

Хвостом легли змеиным.

И через тлен, и через прах

Путем своим всегдашним

Вы тянетесь, как звон в ушах,

За днем живым, вчерашним.

И ляжет он под тихий звон

К друзьям окостенелым,

Крестом простым не отличен,

Ни злым, ни добрым делом.

Ложись к умершим близнецам,

Отпетым и забытым.

Ложись, ложись к убитым дням,

Моей рукой убитым.

Томит меня ночная тень,

Сверлит меня и гложет.

Не в силах жить вчерашний день,

И умереть не может.

Сквозь первый вой трамваев и гудков,

Сквозь полубред ленивый

Вдруг чувствую тоску барашковых воротников

Из фотографий старой «Нивы».

Я вижу — вон бородачи среди двора

Покорно встали.

На полах выписаны тушью номера,

Чтоб имена их знали.

Купцы, подрядчики, заказчики стоят:

«Закладка зданья».

Но чудится — поставили их в ряд,

Как жертвы на закланье.

Барашковые жертвы. Жили вы.

Почтительно снимал вас Булла —

И не сносили бородатой головы,

Вас будто языком слизнуло.

Вас пламя языком слизнуло с алтаря.

Все. Жертва принята бесстрастно.

И вас не назовут, о прошлом говоря,

На полах номера — напрасны.

Истлело все. Отчаянье. Укор.

Ложь на допросах. Покаянье. Злоба.

И безымянных похорон позор

Без покаянья и без гроба.

Я прожил жизнь свою неправо,

Уклончиво, едва дыша,

И вот — позорно моложава

Моя лукавая душа.

Ровесники окаменели,

Окаменеешь тут, когда

Живого места нет на теле,

От бед, грехов, страстей, труда.

А я всё боли убегаю,

Да лгу себе, что я в раю.

Я все на дудочке играю,

Да близким песенки пою.

Упрекам внемлю и не внемлю.

Все так. Но твердо знаю я:

Недаром послана на землю

Ты, легкая душа моя.

Бессмысленная радость бытия.

Иду по улице с поднятой головою.

И, щурясь, вижу и не вижу я

Толпу, дома и сквер с кустами и травою.

Я вынужден поверить, что умру.

И я спокойно и достойно представляю,

Как нагло входит смерть в мою нору,

Как сиротеет стол, как я без жалоб погибаю.

Нет. Весь я не умру. Лечу, лечу.

Меня тревожит солнце в три обхвата

И тень оранжевая. Нет, здесь быть я не хочу!

Домой хочу. Туда, где я бывал когда-то.

И через мир чужой врываюсь я

В знакомый лес с березами, дубами,

И, отдохнув, я пью ожившими губами

Божественную радость бытия.