Возвращение Энди

Веки его затрепетали, приоткрылись, и он с большим удивлением обнаружил, что пока еще жив.

Если он что-то и думал о себе в последние пять лет, то лишь одно: я умер. Временами он выглядывал во внешний мир, используя для этого нечленораздельного, визгливого идиота, которого ходивший за ним персонал называл «Энди».

Однако, когда он сегодня посетил голову идиота, чтобы посмотреть — как оно там, снаружи, — вдруг выяснилось, что сам он живей живого. С ума можно сойти.

Он сел и мгновенно понял — на нем больничная пижама.

— С добрым утром, Энди! — произнес лежавший на соседней койке старик.

— С добрым утром, — рассеянно ответил он, глядя на тумбочку у койки: на тумбочке стояли цветы в вазе и стакан апельсинового сока.

— Ишь ты! А здорово у тебя получается, Энди, малыш! — сообщил старик, на которого услышанное произвело, похоже, сильное впечатление.

Энди сунулся в тумбочку. Пусто. Он извернулся, чтобы взглянуть на стену за кроватью. На стене занимал почетное место аляповатый барельеф — Рождественский дед, соединенный колючей проволокой гирлянды с другим таким же, висевшим над изголовьем соседней кровати. Под Санта-Клаусом Энди кнопки с синими шляпками удерживали на стене фотографии женщины и трех детей, в различных сочетаниях. За спинку кровати почти целиком уходил измахрившийся детский рисунок, подписанный: «Роберт».

В палату вошла и поприветствовала всех нянечка в одноразовых перчатках.

— Энди только что поздоровался, — немедля уведомил ее старик.

— Замечательно, — сказала нянечка, явно не поверив услышанному. Она подошла к койке Энди и бесцеремонно стянула с него одеяло. Нисколько не стесняясь, быстро осмотрела его пах, просунула ладонь под ягодицы, — выяснить, как там простыни.

— Так ты был нынче ночью хорошим мальчиком, Энди? — одобрительно проворковала она, обращаясь к нижней половине его тела.

— Что?

Еще не успев расшифровать произнесенное им слово, нянечка машинально произнесла следующий вопрос:

— Не напрудил сегодня в постельку?

— Надеюсь, что нет, — ответил он. — Я, по-вашему, кто?

Женщина, разинув рот, уставилась на него, слишком потрясенная, чтобы ответить. А потом убежала.

Как вскоре выяснилось, он целых пять лет пробыл пускающим слюни идиотом. Подцепил редкую болезнь, сумел с ней справиться, однако разум утратил. Когда его только еще поместили в палату интенсивной терапии, он представлял собой брошенный медицине волнующий вызов. Какие только специалисты ни пробовали выследить его сознание в тех местах, в которые оно удалилось, и возвратить назад. Однако тянулись недели, жизнь шла своим чередом, место, которое он занимал, требовалось больнице. И его перевели в отделение для престарелых, там он с тех пор и лежал.

Насколько ему удалось понять, ухаживать за ним было не просто, он конвульсивно дергался, размахивал всеми конечностями всякий раз, как санитары пытались побрить или помыть его, тарелки с кашей и ложки разлетались по палате от его кулаков, а ночами он будил других пациентов собачьим воем. Собственно говоря, вой этот разносился далеко за пределы отделения для престарелых. И как ни упорствовали, споря с ними, прочие скорбные вопли, издававшиеся в этих стенах, его завывания, в конце концов, стали своего рода легендой.

Теперь же, спокойный и говорящий негромко, он попросил дать ему зеркало и бритву.

Нянечка принесла бритву, электрическую, ту, которая вот уж пять лет как гуляла, что ни день, по его конвульсивно дергавшейся физиономии. Но он попросил опасную — и немного мыльной пены. Взгляды их встретились. Всего пару дней назад рождественские песнопения привели Энди в такое неистовство, что пришлось призвать здоровенного ночного сторожа, который один только и мог его унять. Воспоминания о его убийственной силе были еще свежи в памяти няньки.

— Спасибо, — сказал он, получив от нее бритву.

То, что случилось с его лицом, Энди встревожило. В каком-то смысле, оно здорово постарело, обзаведясь жесткими, словно резиновыми, складками и морщинами, беловато-серыми волосками в привычно черной щетине. Но и осталось при этом непристойно молодым, точно у новорожденного шимпанзе. И когда он сбрил щетину, лицо почти не изменилось.

Нянечка наблюдала за ним, пытавшимся слепить из своего лица что-то хоть отдаленно ему знакомое.

— Ваша жена… — начала она.

— Что?

— Ваша жена придет сегодня. День посещений.

С секунду он обдумывал услышанное, а потом вдруг вспомнил жену, и очень хорошо вспомнил.

— Я полагаю, вы позвонили ей и сообщили новость? — спросил он.

— Боюсь, что нет, — ответила нянечка. — Мы пытались, но там никто не отвечал. Ее ожидает сюрприз, не правда ли? — Нянечка фыркнула, порозовела и, резко повернувшись, ушла.

Жена Энди появилась после ленча, в самое оживленное для отделения престарелых время. И до койки его добралась, не попавшись никому из служителей на глаза.

— Привет, Энди, мой мальчик, — сказала она и присела в изножьи койки, и, плюхнув себе на колени рюкзачок, принялась в нем копаться. — А я тебе пончиков принесла. И баночку с питьем.

Она потянулась мимо него к тумбочке, разложила по ней угощение. Потом поерошила Энди волосы, сощурясь, надув губы.

— Ну, как ты себя вел, а, Энди? Нянечек не очень донимал? Не был за завтраком нехорошим мальчиком? За завтраком надо быть хорошим мальчиком, Энди.

Она казалась вполне довольной собой, говорила свое, на самом деле не видя его, совершенно как инспектор начальной школы, который быстренько проходит по классу, наполненному весело занимающимися своими делами детьми. Сказать ей правду казалось почему-то поступком постыдным, однако, когда в палату влетела нянечка, он решил, что лучше сделает это сам.

— Я поправился, Бром, — негромко произнес он.

— Э-э… да, — подтвердила запыхавшаяся нянечка и затормозила, визгнув по линолеуму подошвами тапок.

Жена Энди молчала, переводя взгляд с нянечки на него и обратно на нянечку.

— Ну, то есть, — сказала нянечка, — мы уже вызвали специалиста, результаты анализов еще не готовы, однако…

И она, по-дурацки ухмыляясь, повела в сторону Энди рукой, словно говоря: «Посмотрите сами».

Теперь улыбнулась и жена Энди — улыбкой, полной безмерной глупости и потрясения, как будто ей принесли подарки на день рождения, а день-то оказался вовсе и не тот.

— Правда? — спросила она.

И ответил ей снова муж, не нянечка.

— Правда, — ответил он.

— Как замечательно, дорогой, — сказала жена Энди. Потянувшись над койкой, она обняла его, неловко, как член королевской семьи обнимает ребенка-калеку.

Наступило мучительное молчание.

— Ну ладно, — произнесла нянечка, чувствовавшая, что ее затягивает в какую-то пучину. — Думаю, чтобы привыкнуть к этому, потребуется время. Вам обоим.

И высказав это полезное для них обоих суждение, она ушла, чтобы заняться своими, нянечкиными делами, за которые ей, собственно говоря, и платили.

Объятие распалось. Энди и его жена заняли прежние их позиции, точно бильярдисты после того, как разбивается пирамида. Бромвин смотрела прямо перед собой, на узенький проход в дальнем конце палаты.

— Прости, если тебе показалось, что я не обрадовалась, Энди, — начала она.

— Ты все эти последние годы звала меня «Энди», Бром? — спросил Эндрю, не любивший, когда эго называли «Энди».

— Прости. Да. Прости, — ответила Бромвин, ничего против прозвища «Бром» не имевшая.

Он провел в отделении для престарелых еще два дня, читая «Ридерс Дайджест», разговаривая с ошарашенными врачами. Казалось, каждая способность, какой он прежде обладал, теперь снова вернулась к нему. Правда, когда настало время ехать домой, ему посоветовали, не объясняя причин, за руль не садится.

После довольно неловких прощаний и наилучших пожеланий на жизнь в новом году, Бромвин отвезла Энди домой. Все те годы, что муж уговаривал ее научиться водить машину, она отвечала решительными отказами, однако месяцев через шесть после того, как он спятил, стиснула зубы и получила права. Ему так и не суждено было узнать, легко ли ей это далось или трудно. Машину она вела механически, не особо заботясь о тех, кто ехал за ней или рядом — как все неопытные водители. На него это произвело впечатление до странного неприятное.

Окрестности дома почти не переменились. Что и показалось ему подобием предъявленного этим окрестностям обвинения. Переезжал он сюда без особой охоты — работа требовала, а теперь от этой самой работы не осталось ни слуха, ни духа.

А вот жена работу нашла. И по дороге домой только о ней и говорила, что, впрочем, и понятно.

Оказавшись перед дверью дома, она не сразу сумела найти ключи. И это расстроило ее непомерно. А найдя их и отперев дверь, настояла на том, чтобы войти в дом первой. Дом, как он успел заметить, шагая за ней, был неопрятен, неубран: да и откуда взяться порядку, если в нем живут трое мальчишек.

— Извини, что тут все так, — сказала Бромвин, вот, правда, тон ее был не извиняющимся, а раздраженным. Он прекрасно понимал, что его здесь не ждали, что он вернулся к жизни слишком быстро, не успев заранее предупредить жену. Однако его это почему-то не волновало.

Дом обратился в жилище матери-одиночки. Все, что принадлежало ему, исчезло. Он счел это забавным и не заслуживающим никаких возражений. Да, собственно, ничто из того, чем он когда-то владел, и не было тем, чего он себе пожелал бы. Он догадался, и правильно, что комната его отошла старшему сыну, и счел это разумным: Роберту сейчас, наверное, лет девять, а в этом возрасте мальчику положена отдельная спальня.

Впрочем, и встречи с детьми Энди ждал без особых волнений.

Жену, похоже, одолевала бессмысленная потребность устроить для него экскурсию по дому, рассказать, что тут переменилось и почему. Для Х потребовалось больше места, поэтому пришлось переместить Y к Z, а там Y обратился в помеху для… Он сказал ей, что с этим можно и подождать и предложил заварить для них обоих чаю.

Кухонный стол оказался заваленным всяким сором — дело рук мальчиков, которые были, когда он их видел в последний раз, слишком малы, чтобы убирать за собой. Пока жена демонстративно заваривала чай, он расчистил немного места, чтобы было, куда поставить локти.

— Так, — не поворачиваясь, спросила она. — Сколько сахара — один, два?

— Два, — отсутствующе ответил он. Казалось, оба решили сделать вид, будто этого обмена репликами вовсе и не было. Но все-таки, за столом они сидели в молчании, просто пили чай. Насколько он помнил, ничего для них необычного в этом не присутствовало, хотя, разумеется, при нынешних обстоятельствах необычным показаться могло.

— Мне нужно прибраться, — наконец, сообщила Бромвин.

— Не буду тебе мешать, — ответил Энди.

Она неотрывно смотрела на его локоть, упершийся между тарелок в стол. И он, поняв, что все же мешает ей, встал и перешел в гостиную.

Там он уселся в старое кресло и развернул газету — посмотреть, чем теперь занят мир.

Встреча с сыновьями оказалась вовсе не таким испытанием, как он полагал. Старшему было, на самом-то деле, десять (он ошибся в подсчетах), и ни отец, ни, если на то пошло, Бромвин мальчика нисколько не интересовали.

— Увидимся позже, пап, — сказал мальчик и ушел наверх, в свою комнату.

Младшие показались ему любопытными, смущенными и дружелюбными — наверное, он представлялся им интересным гостем. Они расспрашивали, как ему удалось выздороветь.

— Не знаю, — сказал он. — И никто не знает. Для науки это загадка.

Что, похоже, произвело на них впечатление.

Кроме того, им хотелось узнать, что это такое — быть сумасшедшим. Семилетний спросил:

— А ты еще умеешь кричать, как тогда? Помнишь: «уу-уу-ууу»?

— Конечно, — ответил он, не обращая внимания на то, как униженно замерла у него за спиной жена. И, закинув назад голову, разинул, как мог широко, рот и попытался воспроизвести прежний свой вой.

— Ну что? — спросил он у сына.

— Мм, — неуверенно ответил семилетний. — Раньше у тебя лучше получалось.

— Ну, извини, — сказал он, позабавленный.

— Ладно, хватит, — сказала жена. Голос ее звучал совсем измученно, да, наверное, такой она и была.

Он больше не мог различить в ней ту молодую женщину, на которой женился, — женщину с черными волосами, большими мечтательными глазами и соблазнительной атласной шеей. Если бы он прожил последние пять лет с ней рядом, то, возможно, и сохранил бы способность видеть ее такой, какой она была когда-то, а теперь вот не мог. Теперь она принадлежала к старшему поколению.

В этот вечер семья смотрела телевизор — как делала всегда, даже в то время, когда мальчики еще были младенцами. Потом дети разошлись по постелям, а Эндрю и Бромвин остались у телевизора: ни дать ни взять, супружеская чета. Они пару раз переключили каналы и напали на вторую половину детективного фильма. Начала оба не видели и потому смогли немного поговорить, совсем как равные, строя догадки о том, кто тут убийца. И он ощутил чуть большую близость к ней, зная, впрочем, что это скоро пройдет.

В постели она лежала с ним рядом, похожая на сложенный шезлонг. А он смотрел на морщины, покрывшие ее шею.

— Ты не хочешь заняться любовью? — спросила она. Он хорошо понимал, что, при первом же его прикосновении, жена испуганно отпрянет.

— Не стоит сегодня, — сказал он. Что было правдой. Эрекция, укрытая великоватой для него пижамой, предназначалась не ей. Женщинам вообще.

В конце концов, жена повернулась к нему спиной.

— Засыпаю, — пролепетала она. — Спокойной ночи, Энди.

— Спокойной ночи.

Примерно в 2.45 — по незнакомому будильнику, стоявшему с его стороны кровати, Эндрю встал, влез в халат и в ночные туфли. Осторожно, чтобы не споткнуться о какой-нибудь незнакомый хлам, он прошел по беспросветному коридору в гостиную, попытался различить хоть что-нибудь за газовыми занавесками. В нем нарастало ощущение, что хорошо бы оказаться снаружи.

Он вышел на веранду, оставив дверь за собой не запертой. В доме не было ничего, о чем он пожалел бы, достанься оно грабителю.

Ночь оказалась исчерна-синей, душной, с полной луной. Воздух насыщало статическое электричество, иголочками исколовшее ему шею — сверху вниз. Мир был тих, как срубленный лес. Он ощущал себя малой пичугой, бездумно перепрыгивающей в темноте с пенька на пенек.

Оттолкнувшись рукой от почтового ящика, словно пожелав себе удачи, Эндрю пошел по улице. Окрестности выглядели во мраке совсем не такими знакомыми, как ему показалось по первости. И он уже не знал, сумеет ли найти дорогу назад.

Загрузка...