Безбашенный

Глава 38

Антон.

Я и правда до конца не верил в то, что она — здесь, со мной, что сама пришла.

До ощущения сорванной кожи боялся, что все это сейчас закончится, окажется сном, — из тысячи тех, которые мне снились все это время, казавшихся такими до невозможности реальными, и каждый раз, каждое пробуждение — как ударом молотка по голове!

Она не со мной, а руки все равно почему-то, не слушая разума, жадно метались по постели, все надеясь на то, что прикоснуться к ней, смогут ощутить ее тепло…

Не верил, — будто безумие на меня накатило.

И…

Блядь — разве она могла вот так сама ко мне прийти?

До разрыва сердца метался, пока искал ее, наплевав на выступление, прямо во время концерта — и после.

Отказавшись поехать со всеми, отправился домой, — это блядское дежавю меня разрывало на части.

Снова. Снова все повторилось. Я опять встретил ее, прикоснулся, — и не удержал!

Блядь, — я что, бесконечно обречен проживать эту пытку снова и снова?

Она на самом деле не хочет быть со мной, — наконец понял, засунув голову под холодный кран, чтобы хоть как-то остудить разрывающие меня чувства.

Хрен знает, что это было в подсобке — может, увидела и поддалась просто моему напору.

А после — пожалела и сбежала.

Да.

Все так и есть — других причин я просто не вижу!

И не хер обольщаться, вспоминая ее горячие поцелуи там, перед выступлением. Это был для нее какой-то странный порыв, а, может, просто моя страсть ей на секунду передалась.

Пора смириться и ставить точку.

И подумал, что совсем уже с ума схожу, когда она оказалась на моем пороге! До галлюцинаций уже дожился!

И даже сейчас, все равно — до конца не верю, хоть и лежу с ней рядом, прижав к себе так крепко, как только могу, утопая в ее сумасшедшем запахе, по которому так изголодался, что даже физически сводит мышцы.

Не верю… Как с ума сошел совсем, окончательно и уже, кажется, бесповоротно!

Не выдерживаю, хоть Мира еще и не отошла от оргазма, но мне, блядь, так ее мало, — и физически и морально, — так мало, что не напиться, не надышаться не могу! Рывком переворачиваю с бока на спину, сжимаю рукой скулы, жадно впитываю глазами все в ней, каждую черточку, каждый новый оттенок, что плещется в ее глазах.

И, блядь, — реально схожу с ума, — потому что в них — то самое безумие, что и у меня внутри! Та самая жажда и раздирающая до мяса любовь, граничащая с безумием!

— Мира, — блядь, я помешался на ее имени, мне хочется произносить его снова и снова, не затыкаясь! Как будто от ее имени мое сердце оживает.

Снова и снова покрываю ее всю поцелуями — теперь уже медленными, короткими, всю кожу ее, весь ее вкус в себя впитать хочу, — мне это, блядь, просто жизненно необходимо, чтобы воскреснуть окончательно!

Скулы, виски, волосы, глаза, прикрытые веки, спускаясь ниже, к подбородку, по шее, по ключицам, — нет, блядь, это не страсть, не секс, это просто мучительная потребность, чувствовать каждую ее клеточку, вбирать, ласкать, касаться, смешивая с собой…

Ее дыхание учащается, сбивается, и я возвращаюсь губами к ее, чтобы впитать и его, чтобы эхом отдавалось внутри у меня, в самом горле и ниже, насквозь, сжимая ее груди руками, спускаясь по плоскому животу вниз, очерчивая выпирающие косточки на бедрах…

Опускаю руку ниже, прикасаясь совсем слегка к ее нежным складочкам, и тут же замираю, чувствуя, как она напрягается.

— Больно? — хрипло выдыхаю, впиваясь в нее глазами.

Да, блядь, я ведь перед этим, идиот, сорвался, — может, теперь у нее там все болит после меня.

— Нет, — выдыхает, обхватывая меня руками. — Мне хорошо, Антооон, Боже, как хорошо, не останавливайся!

И меня накрывает снова, по полной, — как бы теперь опять не сорваться и не наброситься на нее с той же звериной жадностью, которая меня ослепляет, когда она рядом.

Тогда, блядь, я с ней был совсем другим, — на Побережье. Тогда был восторг и нежность, но, блядь, сейчас… Сейчас я как голодная псина, которую спустили с поводка, — настолько изголодавшаяся по Мире, что даже боюсь, как бы не повредить ей что-нибудь внутри!