КИФ

Июль-август 1899

Теперь они постоянно приезжали в Хэрроугейт по воскресеньям. Кроме того, раз или два в неделю, когда Киф уезжал на вызовы, Бетс проводила день с Джинкс и Элисон. Новобрачных; вместе или поодиночке, всегда встречали здесь с радостью, и Киф даже сделал ключи от ворот, но Джинкс все так же упрямо отказывалась выйти за порог башен.

— Я тревожусь о тете Пэйшиенс, — в конце концов сказал ей Киф. — Ей нездоровится, но она не соглашается на медицинское обследование. Разреши мне привезти ее навестить вас.

— Я еще не готова к тому, чтобы видеть кого-нибудь еще, — нехотя ответила Джинкс. — Но передай ей от меня привет. Скажи, что я люблю ее и что на днях позвоню ей.

Ему пришлось удовлетвориться этим. Июль был очень жарким — самым жарким на памяти Кифа. Было много дождей, и, путешествуя по округе, он был поражен сухостью хлебов.

Во время одной такой поездки в горы он как-то нехотя начал думать о Карре. Киф не видел его с самого возвращения в Хэрроувэйл, и это стало его несколько беспокоить. Он подумал, что если бы не та, первая, ссора, то он смог бы отринуть прошлое. Но дни складывались в недели, а Карр не появлялся.

— Где он прячется? — суетился Киф. — И почему?

Он услышал уже столько всего о Карре — о том, что тот построил роскошный особняк в Сан-Франциско — на Тэйлор-стрит, где члены «большой четверки» несколько лет назад выстроили себе викторианские дворцы. Без сомнения, пациенты Кифа знали о его брате гораздо больше, чем сам Киф, однако же они постоянно спрашивали его о доме Карра и вообще о нем.

Было неясно, видел ли кто-нибудь Карра в последнее время, но все точно знали, что он теперь совершенно хромой и ходит на костылях.

— Может быть, он сломал себе ногу, перебегая из одной ванны в другую, — острил один из голтсоновских мальчишек, — ведь говорят, в доме двадцать ванных комнат?

— Хотел бы я на это посмотреть, — сказал Мэйбл Крикшэнк, — между прочим, если б у меня был миллион долларов, я б не стал его тратить на какой-то там дом.

— Я читал, что когда в доме собирались пятьдесят человек, то все они усаживались за одним огромным столом — и оставались еще свободные места! И это всего лишь в главной столовой! Как вы думаете, док, это правда?

Но Киф ничего не мог сказать им на это, потому что знал только то, что ему рассказывали, и то, что читал в газетах.

Но он начал замечать, что город совсем не так уж процветает, как кажется на первый взгляд. Например, лососевая фабрика Глэд Хэнда — Киф помнил, как отец строил ее в конце 1870-х годов. Тогда на ней засаливали тысячи бочек лосося, которые потом отправляли в Австралию, Англию и Южную Америку. Теперь лосося было так же много, как и тогда, но фабрика работала вяло, и выход конечной продукции был низким по сравнению с прежними временами. То же самое происходило и с другими основанными Митчем Хэрроу отраслями промышленности. Оборудование устарело и вышло из строя, участились производственные травмы. Несколько раз на лесопилках случались пожары, а у Карра были нелады с рабочими. Люди не любили его так, как любили и уважали его отца. Многие уходили, и возросло количество драк между рабочими и управляющим персоналом.

Кифу не нравились все эти разговоры. И чем больше он слышал о том, что происходит в Хэрроугейте, тем больше ему хотелось встретиться с братом.

— Я совсем не вижу его, — отвечала Джинкс на вопросы Кифа. — Обычно тут ездят машины, но теперь не видно никого, кроме собачьего предводителя. Даже женщина Карра больше не колесит, как бывало, по округе.

— Ты полагаешь, он во Фриско?

— Нет, он точно дома, в своем здании. Я это знаю наверняка.

— Ты слышала его? Джинкс покачала головой.

— Через стены нам больше ничего не слышно, но я знаю, что он там.


Киф и так уже долго откладывал посещение родительских могил. В понедельник днем, в конце июля, он отпер ворота и повел свою кобылу к каменным столбам. Он пошел не по главной дороге к башням, а по нижней, мимо служебного входа, и через сад.

Болезненные воспоминания нахлынули на него, а внутри все похолодело, когда он тайком обогнул дом и привязал лошадь к дереву. Остаток пути Киф собирался проделать пешком. День был жарким. Он снял свой полосатый пиджак, галстук и плоскую соломенную шляпу, положил их на сиденье, закатал рукава и расстегнул тугой воротничок.

Место, которое Карр выбрал для кладбища, было намного ниже сада, на опушке леса, где Киф провел в детстве столько времени. Эдит была похоронена не здесь, а в отдельном склепе где-то в лесу. Киф не был на похоронах Эдит и никогда не видел ее одинокой могилы.

Сквозь могильные камни пробивались сорняки, и низкая кованая ограда почти не была видна в их зарослях. Стоя около черной витой решетки, Киф почувствовал, как в нем поднимается неудержимая ненависть к брату. Здесь, в царстве сорняков, лежали его родители. «Я не могу вот так прийти к ним», — подумал он. Он резко повернулся и ринулся в лес. Ослепленный гневом, не видя ничего перед собой, брел Киф по лесу. Напрасно он уговаривал себя: «Ты же врач! Должен уметь контролировать свои эмоции!» Но это было смешно — как будто быть врачом и уметь владеть своими эмоциями было одно и то же — что общего, черт возьми, было в этих вещах?

Внезапно он остановился. Впереди, за поворотом хорошо протоптанной тропы, стояло одинокое дерево. Киф пошел было дальше, но вдруг увидел, что там, под тополем, что-то блестит в солнечном свете. Огромный отполированный камень, как могильная плита, лежал на земле. Он подошел ближе. О Боже, это и в самом деле была могильная плита — могила Эдит. Он сел на мох, прислонившись спиной к тополю. Все вокруг было тихо, листья на дереве — недвижимы. Кругом царили сухость, покой и вялость.

В первый раз Киф вытащил правду на свет Божий и заставил себя взглянуть ей в глаза. Карр убил своего отца и попутно — еще и мать с сестрой. Он хотел убить только отца, но убил их всех. И все же Киф не мог доказать это. Убийство — это нечто, о чем читаешь в книгах или в газетах. Убийство не случается с тем, кого знаешь, и уж конечно же, не случается в твоей собственной семье. Неужели сейчас уже слишком поздно что-нибудь с этим сделать? Может ли Киф сейчас обратиться к властям? «Конечно, я могу сделать это, — с горечью подумал Киф. — И выставить себя посмешищем! И лишиться возможности работать в маминой больнице!» Никто не поверит ему. Или поверят, но ничего не смогут сделать. Слишком могущественным стал Карр, слишком всесильным. Такая сильная боль и ненависть пронзили его, что он затрясся, не в силах совладать с ними. «Я погублю свою жизнь, если позволю этой навязчивой идее овладеть собой, — подумал Киф. — Она может превратить и превратит меня в человека, пронизанного горечью, в человека, неспособного познать счастье. Вот о чем говорила тогда Джинкс, когда пыталась объяснить мне, что сильные эмоции способны перевернуть человеческую жизнь. Нет, — подумал Киф. — Карра настигнет кара Божья. Я должен верить в это, и я в это верю».

Киф прислонился к дереву, глубоко вдыхая свежий деревенский воздух и прислушиваясь к звукам лета. Вдалеке раздавался грохот порогов Гремучей. Над головой заливался дрозд. Киф поднял голову, чтоб посмотреть на птицу. Он улыбнулся. Не обращая внимания на свои летние брюки и скользкие подошвы, цепляясь за веки, он вскарабкался на верхушку дерева. Не так уж плохо для такого старого женатика, как он Только сидя на дереве, услышал Киф звук подъезжающего экипажа и медленные запинающиеся шаги «О Боже, — подумал он, — хорошо же я буду выглядеть, если меня застанут сидящим на дереве подобно петуху на насесте!» Он спрятался за толстым стволом дерева и увидел своего брата.

Вид у Карра был изнуренный, его едва можно было узнать. Он опирался на две трости, белое лицо его было искажено напряжением, с которым он пытался контролировать свои непослушные ноги. Когда Карр опустился на мраморную скамейку, стоящую возле могилы, в Кифе заговорил профессиональный медик. «Карр не пьян, — подумал он, — но безнадежно болен. Что с ним — хорея? Пляска Святого Витта? Нет, Карр находится на третьей стадии сифилиса!»

Перед глазами Кифа пронеслись картины того давнего лета, когда волосы его брата выпадали целыми клочьями, а на теле появились ужасные болячки, которые он тщательно прятал В то лето Карр заболел сифилисом Когда Карр снова исчез в лесу, Киф быстро слез с дерева и направил свои стопы к маленькому кладбищу, где лежали его родители. В высоких сорняках он встал на колени и положил ладони на нагретые солнцем плиты. Глаза его были сухими, а сердце болело.

Загрузка...