Бог не проходит мимо

Она расставила посуду, прочитала благодарственную молитву и отправилась в кладовку искать куртки и детские сапожки.

«Дети за лето выросли, а я опять не подготовилась, ничего не купила, в чем теперь идти? И денег, как всегда, нет. И не будет, и не жди. А Верка как повзрослела! Через год уже в школу, как время бежит, невероятно».

Настя доставала один пакет за другим, из них вываливалось всякое ненужное барахло.

«Отнести бы на помойку… как все это надоело! Симе наденем Веркино, немного великовато, но пойдет, если рукава закатать. В прошлом году Вере он был уже мал», — рассуждала Настя, разглядывая Веркин прошлогодний комбинезон.

«А Верке наденем эту курточку — на приходе этой весной нам отдали, не помню кто. И сапоги… из всего выросли, но эти еще налезут — с трудом и без носка. Надо новые покупать. Может, будут требы у нашего батюшки, куплю детям сапоги, помнится, Леня Голубков покупал жене сапоги. Кстати, о жене. Про себя я и забыла. Ботинки развалились еще весной. В чем идти?»

Настя в растерянности стояла посреди кладовки, держа в руках свои ботинки, которые явно с большим аппетитом просили каши.

«Может, заклеить? Нет, на помойку», — и она в сердцах швырнула их в кучу, приготовленную для помойки.

«Надену пока свекровины сапоги, она как уехала два года назад на дачу, так их и не забрала, значит, не нужны. Вроде нормальные, и дырок не видно, хотя и старые».

Настины размышления прервали истошные вопли из детской. Ревущая Сима, прижимая куклу Бибон, бежала к маме. За ней гналась разъяренная Верочка.

— Отдай, моя кукла, мне ее подалили.

Сима, громко шмыгая носом, схватилась за Настину юбку и еще сильнее прижала к себе куклу, приготовившись к отражению атаки со стороны старшей сестры.

— Ну почему вы не можете играть мирно, без драк! Я отберу у вас куклу, и никто с ней играть не будет, пока не научитесь себя вести, — с нарастающим раздражением прикрикнула на них Настя.

Она давно стала ловить себя на том, что дети все больше и больше раздражают ее, особенно их крики и драки. Настю это тревожило.

«Так нельзя, — рассуждала про себя Настя, — нельзя раздражаться, особенно на детей, в конце концов это грех».

Теперь обе малышки завыли еще громче, умаляя мать сквозь рев и слезы не делать этого и не лишать их Бибон.

— Так, девочки, собираемся и идем гулять, — как можно строже произнесла Настя.

— Ула-а-а, гулять! — и девчонки вприпрыжку побежали в свою комнату, мгновенно забыв, что их собирались лишить любимой игрушки.

Наконец дети были упакованы и нетерпеливо топтались у двери.

«Теперь коляску, авоськи, платок на голову, а еще деньги. Ну, конечно, как без них…»

Настя открыла жестяную коробку из-под печенья, куда муж складывал зарплату. В коробке тоскливо лежала последняя бледно-голубая бумажка.

Негусто, учитывая, что зарплата только через неделю. Хоть бы были требы, а то и с голоду околеть можно. Требы-то есть всегда, только бумажки от них не всегда попадают в эту коробочку. Муж часто тратит их на книги, а книги нынче дорогие. От голода не помрем, а вот сапоги Верке и себе только через неделю, и то неизвестно, хватит ли.

Настя представила, как коробка наполняется розовыми и голубыми бумажками и она идет покупать себе осенние ботинки на меху. Удобные и теплые, в которых не будут мерзнуть ноги, особенно пальцы — у нее всегда мерзнут пальцы. И Верочке сапожки, тоже удобные и теплые, на размер больше, чтобы с носочком и на два сезона. А Симе в утешение она купит тапочки в виде пушистых собачек.

«Ну о чем я думаю? Только о деньгах, как так можно? Прости, Господи. Надо бежать».

Дети в прихожей недовольно завозились, им становилось жарко. Сима запищала, стала жаловаться, что ее толкает Вера.

Наконец выкатились на улицу. Свежий прохладный ветер показался вначале даже приятным. Настя взяла курс на рынок. В соседний супермаркет она ходила крайне редко, по большой необходимости, когда идти на рынок не было ни времени, ни сил. Цены в супермаркете казались ей крайне высокими для их скромного семейного бюджета, поэтому прогулку с детьми почти всегда приходилось совмещать с походом за продуктами.

Вот за что любила Настя дачу — только там не надо было решать продовольственную проблему: этим всегда занимается свекровь. И, хотя со свекровью у Насти хронически сложные отношения, в этом деле она всегда помогала без малейших упреков в адрес невестки. Да еще муж. Он считает: когда семья живет на даче, провизию необходимо привозить. Поэтому выходные у мужа на даче всегда превращались в маленький праздник изобилия. В городе он напрочь забывал о выполнении семейной продовольственной программы и из еды приносил только то, что давали с кануна.

Канун в священнической семье — отдельная песня. Это булки, печенье, хлеб, иногда крупа с макаронами. Настя вспомнила, как прошлой весной Великим постом сидели они совсем без денег, занимать у соседей очень не хотелось, да и стеснялась Настя брать взаймы. После того как отдашь все долги, денег почти не остается, хоть опять в долг бери, поэтому Настя предпочитала потерпеть. Просить у своих родителей не могла, да и нечего просить у них. Отец — часовой мастер, мать — медсестра, и брат — нигде не работающий оболтус — сидит у них на шее. И вот прошлым постом, когда денег совсем не было, отец Сергий приносит с кануна макароны, подсолнечное масло и банку зеленого горошка — неслыханная редкость. Так и ужинали всей семьей в тот вечер — макароны с зеленым горошком, обильно приправленные подсолнечным маслом.

Приход, на котором после рукоположения стал служить отец Сергий, был большой, в старом спальном районе. Раньше это была дальняя окраина с садами и частными деревянными домиками, но город стер их с лица земли своими железобетонными лапами. Теперь это далеко не окраина, а, напротив, по современным московским меркам — почти центр. Храм Петра и Павла никогда не закрывался, даже в годы сильных гонений. Вокруг храма располагалось старое кладбище, где давно были запрещены новые погребения, хоронили лишь в уже имеющиеся могилы. Кладбище заросло огромными вековыми ясенями, которые печально скрипели во время непогоды, словно отпевая мертвецов, погребенных под их могучими корнями. За кладбищем начиналась череда однообразных серо-унылых девятиэтажек эпохи застоя, перемежавшихся типовыми садиками и школами.

Отца Сергия назначили четвертым священником, примерно через год в храм пришел еще один священник — пятый. Штат был полностью укомплектован пятью священниками и двумя дьяконами.

Первым был настоятель отец Вадим. Достаточно пожилой, но еще не старый. Очень плотный, с короткой, аккуратно подстриженной бородкой — какой-то серо-пегой, широким, лоснящимся, немного красноватым лицом и маленькими подвижными глазками. Отец Вадим отличался особой важностью, степенностью и постоянной напыщенной сердитостью. Хорошее настроение почти никогда на людях не показывал, да никто и не знал, бывал ли он когда — либо в хорошем настроении, так как веселым и смеющимся его никто не видел. Он был постоянно чем-то недоволен или раздражен. Служащие в храме его боялись, народ сторонился и тянулся к другим священникам. Впрочем, отец Вадим никогда не выходил на исповедь, поэтому с народом и не общался. Служил только по воскресным дням и в праздники, а все остальное время занимался административной работой, общался со священноначалием и спонсорами, контролировал старосту, финансовые дела, бухгалтерию и так далее. Когда он служил, на клиросе пел специальный наемный концертный хор, состоящий сплошь из оперных певцов. Отец Вадим обожал партесное пение. И особо умилялся, когда солистка меццо-сопрано, словно в экстазе, заливалась умопомрачительными трелями, а затем ей громогласно вторили басы и мощное восьмипудовое контральто. Проповеди произносил, только когда в храм приезжал архиерей или другое церковное начальство.

Двое его сыновей служили священниками на очень хороших приходах, третий заканчивал семинарию и был архиерейским иподьяконом, подавая тем самым огромные надежды. Поговаривали, что третий должен принять монашество, а там и до архиерейства недалеко будет.

Отец Вадим был особо любим и обласкан священноначалием, уважаем местными чиновниками из префектуры и даже из Думы. Его постоянно приглашали на званые приемы и праздничные обеды, банкеты с различными высокопоставленными лицами, просили сказать торжественное слово. Вот тогда отец Вадим и мог отличиться потрясающим красноречием. Открывался ли в районе новый садик, закладывался ли сквер или больница — всюду присутствовал отец Вадим, всегда рядом с префектом и главой управы. Так что дел у отца настоятеля было всегда много, и он был очень занят. Матушка отца Вадима появлялась на приходе только по большим праздникам, нарядная и надушенная, всегда стояла на специально отведенном для нее месте — на амвоне возле правого клироса. Ее тоже побаивались, и перед ней заискивали.

Второй священник, отец Василий, был лет на десять старше настоятеля. Вид имел несколько изможденный и постнический. Бороду и волосы никогда не стриг и, казалось, причесывался редко, отчего вид имел неопрятный. С прихожанами обходился строго, подолгу исповедовал, любил назначать епитимьи, но народ его любил в первую очередь за подвижничество, молитвенность и аскетизм. Мяса батюшка давно не вкушал, много лет назад наложил на себя монашеский пост, чем очень раздражал отца настоятеля, который считал подвижничество отца Василия показным и ненастоящим. На общих трапезах требовал от отца Василия вкушать то, что все едят, но отец Василий на требования настоятеля не реагировал и, съев какой-нибудь салатик, тихо удалялся в свою келию в приходском домике, сославшись на плохое самочувствие, и этим тоже раздражал настоятеля, который сознавал свое бессилие перед непокорностью отца Василия. В скоромные дни поварихи в трапезной старались тайком от настоятеля готовить батюшке Василию рыбу. Его очень любили и очень жалели.

Отца Василия жалели и потому, что жена его много лет тяжело психически болела. Дочери с родителями не общались, стыдясь своей сумасшедшей матери и всячески скрывая этот факт от своих мужей и их родни. Отец Василий безропотно нес сей тяжкий крест, ухаживал за невменяемой супругой, лишь периодически, в момент обострений, помещая ее в психиатрическую больницу. В остальное время, когда батюшка был занят на приходе, нанимал за немалые деньги сиделку, отдавая ей почти всю зарплату.

На себя денег практически не тратил, все только на умалишенную супругу. Много лет ходил в одном и том же потертом драповом пальто, старой вылинявшей рясе, стоптанных ботинках. Однажды прихожане подарили ему новые ботинки, он радовался, как ребенок. Старые немилосердно текли, и он подкладывал в них туалетную бумагу, чтобы не сильно мокли ноги. Весть о том, какую скорбь терпел отец Василий в дырявых ботинках и ни разу не пожаловался, разнеслась мгновенно по приходу как еще одно доказательство его подвижнической жизни. Другой раз после истории с ботинками прихожане подарили ему пальто, отец Василий очень благодарил и даже прослезился, но на следующий день в его новом пальто щеголял местный бомж Брошка, стоявший при храме на паперти. Прихожане пришли к батюшке с упреком:

— Что ж вы, батюшка, Ерошке-то пальто отдали?

— Ой, милые мои, простите меня, я посмотрел, а он, Ерошка-то, совсем раздетый, а у меня старое пальто еще хоть куда, почти новое и не холодное, вот я ему и отдал это. В Евангелии-то как сказано: имеющий две одежды отдай не имеющему.

После этого отца Василия еще больше зауважали, правда, тетушки, которые на пальто скидывались, все же обиделись.

Третьим священником был отец Григорий, сорока двух лет, очень многодетный. Казалось, количество его детей не поддавалось счету, супруга его рожала почти каждый год. Жил он за городом в покосившейся деревянной избушке с русской печкой — как в старину, водой в колодце и удобствами на улице. В Москву на службу ездил на электричке, вставая в половине четвертого утра. После службы спешно обедал и удалялся спать к себе в келию, прося алтарников разбудить его к вечерней службе. Отец Григорий казался хронически не выспавшимся, печальным и даже болезненным. Он был постоянно озабочен тем, как кормить семью. Часто просил настоятеля повысить ему жалованье, но настоятель на уговоры не поддавался, ссылаясь на то, что если одному повысить, то и всем повышать надобно, а у храма нет такой возможности. Правда, некоторые прихожане, зная его постоянную нужду, помогали. А отец Димитрий — пятый священник — отдавал свою зарплату втайне от всех, особенно от настоятеля. Служил отец Григорий медленно и долго, сокращений устава почти не допускал, за что и был нелюбим алтарниками, дьяконами и, особенно, настоятелем, который сокращения уважал. А выскочек типа отца Григория не поощрял. Но, несмотря на это, отец Григорий служить умел красиво, обладал потрясающим тенором, который особо ценили разбирающийся в музыке и опере отец Димитрий и многие прихожане — любители эстетики в богослужении. К слову сказать, отец Димитрий, выросший в профессиональной оперной семье, партесный хор отца Вадима не переносил, не стесняясь, говорил, что от такого пения у него начинаются изжога, кишечные колики, головные спазмы и усиление рвотного рефлекса. Такая откровенность сердила отца Вадима, но отец Димитрий продолжал подтрунивать над бедным настоятелем. Отец Димитрий слыл большим шутником, за что и был крайне нелюбим отцом настоятелем.

Четвертый священник — отец Сергий, Настин муж. Коренной москвич, единственный ребенок в семье, внук ныне покойного известного академика-математика. К вере пришел в зрелом возрасте, после армии, тогда же и крестился. Бросил физмат МГУ и под бурное негодование своих ученых родителей поступил в семинарию. По мнению родителей — босяцкое учебное заведение.

В отличие от музыкального отца Григория отец Сергий слуха не имел ни малейшего и, когда запевал, страшно фальшивил, так что отец Димитрий затыкал уши, а дьяконы ехидно посмеивались. От настоятеля держался на почтительном расстоянии и был с ним обходительно дипломатичным, за что отец Вадим считал его темной лошадкой.

Пятый и самый молодой священник — вечно веселый, беззаботный и безбородый отец Димитрий, тот самый, что отдавал свою зарплату отцу Григорию, в ней он не нуждался. Выходец из московской театральной богемы. Родители — оперные певцы с мировыми именами, жена-дочь крупного бизнесмена. Детьми обзавестись еще не успел, да и супруга, похоже, не особо торопилась. Отца Димитрия обсуждали всем приходом. Прихожане относились к нему снисходительно, как и он снисходительно относился к их грехам. Исповедь у него проходила молниеносно, и к нему шли те, кто не любил подолгу простаивать в очереди на исповедь, и те, кто не любил строгости, — у отца Димитрия все сходило с рук. Епитимий он никогда не давал. Служил также очень быстро, за что был особо почитаем некоторыми вечно спешащими алтарниками и певчими. Всегда был весел и даже покойников отпевал весело, незаметно утешая родственников проповедью о жизни будущего века. Походку имел летящую, полы его подрясника всегда развевались, и под ними обнаруживались очень модные брюки и очень дорогие ботинки. Впрочем, подрясник он одевал исключительно перед службой, а в остальное время его можно было принять не за священника, а за случайно заскочившего в храм стильного молодого человека. Некоторые тайно завидовали его благополучию, его красавице жене, одевавшейся в дорогих магазинах и гонявшей на автомобиле спортивного класса.

К тому же автомобили его жена меняла гораздо чаще, чем рожала матушка отца Григория.

Народу на рынке было мало, наверное, всех распугала погода. Торговки — украинки и молдаванки — скучали в своих ларьках, позевывая и зябко кутаясь в теплые пуховые платки. Продуктами Насте пришлось нагружаться по полной программе.

«Надо взять еще мяса, — подумала Настя. — У нас событие, приготовлю мужу вкусный ужин, прежде чем сообщить».

Три тяжелые сумки повисли на коляске. Коляска недовольно заскрипела.

— Симочка, пройдись ножками, а то нашей коляске очень тяжело все везти, — сказала Настя, ссаживая недовольную Симу, которая крайне не любила ходить ножками.

Симе было уже три года, но расставаться с коляской она не желала. Да и Насте было удобно с коляской, все из-за того же рынка.

«Скоро начнется токсикоз, недели через две, — погрузилась Настя в свои печальные думы. — Кто станет все это таскать? Дети, коляска, авоськи останутся при мне. Придется, преодолевая приступы тошноты, покупать продукты, готовить еду… А если опять повторится? Нет, не надо думать об этом. Отвлечься. Веру надо записать в дом детского творчества и на подготовку к школе. Надо зайти туда и узнать, какие есть кружки для ее возраста. Только не сегодня, с сумками это нереально».

— Вера, ты хочешь ходить на лепку или рисование?

— Хочу, а когда мы пойдем?

— Пока не знаю, надо все разузнать.

— Мама, достань мне птичку!

— Как я тебе ее достану? Она на проводах сидит.

— А может, она мертвая и ее можно достать.

— Если она сидит, значит, она живая и достать ее невозможно, — с улыбкой объясняла Настя.

Начал накрапывать холодный дождь — вначале мелкий и редкий, с каждой минутой становившийся все сильнее и сильнее.

— Девочки, идем быстрее, а то промокнем.

Вскоре Настя поняла, почему свекровь оставила свои сапоги. Старая кожа немилосердно, как губка, пропускала влагу. Ногам стало отвратительно сыро и холодно.

Еще простудиться не хватало! Опасно болеть на таких сроках беременности, да и таблетки нельзя принимать. Пришлось посадить Симу в коляску и увеличить темп. Теперь они почти бежали. Вера периодически хныкала, коляска жалобно попискивала и подозрительно прихрамывала на правый бок. Прогулка явно не удалась. В довершение всего, правда, почти у самого дома, у коляски отвалилось колесо.

«Не выдержала старуха такой жизни, — с отчаянием подумала Настя, — а ведь она еще так нужна, сумки сами не ходят».

Эта коляска, конечно, видала виды. Ее отдали прихожане еще для Веры, а до Веры на ней покатались два мальчика. И хотя коляска была очень добротная, итальянская, из дорогих, она была уже не в состоянии выдержать подобные муки.

Как добрались до дома, Настя не помнила. Дождь, ноющие дети, сломанная коляска, три тяжелые сумки, да еще беременность в придачу.

В квартиру не вошли, а ввалились в буквальном смысле слова.

Надо готовить обед, кормить детей, укладывать спать и самой прилечь, хотя бы на часик, — если получится, конечно. Да, и срочно в шерстяные носки, а то простуды не миновать. Настя почти падала от усталости.

Она блаженно прилегла, закрыла глаза, воспоминания унесли ее в уже, казалось, далекий май девяносто шестого года.

Май 1996 года. Алена была так весела, что Настя сразу поняла: она ничего не знает и ей, Насте, придется первой сказать подруге о том, что произошло. И, может быть, принять весь удар первого негодования на себя.

Она не знала, с чего начать и что в подобных случаях говорят. Не понимала, почему Андрей не сделал этого сам. Не знала и не понимала, а от Сергея, кстати, друга Андрея, она никаких внятных объяснений добиться не смогла. Какая дурацкая ситуация! Тем не менее Сергей сегодня уехал на его венчание. Настя с ним не поехала — это было бы подлостью по отношению к подруге, к тому же Настя знала, что именно сегодня возвращается Алена.

Что она должна сказать радостной и сияющей Алене, которая бросилась ее целовать? Алена, не волнуйся, но твой Андрей сегодня венчается? Смешно и глупо. Но Алена начала первая.

— Слушай, Насть, ты чего такая странная, как пришибленная? Что-нибудь случилось?

— Случилось, — Настя даже зажмурилась.

Надо сразу сказать, и дело с концом, подумала она. Но начала не сразу и издалека.

— Знаешь, что ни случается, все к лучшему и все по воле Божьей.

Алена опустилась на диван, мгновенно изменившись.

— Что-нибудь с Андреем? Да? Я права, ну говори же, не молчи.

— Да, с Андреем, он женится, — и Настя закрыла глаза, чтобы не видеть исказившееся лицо подруги.

— Как женится? — прошептала Алена. Лицо ее стало серым.

Настя думала, что такое бывает только в книгах. Ей казалось, что она во сне, надо только набраться сил и проснуться, стряхнуть с себя этот кошмар. Увидеть, что в комнате шторы с любимым рисунком, утренние солнечные зайчики на обоях. Но солнечных зайчиков не было, а была подруга, посеревшая и оцепеневшая, как от смертельной инъекции.

— Алена, Алена, очнись, скажи что-нибудь, не молчи, — Настя начала трясти ее за плечи.

— Какая я дура! — с нечеловеческим хрипом выдавила из себя Алена. — Какая дура!

Она схватила себя за волосы и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

— Какая дура, этого не может быть! Слышишь, Насть ка?! Этого не может быть! Скажи мне, что это вранье, что ты шутишь, скажи! Как это произошло? Как это он женится?

С Аленой начиналась истерика. Настя не на шутку испугалась. Она не знала, что в таких случаях говорить.

— Тебя долго не было, кажется, вы не общались, — начала, запинаясь, Настя, — я слышала, что ты вроде ему отказала. В общем его духовник благословил…

— Это все бред! Слышишь? Бред!!! — закричала Алена не своим голосом. Она стремительно вскочила, заметалась по комнате и выбежала из квартиры. Выбежала настолько быстро, что Настя опомниться не успела.

Это был необычайно жаркий для мая день. Один из тех дней, которые случаются поздней весной и напоминают лето. Люди еще одеты в плащи и куртки, которые от жары сбрасывают на руки. Во дворах зацветает сирень, а нахохлившиеся воробьи лениво греются на припекающем солнце.

Алена шла, не разбирая дороги. Улицы, переулки, дома, дворы и задворки — все смешалось в одном круговороте. Спешащие прохожие, мчащиеся машины, алкаши возле пивного ларька, дамы с собачками, солидные мужчины в иномарках, продавцы овощей с лотков и овощи на лотках — все это было как на другой планете, не здесь и не сейчас. Или Алена была на другой планете, а мир, ее окружавший, стал чужим и ушел в параллельное измерение.

Алена с трудом понимала, что с ней произошло и почему она бессмысленно бродит по улицам. Впрочем, она никуда и не шла. Ей уже некуда было идти. Всего несколько часов назад она строила планы и питала надежду на встречу с любимым. Она сотни раз прокручивала в голове эту встречу: как она приезжает к нему, как он рад ее приезду и как она говорит, что готова стать его женой, навсегда. Она приходит на ту самую семинарскую проходную, там сидит тот же паренек с истертым фолиантом в руках, те же красные кресла и тот же, не изменившийся Андрей, словно и не было разлуки. А впереди у них большое будущее. Они поженятся, и он рукоположится, как планировал. Она родит ему детей, и они будут вместе всегда и всю жизнь.

«Ямщик, не гони лошадей, мне некуда больше спешить», — кажется, это неслось из какого-то кафе, а теперь навязчиво крутилось в голове. — «Да, мне действительно некуда больше спешить, и жить мне больше незачем, он предал меня, он растоптал меня, меня больше нет».

В одном из кривых переулков она набрела на храм, кажется, он не так давно открылся, колокольня была в лесах, а главный купол уже блестел свежей позолотой. Алене захотелось зайти. Просто так. Может, помолиться, а может, и возопить к Богу о своей скорби. Ей казалось, что там, внутри, тишина и полумрак, тихо потрескивая, горят свечи, и старушка в белом платочке дремлет у свечного ящика. Алена встанет на колени у иконы Богородицы, поскорбит и ничего просить не будет, просто постоит.

Первое, что бросилось в глаза, — обилие света, исходившего от центрального паникадила. Алена сразу не поняла, что происходит: пение хора, скопление людей.

«Исаия ликуй, Дева име во чреве, и роди Сына Эммануила… Святии мученицы иже добре страдавша и венчавшеся…» — доносилось до нее.

Алена стояла ошеломленная, кружилась голова, в храме шло венчание. Пожилой священник в правой руке высоко держал крест, а левой рукой, связав руки брачующихся епитрахилью, вел их вокруг аналоя. Стройными голосами пел хор. Лицо невесты в обрамлении венка из белых цветов казалось строгим и сосредоточенным. В женихе Алена узнала Андрея.

Январь 1996 года. Андрей бросился поднимать рассыпавшиеся листки.

— Простите, я не заметила, — лепетало существо, — я сама подниму.

В коридоре царил полумрак, и ее лицо невозможно было рассмотреть. Белый платок сполз на плечи, несколько непослушных локонов падали на лицо, и она их сдувала и откидывала движением головы.

— Вы из регентской школы? — это был глупый вопрос, откуда ей еще быть. — Вас как зовут?

— Вероника, — робко пролепетало существо.

— Вы в смешанном хоре поете?

— Да, а я вас знаю, вы Андрей из четвертого класса, — она немного осмелела, растерянность ушла.

Непослушная прядь волос упала на лицо, она пальцами заложила ее за ухо и поправила сползший платок.

— Откуда вы меня знаете? — немного заискивая, спросил Андрей.

— Конечно, знаю, мы же в одном хоре поем. Вы не заметили? — она заметно повеселела и даже улыбнулась.

— Давайте на ты, — предложил Андрей.

— Давайте, то есть давай, — теперь она даже засмеялась, и на щеках появился еле заметный румянец.

— Давай прогуляемся после ужина, — предложил Андрей, почти не надеясь на положительный ответ.

— Да, после ужина, я на спевку опаздываю, тогда до вечера?

На спевку Вероника летела как на крыльях. Какое счастье, наконец он обратил на нее внимание. Вероника давно и безнадежно была влюблена в Андрея, который, как говорили у них на регентском, не замечал ее в упор. Встречи с ним в коридорах, в хоре и на спевках были для Вероники сущей мукой. Андрей ее не видел. Он почти всегда был весел. Легко общался с регентшами из их хора, шутил и смеялся с ними. Буднично бросал «привет», «пока». Вероника мечтала хотя бы об этом, но он ни разу с ней даже не поздоровался. А так хотелось, чтобы он и ей сказал «привет».

По природной своей робости она не могла первая с ним ни заговорить, ни даже поздороваться. На других ребят она и не смотрела. Сказывалось теткино монашеское воспитание: та всю жизнь учила ее, как надо блюсти себя, а не как общаться с молодыми людьми. И Вероника блюла, два года тайно наблюдая за Андреем и тайно по нему страдая. О том, что она влюблена, не знал никто, кроме лаврского духовника отца Ефрема, к которому Вероника и ходила изливать свою душу. Как-то отец Ефрем сказал ей: «А ты молись Преподобному Сергию, может, Господь вас и столкнет». Вот Ника и молилась, каждый день ходила на акафист к Преподобному.

Вероника бежала на спевку и думала, как точно выразился отец Ефрем — столкнет. Сегодня она с Андреем именно столкнулась, она восприняла это как предзнаменование, как воспринимают люди сбывшееся пророчество, вот почему она так растерялась и почти лишилась дара речи.

«Столкнет, — думала она, — надо же, столкнул!»

Вероника в одно мгновение забыла даже о том, что у Андрея есть невеста — и не чета ей. Статная, строгая, похожая на институтку из романа образованная москвичка, изысканно и со вкусом одетая. Невеста часто приезжала к нему. Вероника видела, как он сиял и расцветал при ее появлении, как нежно и трепетно брал за руку.

Она смотрела, как они вместе уходили гулять. Смотрела сквозь слезы и понимала, что ее любовь безнадежна. Он обязательно женится на ней, Вероника была уверена, что у них давно все решено и однажды она с горечью увидит сияющее обручальное кольцо на его пальце. Каждый раз, встречая Андрея в хоре, Вероника старалась взглянуть на его правую руку. Она испытывала облегчение, когда видела, что кольца нет, но оно все равно рано или поздно появится, в этом она была уверена. А потом будет рукоположение, его молодая жена будет стоять здесь же, в храме, а Андрея под руки проведут сквозь царские врата к престолу Божьему. Хор будет петь «аксиос, аксиос, аксиос». Прошедший царскими вратами, обратно не возвращается. Вероника придет на его рукоположение и будет тихо плакать где-нибудь в уголке и молить о нем Бога, навсегда прощаясь со своей тайной мечтой. А из алтаря он выйдет уже в подряснике и без обручального кольца, его жена подойдет к нему, и они пойдут вместе. Он, конечно, никогда не узнает о бедной Веронике, ее любви и пролитых слезах.

Вероника не была красавицей. Роста ниже среднего, даже маленького, полноватая. Из-за своего роста и фигуры она постоянно комплексовала. Ей казалось, что у нее очень короткие ноги, короткая шея, короткие пальцы на руках. На хоре, чтобы увидеть ноты, ей приходилось стоять всю службу на цыпочках. До полноты ей было еще далеко, она была просто пухлая — какой-то особой младенческой пухлостью, с белой молочной кожей.

Вероника относилась к типу тех женщин, которые в девичестве бывают приятно обаятельны и умилительны. Но, выходя замуж и рожая детей, обретают существенную полноту и обрюзглость тела. Это тип уютной домохозяйки, нежной и заботливой, которая ждет мужа, печет пироги, растит детей и не ищет в жизни ничего другого, видя в этом свое единственное предназначение. Она всю жизнь будет чтить мужа и благоговеть перед ним, ни разу и ни в чем не возразив ему. Она родит ему много детей, сама всех воспитает и не заметит, как станет бабушкой, плавно занявшись воспитанием уже внуков. На хвори и болезни она не будет обращать внимания, как никогда не будет обращать внимания и на свою внешность.

Выросла Вероника в далеком уральском городке без отца и матери, на попечении строгой тетки-монахини. Краснокомбинатск — так именовался городок — был рабочим поселком при комбинате «Красный фрезергцик». Скучным, серым и пыльным, застроенным панельными пятиэтажками (местное VIР-жилье) и длинными деревянными бараками, жители которых мечтали переселиться в VIР-квартал за выслугой лет. Все население городка в несколько смен работало на заводе, а в выходные беспробудно пило горькую. Примерно половину населения составляли татары, приехавшие на комбинат из соседних татарских деревень. Татары хотя и считали себя мусульманами, в питии от русских не отставали, а по некоторым позициям даже лидировали. Завод вытачивал какие-то скучные болванки для других заводов, грузил ими товарные эшелоны и с грохотом отправлял по железной дороге.

В городке, кроме завода, бараков и пятиэтажек, была одна достопримечательность — железная дорога. Тетка Вероникина тоже когда-то работала на сем замечательном предприятии бухгалтером, но потом решила принять монашеский постриг, уйти со светской работы и с мирской жизнью покончить. Она мечтала уехать в монастырь — в Киев или в Пюхтицы. В советское время монастырей было мало, и попасть туда было не очень просто. И вот, когда она уже получила все благословения ехать в Пюхтицы, оформила необходимые бумаги, появилась маленькая Вероника. Все планы разом рухнули. Теперь тетка мечтала вырастить Веронику и лишь тогда осуществить свою мечту. Она поселилась с Вероникой при храме в соседнем селе, в семи километрах от Краснокомбинатска.

Был у Вероники и дядя священник, живший и служивший в Москве. Судьба Вероникиной матери была трагична. Мать, как и дядя с тетей Зоей, происходили из очень религиозной патриархальной семьи со строжайшими нравами. Все были глубоко верующими, соблюдали посты и церковные уставы, несмотря на то что религия в стране гласно и негласно преследовалась и всячески притеснялась. А их младшая сестра Ольга не желала жить подобной жизнью.

«Не хочу быть верующей, — говорила Ольга. — Вы отсталые, сумасшедшие ханжи, не хочу походить на вас. Не буду фанатичкой и посмешищем, весь поселок над вами смеется, а вы ничего не видите».

Тетка же твердила: «Бог тебя накажет за такие слова, не хочешь ходить в церковь — не ходи, а богохульствовать не надо».

В семнадцать лет, едва окончив школу, Ольга забеременела от одного татарина, токаря с завода. Зоя, которая была старше Ольги на десять лет, страшно вознегодовала. К тому времени брат Кирилл уже покинул поселок в пользу Москвы. А следовательно, все попечение о сестре и ребенке должно было лечь на ее плечи. Татарин жениться не захотел, вернее, ему родня запретила. Как узнали, что от него русская забеременела, быстро забрали его в родную деревню и женили на ком положено. Тетка в эту деревню ездила, пыталась их усовестить, но вышел хозяин семьи и заявил: «А мы почем знаем, с кэм этот дэвыц еще спал».

Зоя уехала несолоно хлебавши, утешая себя тем, что и правильно, нечего с инородцами связываться, сами вырастим. Ольга родила девочку, маленькую и слабенькую, но материнские чувства в ней не проснулись. Бросив дочку на попечение сестры, она пошла в полный разнос. Никакие увещевания и призывы к совести не помогали. Все чаще ее видели в компаниях парней, которые пили, дрались, матерились и гоняли на мотоциклах. Так и погибла Ольга.

Поехала кататься на мотоцикле с очередным своим ухажером. В то воскресенье с утра вся компания пила. На заводе в пятницу выдали аванс, поэтому возлияния в тот день были особенно обильными. Был жаркий июнь, ребята сильно разгорячились и решили охладиться, съездить на речку искупаться. Ольга со своим возлюбленным до речки не доехала: на дороге шли ремонтные работы, и пьяный парень не заметил многотонный асфальтовый каток. Оба погибли на месте. Как выяснилось позже, парень ни тормозить, ни объехать каток даже не пытался.

После гибели Ольги тетка с Вероникой переехала в село, купив маленький домик возле храма. В поселке ей оставаться было невыносимо. Так и росла Вероника с младенчества при храме. Бывало, и спала в церкви: заиграется и заснет прямо под лавкой, а тетка ее потом ищет. Тетка пела на клиросе и прислуживала в алтаре. Пекла просфоры, убирала, шила и латала облачения, пряла домашние коврики батюшке под ноги и готовила трапезу. Все это вместе с ней делала и Вероника. На клиросе пела лет с шести и службу всю знала наизусть лет с девяти, по-славянски читать выучилась раньше, чем по-русски.

Зоя приняла монашеский постриг с мужским именем Николая. А как только Вероника окончила школу, ее дядя отец Кирилл похлопотал, чтобы сироту приняли в регентскую школу при Московской семинарии: если там жениха себе не найдет, то пойдет с теткой в монастырь, а если найдет, станет матушкой и с мужем уедет на приход. Как было решено, так и сделали.

Веронику определили в регентскую школу, а тетка Николая со спокойной душой стала собираться в монастырь.

Теткины опасения, что у девочки могут проснуться гены матери, не оправдались. Ника выросла тихой и послушной, никогда не перечила и к службе Божией имела огромное усердие. Как только Вероника поступила учиться, дом в селе тетка продала, деньги разделила на две части. Одну — взнос на монастырь, а другую положила на книжку Веронике на приданое. Возврата назад, в Краснокомбинатск, не было.

Обезумевшая Алена выбежала из храма.

«Это он, и он венчается. Этого не может быть, как я могла прийти в храм, где он…»

Алена бежала и сама с собой разговаривала. Прохожие оглядывались. Ей было все равно, что они думают и что говорят. Она их не видела, с размаху налетела на какую-то толстую тетку с пакетами, которая осыпала ее проклятиями и руганью. Кто-то бросил: «Сумасшедшая».

Наконец она устала и повалилась на лавочку в каком-то сквере.

«Надо вернуться и расстроить ему свадьбу, — подумала Алена и даже вскочила, но тут же в бессилии опустилась. — Я не помню, где этот храм, я далеко ушла».

Отчаяние и нечеловеческая злоба овладела ее душой.

«Жалко, что я не пришла на полчаса раньше, когда священник вопрошал у брачующихся, не обещался ли другой невесте. Я бы вышла и сказала, что обещался, что он лжец, вот я, другая невеста, мне обещался!»

Теперь в своем отчаянии Алена рассуждала так, как будто заранее знала, где и когда состоится венчание, как будто она специально шла именно в этот храм, чтобы расстроить свадьбу. Она пришла, и лишь некоторые обстоятельства помешали ей это сделать.

На миг она пришла в себя.

«Какую чушь я надумала! Венчание, расстройство. Бред, ничего я не сделала бы».

Алена вспомнила книгу святителя Николая Сербского о некой горбатой девушке по имени Юлия, которая была безобразна собой, но очень богата. И однажды к ней посватался молодой человек, но сделал он это не по любви, а дабы поправить свое материальное положение. И, когда он расплатился со своими долгами, а деньгами его щедро снабжала невеста, он бросил бедную горбатую Юлию и собрался жениться на другой. Юлия же пришла в ярость и негодование и решила застрелить своего бывшего жениха прямо в церкви во время венчания.

«Нет, это не про меня, — подумала Алена, — хотя его и надо было бы застрелить».

С этого момента она возненавидела его и себя. Рассудок ее вновь помрачился. Несмотря на жару, ее бил сильный озноб.

«Зачем Бог так поступил со мной? Почему Он это допустил? Господи! Я Тебя любила, я Тебе служила. А теперь я не хочу любить Тебя. Слышишь, Господи, или Ты глухой Бог?! Я не хочу любить Тебя. Ты несправедливый и жестокий Бог. И не желаю Тебе служить. Я забуду Тебя…»

Алена вскочила со скамейки и погрозила кулаком в небо. Там, в бледно-голубой вышине, скользили легкие быстрые стрижи, издавая характерный свист. Звуки большого города мерным гулом сливались со свистом птиц, создавая странную симфонию неба и земли. Солнечное марево плотной пеленой выстилало половину неба и слепило глаза, стрижей становилось все больше и больше.

Только Бога там не было. Там была равнодушная высота и носившиеся в ней птицы, которым не было дела до большого города, шумевшего внизу, и не было дела до девушки, грозившей в небо кулаком.

Рука Алены опустилась, глаза до слез резало от яркого света. Алена вспомнила, как когда-то в детстве, в далеком, далеком детстве, летом в деревне, бабушка сказала, что если она будет себя плохо вести, то Боженька ее накажет.

— А я его не вижу, — возразила Алена бабушке.

— Его видят только хорошие девочки, — нашлась бабушка.

Алену так поразили эти слова, что она, выйдя из дома, до боли в глазах всматривалась в небо. Но кроме стрижей, паривших в бесконечных голубых далях, она так ничего и не увидела. Она хотела увидеть Бога.

«Наверное, я плохая», — решила Алена, не смея усомниться в словах бабушки.

Потом Алена спросила у мамы, видит ли она Бога. Мама сказала, что Бога никто не видит, потому что Его выдумали люди. В древности они боялись грозы и других природных явлений, поэтому и вынуждены были Его придумать.

— Почему же бабушка говорит, что Он есть?

— Потому что бабушка старенькая, а многие старые люди в Него верят, — ответила мама.

— А почему именно старые в Него верят? — не унималась Алена.

— Потому что раньше всех воспитывали в вере в Бога. Раньше наука не была развита, и люди верили в Бога.

Больше Алена не спрашивала свою маму о Боге и не верила бабушке, потому что она старенькая, а старые люди часто верят в Бога от старости.

Алена прошла по Варварке, мимо храма Василия Блаженного и оказалась у Большого Каменного моста. Она знала, что хочет сделать, но у самого моста остановилась в нерешительности. С минуту постояв, повернула было назад. Прохожих не было. Непривычно пустынно, только кучка пестрых туристов фотографировались вдали у Васильевского спуска.

Тихий вечер и мерный гул вечного города. Неугомонные стрижи все еще парили в порозовевшем от наступившего заката небе. Алена их возненавидела — наверное, за их любовь к жизни и близость к небу. Зной постепенно отступал, от раскаленного за день асфальта поднимались струи теплого, пропахшего городом воздуха.

«Делай, что делаешь!» — услышала Алена вкрадчивый голос позади себя и вздрогнула от неожиданности, но поблизости никого не было.

Она хотела уйти, ей казалось, что мост ожил и разговаривает с ней, обдавая ее своим тяжелым дыханием.

«Сделай, что задумала!» — повторилось более настойчиво.

Мост, словно магнит, тянул ее к себе. Алена уже не в силах была сопротивляться этому настойчивому зову.

«Выйду на середину, нагнусь — и все. Это не страшно. Это высоко, удар о воду будет достаточно сильным, чтобы мгновенно потерять сознание и утонуть».

Алена не заметила, как оказалась на середине моста. Она стояла, перегнувшись через чугунные перила, глядя в мутную воду Москвы-реки. Дыхание сдавило болью. Зажмурилась. Еще одно движение… где-то внизу послышались звуки парохода и музыка.

«Надо переждать, пусть он проплывет».

Музыка нарастала, вскоре показался нос парохода. На палубе шумно веселились, смеялись и танцевали нарядные люди, динамики истошно вопили: «На пароходе музыка играет, а я стою, стою на берегу-у».

Судно плавно удалилось, оставив после себя несколько пустых бутылок, мерно покачивавшихся на встревоженных волнах. Вновь воцарилась тишина.

«Ну же, ну, смелее», — повторил знакомый цепкий голос.

«Надо написать записку».

Алена трясущимися руками достала из сумочки ручку, вырвала из записной книжки листок и неровно нацарапала: «В смерти моей прошу винить Андрея Подольского».

Она свернула бумажку в трубочку и засунула ее в стык между перилами. Перегнулась, еще один маленький толчок — и она камнем ринется навстречу темной речной воде. Это будет конец, она так решила, она отомстит ему, и он будет всю жизнь мучиться и страдать от своего предательства и своей подлости…

— Сегодня необыкновенно теплый вечер, не правда ли, сударыня? — вдруг раздался приятный баритон у нее за спиной.

Алена от неожиданности вскрикнула, повернулась и прижалась спиной к чугунному бордюру. Обладателем приятного баритона оказался старик в светлом полотняном, немного примятом костюме, какие носили русские интеллигенты веке в девятнадцатом. Старомодные парусиновые туфли, абсолютно седые волосы и белая, аккуратно подстриженная бородка. Взгляд его был строг и одновременно добр. В руке он держал длинную трость с круглым блестящим набалдашником. Такие трости бывают разве что у архиереев. Да, это была настоящая архиерейская трость.

— Простите, я, кажется, вас напугал? Очень приятный, по-летнему теплый вечер сегодня. Честь имею.

Старик поклонился и медленно зашагал в сторону Васильевского спуска.

Алена бросилась бежать к Замоскворечью. Через несколько мгновений остановилась и оглянулась — на мосту никого не было.

Осень 1986 года. Люба Подольская возвращалась в родную станицу из Ставрополя на рейсовом автобусе, слезы обильно текли у нее по щекам, она украдкой смахивала их платком, отвернувшись к окну и делая вид, что рассматривает окрестности.

Была ранняя южная осень, сухая и ветреная. Солнце уже не было таким знойным, как летом. Поля почти все убрали, и лишь сухие черные головки подсолнечника понуро ждали своей очереди. От длительных суховеев листва на деревьях не желтела, а сразу начинала подсыхать.

Старенький «ЛиАЗик» прыгал по кочкам, каждый толчок отдавался у Любы глухой болью в спине и пояснице. Она ехала из краевого онкодиспансера, где всего несколько часов назад врачи вынесли ей окончательный вердикт, равносильный смертному приговору. Они не стали ничего скрывать, наверное, если бы у нее были взрослые родственники, ей и не сказали бы о ее безнадежном положении, а так, что называется, чего греха таить…

Люба плакала не о себе, а о тринадцатилетнем сыне, которому суждено было остаться сиротой.

Она вспоминала, как однажды возвращалась этим же автобусом тринадцать лет назад из краевой женской консультации и как радовалась и ликовала ее душа. Она была беременна своим долгожданным. Теперь же незаметно подобравшаяся смерть должна отнять ее у сына.

Слишком поздно она обратилась к врачам. Все думала, что боли в позвоночнике — от длительного сидения за швейной машинкой. Но эти боли были уже признаком метастазов. Болезнь проявлялась только утомляемостью, плохим аппетитом да холодным потом по утрам. Ну какой нормальный человек обратит внимание на подобные пустяки? Кому придет в голову, что это смертельная гадина поселилась в организме и медленно его убивает? Опухоль оказалась неоперабельной, множественные метастазы в позвоночнике и легких. Смерть неминуема, даже если пройти курс лучевой и химиотерапии, — таков был вывод врачей. Промучившись на химии и под рентгеном, можно продлить себе жизнь всего на несколько месяцев и умереть, когда сыну едва исполнится четырнадцать лет.

«Какой в этом смысл, — рассуждала Люба, — это ничего не меняет, это только усложнит жизнь ей и сыну. Ему придется мотаться между школой и больницей. А ведь сын только перешел в седьмой класс. Как понесет ребенок все это бремя? Пусть уж лучше она доживет с ним оставшиеся ей месяцы и умрет дома, а не на казенной койке краевого онкодиспансера».

Как сказать сыну Андрею о своей болезни, она не знала. Приехав домой, Люба достала из шифоньера ткань, белый китайский шелк сказочной красоты. Этот шелк она купила по огромному блату почти тридцать лет назад в Москве. Долгие годы берегла его на свадьбу, мечтая сшить подвенечное платье.

Люба была швеей, специализировалась по пошиву свадебных нарядов. Свадебные платья шили многие портнихи, но Люба была редкостной мастерицей, обладала тем тонким чутьем, которое помогало ей из любой, даже самой неказистой невесты сделать прекрасную принцессу. Несмотря на то, что брала она за свою работу недешево, особенно после рождения сына, будущие невесты приезжали к ней со всей округи. Теперь из свадебного шелка ей предстояло сшить себе погребальный саван.

Всю жизнь Люба провела за швейной машинкой. Окончила швейное училище, потом работала в ателье, брала заказы на дом, работая день и ночь, размышляла о своем скромном женском счастье. Каждый раз, обслуживая очередную невесту, мечтала Люба сшить и свое собственное свадебное платье. Для этого и берегла драгоценный материал. Но шли годы, свадьбы проходили мимо, Люба тихо старела под мерный стук своей машинки, а любимого мужчины, которого она ждала, все не было. В тридцать лет Люба с ужасом обнаружила у себя первые седые волосы и первые морщины вокруг глаз.

Прошло еще пять лет, и Люба уже шила платья дочерям своих первых клиенток. Вот так и стала бабушкой, думала она. Схоронила маму и осталась совсем одна на белом свете. Любе стало страшно. Страшно оттого, что одинокая старость уже не за горами и скоро некому будет подать стакан воды. И Люба решила родить для себя.

Для этого по совету своей знакомой взяла путевку на двадцать один день в Кисловодский дом отдыха. 'Гам ходила на танцы и вечера для тех, кому за… Присматривалась к разношерстной скучающей курортной публике. Но ЕГО все не было. Люба даже начала сомневаться в успехе своей затеи.

Если не сейчас, то никогда, тридцать седьмой год как-никак, думала Люба. И когда она было совсем разочаровалась и решила, что не судьба, ОН появился: красивый и статный, похожий на голливудскую звезду. Он сам пригласил ее на танец, потом еще и еще. Они гуляли по аллеям, ездили в горы и по лермонтовским местам, а потом случилось то, для чего Люба сюда приехала. Для Любиной затеи он подходил на все сто: не пьет, не курит, занимается спортом, якобы разведен, но имеет двоих детей. Это значит, что он не бесплодный, не импотент, не извращенец. Другое Любу и не интересовало.

Закрутился бурный курортный роман, но Люба даже влюбиться в него не догадалась. Она думала только об одном: забеременеть, обязательно забеременеть. И когда он деликатно предложил ей предохраняться, она с возмущением это отвергла. Оставшиеся две недели пролетели как один день. Вернувшись домой, Люба с ужасом ждала, что беременность не подтвердится. Она боялась радоваться, боялась ходить и дышать. Когда через месяц ее уже серьезно тошнило, она была вся — счастье, воспринимая женские скорби как самое лучшее, что могло случиться в ее жизни. Весной она родила сына Андрея. Отчество дала ему в честь своего отца — Павлович. В графе «отец» у Андрея стоял прочерк, впрочем, как у тысяч таких же советских детей матерей-одиночек. Когда маленький Андрей спросил у мамы, где его папа, Люба ответила честно: папы, сынок, у тебя нет, у тебя есть только мама. Она не стала рассказывать сыну глупости о погибшем во льдах летчике или о доблестном милиционере, павшем от бандитской пули.

«Есть дети, которые имеют и маму, и папу, а есть дети, у которых только мама».

«Мама, а есть дети, у которых только папа?»

«Есть и такие дети», — ответила Люба. На этом вопрос о папе для Андрея был закрыт, и эта тема мальчика больше не интересовала.

Лишь на смертном одре Люба пожалела, что ничего не знает об отце Андрея. Она даже имя его точно не запомнила: то ли Родион, то ли Ричард, да и вряд ли он называл свое настоящее имя. Правда, осталась одна фотография, случайно сделанная на прогулке в окрестностях Кисловодска.

Тогда на пустой аллее к ним буквально пристал уличный фотограф, умолявший сделать снимочек. Ричард категорически отказывался, но Люба поддалась и согласилась сфотографироваться. Когда она забирала фотографии, уже перед самым отъездом, фотограф рассыпался в комплиментах, говоря, что они очень красивая пара. Люба улыбнулась и, прижав к себе фотографии, быстро вышла на улицу. Больше она никогда не видела ни Ричарда, ни фотографа, да и в Кисловодск не случилось съездить. Кто он и откуда, этот Ричард, она не знала, а значит, и Андрей никогда об этом не узнает.

Умерла Люба в середине декабря. На похороны съехалось очень много народа. Был ужасный промозглый ветреный день, с утра шел проливной дождь, часто сменявшийся обильным мокрым снегом. Дороги развезло, и на кладбище грязь была непролазная.

На юге принято хоронить на следующий день после смерти. Покойников редко везут в храм — священника приглашают домой. Местный батюшка отпел Любу дома, а потом, несмотря на погоду, отправился и на кладбище. В могиле стояла вода, и это очень встревожило и без того потрясенного Андрея. Он не давал опускать чуда гроб, обхватил его своими руками и долго беззвучно трясся, только батюшка смог его уговорить отпустить I роб. Батюшка пригласил Андрея к себе, а потом, чтобы мальчика не забрали в детский дом, мать отца Леонтия оформила над ним опекунство. По тем временам служителю культа усыновить или оформить опекунство над ребенком было невозможно. Но матери священника, как герою труда и фронтовичке, это сделать разрешили.

Так и остался Андрей у местного священника, пока к ним в станицу однажды не приехал на престольный праздник архиерей, епископ Серафим. Владыке очень понравился красивый благоговейный юноша, прекрасно певший и знавший церковный устав. Времена шли самые что ни на есть перестроечные, тем не менее хорошие иподьяконы всегда были редкостью. Вот и забрал владыка Андрея к себе в иподьяконы, уговорил отца Леонтия, расписав сказочные перспективы в архиерейском доме. Священник не мог препятствовать воле епископа и не без сожаления отпустил своего подопечного. Епископ Серафим стал со временем для Андрея и отцом, и духовником.

Через несколько лет владыка, уже будучи правящим архиепископом, отправил Андрея в семинарию в надежде вернуть его уже в сане священном и сделать своей правой рукой.

Они встретились после ужина, как и договаривались.

К вечеру снегопад прекратился. Стояла удивительная снежная тишина.

Лавра закрылась для посетителей, было безлюдно. За день намело огромные сугробы, деревья клонились под тяжестью серебристых снеговых шапок, напоминая причудливых чудовищ из сказочного мира. Расчищенные дорожки освещались желтым светом фонарей под старину. На Лаврской колокольне тихую мелодию проиграли старые часы, и опять все замерло, только тихо скрипел под ногами мягкий снег.

Андрей не понимал, что делает рядом с ним эта маленькая девушка в белом пуховом платке и зачем он пригласил ее на прогулку. Он думал, что это наваждение. Ему было совестно, словно он изменил Алене, казалось, что завтра она приедет и все встанет на свои места. Он возьмет ее за руку, и они пойдут бродить по заснеженным улицам Сергиевого Посада. Ему начинало казаться, что и не было вовсе сегодняшнего тяжелого разговора, что это был странный сон или видение. Но реальность пересилила, рядом с Андреем шла совсем чужая девушка, почти на голову ниже Алены.

Она странно смущалась и смотрела себе под ноги. Он не решался взять ее за руку, она была чужая и непривычная. Андрей хотел распрощаться с ней прямо сейчас и больше не встречаться, никогда. Не замечать ее, как и раньше не замечал. Надо ждать Аленку, она приедет, и все будет по-прежнему. И если вдруг Алена откажет ему, то принять монашество. Сразу же подать прошение на постриг. Андрей понимал, что монашество надо принимать по призванию, а не потому, что невеста отказала. Но, может быть, отказ невесты — это знак от Господа, что Он не благословляет его на брак, а призывает на путь иночества.

Два года назад он впервые сделал Алене предложение, но ответ так и не получил. Вначале она говорила, что надо закончить институт. Когда она его закончила, Андрей почти при каждой их встрече делал предложение, но так ничего и не добился.

Его скорбные мысли прервал голос Вероники.

— Как красиво, правда? Знаешь, а мне эта красота Нарнию напоминает, мою любимую сказку.

— Что это за сказка?

— Ты не читал Льюиса? У него есть целая серия сказок — «Хроники Нарнии» называется, мне эту книгу мой дядя отец Кирилл подарил. Так я ее три раза читала. Там тоже такая же зима была, и фонарь там был такой, как этот.

Она подошла к одному из фонарей и провела рукой в пушистой шерстяной варежке по чугунному столбу. Потом сняла варежки и, зачерпнув немного снега руками, в задумчивости смотрела, как он тает на теплых пальцах. Андрей заметил, что варежки у нее на веревочках, как у маленького ребенка, его это рассмешило. И вообще она казалась ему ребенком, за которым нужно смотреть и ухаживать.

«Какая она смешная, — подумал Андрей, — варежки на веревках, пальто, как из детства, с капюшоном и меховой оторочкой, пуховый платок, и сказки она читает».

Глядя на нее, он забыл, что минуту назад думал о монашестве и об Алене.

С этого момента все изменилось, они стали встречаться. Андрей воспринимал ее как маленькую девочку, о которой надо заботиться. Когда-то в детстве он мечтал иметь младшую сестричку, которую будет за руку водить из детского сада. А сестричка будет прыгать и смеяться, и варежки у нее будут на веревочках, чтобы не терялись.

Тогда, в детстве, в родной станице у него был друг Мишка, а у Мишки младшая сестренка Нинка. Мать у Мишки и Нинки работала сутками в местной больнице, и им приходилось забирать девочку из садика. Зимой они сажали ее на санки и везли к речке кататься на горках, а Нинка хохотала и падала прямо в снег. Мишка злился и усаживал сестру на санки, но, проехав несколько метров, она опять со смехом валилась в сугроб. Андрей представлял, что Нинка — его сестра. Ему так хотелось, чтобы эта девочка с пухлыми румяными младенческими щечками и шаловливыми глазами была его сестрой. Андрей не понимал, почему Мишка злится, почему не хочет играть с ней и водить ее в сад.

Однажды они с Мишкой катались на кругом склоне их речки. Склон заканчивался обрывчиком, под которым стояла большая илистая лужа. Зимы на Ставрополье мягкие, и лужа эта почти никогда не замерзала. Чтобы не улететь с обрыва в лужу, надо было вовремя затормозить, а так как друзья очень увлеклись, в один прекрасный момент они со всего размаху шмякнулись в жидкую грязь, испачкав свои школьные драповые пальто. Нинка, наблюдавшая за всем этим с вершины склона, хохотала до слез. Испорченные пальто вычистить своими силами было совершенно невозможно, и Мишке дома грозила капитальная порка. Когда Мишкина мать уже взялась за ремень, Нинка неожиданно взяла вину на себя, сказав, что это она падала со склона, а брат, спасая ее, не удержался и рухнул в «муляку». Порка миновала, а Мишка с того времени сестру очень полюбил.

Через пару лет после того случая они уехали из станицы куда-то за Минеральные Воды. Мать Мишки и Нинки вышла замуж. Знойным июльским полднем их всех увез усатый дядя на серой «Волге». Нинка махала Андрею ручкой с заднего сиденья, пока машина не скрылась за поворотом, оставив после себя клубы дорожной пыли. В этой пыли растворилась его мечта о сестре, и это была первая потеря в жизни Андрея — он потерял свою названную сестру. Андрей убежал на речку и долго сидел там, в камышах, смотрел на неподвижную воду, смахивая выступавшие слезы. Он еще не знал, что через два года потеряет самого близкого человека — свою мать.

Теперь он не смотрел на Веронику, и ему казалось, что это та самая Нинка — немного повзрослевшая сестра из его далекой детской мечты. Он и воспринимал Веронику не более как сестру, которой ему всегда так не хватало.

Андрей каждый день мучительно вспоминал свою несостоявшуюся невесту, каждый день надеялся и ждал. Ждал, что она приедет и они поженятся. Но главная мука будет впереди — когда он окончательно поймет, что навсегда потерял свою любимую. И это станет третьей потерей в его жизни. А пока он гулял с Вероникой и вглядывался в силуэты похожих на Алену девушек, надеясь, что это она. Что она вернулась.

Потянулись однообразные дни. Сутки напролет Алена проводила у себя в комнате в полном одиночестве. Часто вспоминала свою историю с Русланом, тогда ничто не предвещало беды, что с ней приключилась.

— Я понимаю, что ты не готова сейчас дать мне ответ, поэтому и не тороплю тебя. К тому же я уезжаю в командировку на две недели, у тебя будет достаточно времени все обдумать. Я тебя не хочу ни к чему принуждать, это очень серьезное решение, которое принимать только тебе самой.

Они молча вышли из ресторана. Зазвучала сигнализация на его машине. Руслан поцеловал Алену в щеку как-то буднично и даже холодно, от этого поцелуя у Алены сжалось сердце, и знакомая тупая, гнетущая боль прошла сквозь душу. Он сел в машину, махнул ей рукой, бросив привычное «пока».

Алена стояла, окаменев, и смотрела, как его серебристая низенькая BMW, словно паря над дорогой, быстро скрылась за поворотом. Неужели она снова должна потерять любимого человека? Она не хочет никого другого, она любит только его!

Однажды она уже теряла. Андрея. Несколько мучительных лет пыталась его забыть, вырвать из своего сердца, растоптать и стереть память о нем. Но воспоминания и любовь возвращались, как возвращается бумеранг, и приносили новые страдания и боль. Она пыталась узнавать о нем у отца Сергия. Андрей жил на родине, в Ставропольском крае, у него рождались дети, больше ничего узнать не удалось. Она забывалась на работе, постоянные поездки несколько отвлекали, но ненадолго. Наступал вечер, потом ночь, и снова приходили воспоминания, а с ними — горе, обида, зло, досада и ненависть.

Однажды, выйдя из больницы, где она лечилась от депрессии, Алена порвала все фотографии Андрея, собрала их в конверт, купила билет на прогулочный теплоход по Москве-реке и развеяла белые клочки над мутными водами реки. Они долго качались на волнах, привлекая внимание любопытных чаек. А пароход уносил ее, как тогда казалось, в новую жизнь — без Андрея. Алена сделала так, потому что боялась этих волн, которые недавно чуть было не затащили ее в свою бездну, теперь этой бездне она попыталась отдать того, кого любила, как дань, как заместительную жертву. Не помогло. Фотографии уничтожены, но образ его остался в глубинах ее сердца, не давая покоя.

С появлением Руслана он пропал, как пропадает пятно под действием отбеливателя, как рассеивается дым от ветра и как уходит туман от солнечного света. Алена поняла, что никого и никогда так не любила, как Руслана. Все чувства к Андрею оказались жалки, смешны и ничтожны. Алена радостно осознала, что впервые за эти годы не чувствует привычной боли, она освободилась от нее, словно приняла анальгетик, боли не было. Она освободилась от этого гнета тогда, в лесу. Это был самый прекрасный и красивый момент их отношений с Русланом.

Это было поздней осенью, вот-вот должен был выпасть снег. Они мчались на его машине куда глаза глядят, далеко, за сто километров от Москвы. Была ночь, очень черная ночь — из тех черных и непроглядных ночей, которые бывают только поздней осенью перед снегом. Густая, почти осязаемая мгла окутывала голые безмолвные леса и узкую ленту шоссе. Мощный голубоватый свет фар словно отвоевывал куски застывшего в ожидании леса.

Внезапно Руслан остановил машину и выключил свет, воцарились полная темнота и глухая тишина. Никогда ничего подобного Алена не испытывала. Тогда он впервые поцеловал ее, поцеловал сильно и страстно, обнял и прошептал: «Родная моя». Алена готова была ему отдаться всем телом, всей душой. Она думала, что все случится прямо там, в тесном салоне его спортивного автомобиля. В тот момент она и полюбила его, до беспамятства и безумства.

Руслан не воспользовался ее желанием. Он так же внезапно включил свет, завел двигатель и, сорвав машину с места, понесся еще быстрее, казалось, что они летят с бешеной скоростью. Алена была счастлива, она ликовала, она никогда не испытывала такой сильной радости. Она не заметила, как машина буквально внесла их в спящую Москву, окутанную толстым слоем желтовато-оранжевого света ночных фонарей.

И теперь, когда она обрела наконец настоящее счастье, почувствовала, что любит и любима, она должна это все потерять?! Вторую потерю пережить будет невозможно.

С этой встречи Алена уезжала с самыми тяжелыми чувствами. Ощущение безграничного счастья было столь коротким, что она уже сомневалась, а было ли оно. Теперь она стояла на распутье. Вернее, ее поставили на это распутье, и поставил не кто-нибудь, а любимый человек.

Алена села в машину и задумалась: «Вот тебе и выбор, как в сказке: направо пойдешь — коня потеряешь, только у меня не конь, налево — жизнь. Кажется, у меня начинается бред. Я бы много отдала, лишь бы найти правильное решение в создавшейся ситуации».

Алена вдруг вспомнила эпизод из институтского прошлого. Была у них в группе девочка Катя Логинова. У Кати, как тогда выражались, имелся парень — Ильдар, татарин по национальности. Он часто встречал ее после института и увозил на собственной машине, тогда как все остальные плелись в сторону автобусной остановки. Девчонки про него были немало наслышаны, но познакомились ближе на дне рождения Кати — на последнем дне рождения. Через месяц Катю убили — задушили при загадочных обстоятельствах в собственной квартире. Эта новость тогда потрясла весь институт.

Шла зимняя сессия, сдавали последние экзамены перед уходом на диплом. В тот день Катя не пришла на экзамен. После сдачи вся группа по традиции сидела в аудитории и ждала результатов. Время шло, народ скучал, некоторые начали шутить, что оценочная комиссия заснула или пьет тормозную жидкость вместо чая, как вдруг вошла замдекана, прозванная Фиолетовой за одноименный цвет лица — под цвет ее волос, и сообщила, что Катя трагически погибла и что все должны оставаться на местах, так как с группой будет беседовать человек из следственных органов. Оценки не объявляли, а просто внесли список, но он уже никого не интересовал.

Приехал человек из следственных органов, долго задавал унылые, однообразные вопросы типа «с кем дружила, с кем ругалась, что подозрительного было накануне». Девчонки выложили следователю про Ильдара, нашлись и свидетели, сообщившие, что Катя накануне сильно поссорилась со своим другом. Из института уехали поздно, по темноте и морозу.

Через пару дней стало известно, что Ильдара арестовали по подозрению в убийстве. Но еще через два дня, как раз ко дню похорон, его благополучно выпустили. У Ильдара было железное алиби: сразу после ссоры с Катей он завалился на тусовку к своим друзьям, напился там вдрызг и проспал всю ночь напролет прямо за столом на глазах как минимум десяти свидетелей. Следствие зашло в тупик.

Тогда, на дне рождения, все веселились и много пили. Катя собрала почти всю свою группу, был, конечно, и Ильдар, который оказался очень эрудированным, остроумным, веселым, да еще, что немаловажно, и при деньгах. Некоторые девчонки даже завидовали Кате.

Поскольку тогда пили шампанское и коньяк одновременно, все гости очень быстро опьянели и здорово развеселились. Вначале хохотали по разным пустякам, затем разговор зашел о более серьезных вещах. Начали спорить о религиях: все ли из них ведут к одной вершине и какая из них более правдивая.

В разгар спора Ильдар заявил:

— А я мусульманин!

— Какой же ты мусульманин, если пьешь, — заметил кто-то.

— И свинину ешь, — добавил другой, глядя, как Ильдар с аппетитом отправляет в рот очередной кусок буженины.

— А я пьющий мусульманин, — нашелся Ильдар.

— А почему ты мусульманин? — спросила Алена.

— Потому что я татарин и предки у меня все мусульмане, — ответил Ильдар.

Потом зашел спор о национальной принадлежности религии. Почти вся публика пришла к выводу, что религия зависит от национальности и что человек должен исповедовать веру своего народа.

С этим не согласились Алена и Настя, и спор пошел бы по новому витку, но вмешалась виновница торжества Катя.

— Как известно, — произнесла она, — если хотите, чтобы все перессорились, заведите разговор о вере. Не важно, кто во что верит, важно, что каждый при этом оказывается прав. А существование Бога еще никто не доказал.

Алена с Настей с этим опять категорически не согласились, но ради хозяйки торжества промолчали. Остальная публика дружно поддержала хозяйку, и разговор снова приобрел непринужденный характер.

В день похорон вся группа приехала на отпевание в церковь на Митинском кладбище. Алена с Настей немного опоздали и подъехали позже других. Был ослепительно яркий и пронизывающе морозный день с темно-синим небом и радужным, сверкающим, громко хрустящим снегом.

Возле серого угрюмого здания церкви, больше похожего не на храм, а на офис бюро ритуальных услуг, стоял замерзший и осунувшийся Ильдар. С красными заплаканными глазами, синюшными губами и огромным букетом неестественно ярких, кроваво-алых роз, завернутых от мороза в прозрачную, застывшую, как лед, бумагу.

— Ты почему не заходишь? — спросила Настя.

— Я не могу заходить в православную церковь, я мусульманин.

— Она была твоей невестой. Пойдем, помолишься, некрещеные могут заходить, — добавила Алена.

— Нет, я не могу, я мусульманин, мне нельзя молиться в христианском храме. Возьмите цветы и деньги, помолитесь за нее и свечки поставьте, она же была православной, — и он трясущимися окоченевшими руками полез в карман за деньгами.

— Не надо денег, мы и так за нее помолимся, — ответила Настя.

«Какая она православная, — подумала Алена, заходя в полутемный притвор церкви. — Ильдар, наверное, не знает, что она два аборта сделала, не уверена была, что это от него беременности. Впрочем, зря я теперь так о ней. Упокой Господи ее душу».

Теперь, сидя в машине, Алена достала маленький изящный мобильник — подарок Руслана, набрала Настин номер. Трубку не брали.

«Эта Настя так и не обзавелась нормальным телефоном, клуша, никогда ей не дозвонишься. Надо ей трубку подарить».

Алена начала злиться. Через минуту набрала номер еще раз, долго не подходили, пока наконец она не услышала запыхавшийся голос Насти.

— Где ты ходишь? — почти заорала Алена. — Заведи наконец себе мобильный, не дозвониться до тебя.

— Мы гуляли, только вошли. Ты хочешь приехать? Приезжай, мы дома, больше никуда не пойдем.

— Подруга, ты понимаешь меня без слов, конечно, я хочу приехать. Жди.

Алена повернула к Ленинградскому проспекту, но минут через десять уперлась в плотный хвост еле ползущей пробки. Это обстоятельство еще больше заставило ее нервничать. Машины почти стояли, вхолостую тарахтя движками и извергая в воздух невыносимую вонь. Водители соседних авто лениво покуривали, крутили радиоприемники, разговаривали по мобильным, равнодушно поглядывая по сторонам.

Наконец пробка немного сдвинулась, Алена успела быстро перестроиться в небольшой просвет, образовавшийся в соседнем ряду, нагло подрезав при этом «помеху справа» в виде дряхлого, перекошенного «Опеля» цвета детской неожиданности, целившегося в ту же дырку. Рассерженный «Опель» истерично за сигналил и заморгал фарами.

Алена посмотрела на него в зеркало заднего вида и сквозь зубы произнесла: «Да пошел ты, переживешь». Она была так зла, что хотела показать ему средний палец, но вовремя сдержалась. «Опель» не успокоился и, улучив момент, оказался впереди, активно выпихивая из ряда Аленину «девятку» мятым гнилым задом.

Алену это хамство почти взбесило: «Была бы я на машине Руслана, посмотрела бы я на тебя, сволочь».

Она поймала себя на мысли, что последнее время очень часто видит себя рядом с Русланом. Вот и сейчас, в этом банальном эпизоде пробочной автобрани, она подумала о нем. Она привыкла свою жизнь связывать с его жизнью, не осознавая, насколько сильно сроднилась с ним, словно вросла в него и мыслями, и сердцем. Он стал близким и родным, именно родным.

Единственное, чего Алена не могла принять в нем, — его веру. Руслан прав: единство веры — главнейший аспект совместной жизни. Он — мусульманин, она — христианка. До сегодняшнего разговора с ним она считала, что подобное соотношение возможно, главное — любовь и взаимопонимание, а все остальное приложится. Он абсолютно прав: все остальное — это не остальное, это главное. И она должна сделать выбор. Еще час назад ее обескуражила столь жесткая и принципиальная позиция жениха, теперь она поняла, что он прав.

Пробка понемногу двигалась. Алена спокойно ползла в своем ряду, не пытаясь перестраиваться. Она уже пожалела, что отправилась к Насте. Что скажет Настя, ясно как белый день. Решать ей, а не Насте, и решать свою судьбу.

В этом году была очень холодная весна, шла вторая неделя после Пасхи. У Насти, конечно, будут куличи к чаю. Захотелось есть. Пробка опять встала. Алена вспомнила Великую субботу, впервые за много лет она пропустила все службы Страстной седмицы, даже на погребение плащаницы не ходила — боялась расстроить Руслана.

Великая суббота врезалась в ее память. В Москву внезапно пришел дикий холод. Небо почернело, и посыпался обильный мелкий снег, похожий на манну. Все закружилось и завертелось. Во дворах храмов стояли столы, ломившиеся от пасхальной снеди, принесенной на освящение. Белые облачения священников раздувались, как паруса, и сливались с метелью, словно были едины со стихией. Свечи в руках прихожан гасли, столы с куличами и люди, стоявшие подле и шедшие с узелками и сумками на освящение, мгновенно побелели. И только красные неугасимые фонарики горели кое-где робкими, дрожащими огоньками. К вечеру все прекратилось. Снегопад напоминал о себе только кучами мокрого серого месива под ногами тысяч людей, шедших к Пасхальной заутрене.

Начиналось Христово Воскресение.

Наконец пробка внезапно рассосалась, и Алена помчалась по направлению к Настиной улице. Протарахтев по трамвайным путям, повернула во двор, до отказа забитый машинами, припарковаться было негде. Пришлось кое-как пристроиться на загаженном пятачке возле помойки.

Выйдя из машины, Алена поскользнулась на разбросанных вокруг бачков очистках, подвернув ногу. Почувствовала резкую боль, выругалась и, прихрамывая, поковыляла к Настиному подъезду. На первом этаже из-за двери с рваным дерматином раздавались истеричные крики женщины и матерная брань мужика. Лифт не работал, а стоял, уныло распахнув двери.

«А еще профессорский дом называется. Что тогда творится в пролетарских кварталах? Правильно говорил Руслан: повальный алкоголизм довел до всех этих мерзостей», — подумала Алена, медленно поднимаясь по лестнице.

Рихард Геппес всегда приезжал на встречи вовремя, но, глядя на черный «Ауди ТТ», аккуратно припаркованный у входа в кафе, в очередной раз испытал дикое внутреннее раздражение. Султан опять опередил его. Ни разу Рихарду не удалось приехать на встречу раньше Султана. Рихард ненавидел Султана, ненавидел за то, что Султан был хитрее, умнее и могущественнее его, во всем его опережал, был богаче и мастерски умел подчинять себе людей.

Рихард всегда мечтал о власти над людьми больше, чем о деньгах. Много лет он отрабатывал технологии управления людьми и в определенной степени достиг серьезного успеха, но Султану, который к тому же был намного младше него, не годился и в подметки.

«Хитрая тварь, всегда приезжает на этой машине, хотя их у него много. На деловые встречи ездит только на этой», — почувствовал свою уязвленность Рихард.

Прежде чем войти внутрь, он остановился покурить и собраться с мыслями.

«Нельзя приходить к нему с раздражением, он это мгновенно просекает, а ты показываешь свою слабость и бессилие», — думал Рихард, затягиваясь сигаретой.

Их сегодняшняя встреча была назначена в маленьком английском пабе «Честертон», затерянном в кривых переулках Самотеки, вдали от людской толчеи. Это кафе — надежное и проверенное место, оно не слушалось ни теми, ни другими службами. Уютный полумрак и со вкусом сделанные над столиками ниши скрывали своей тенью лица посетителей от лишних и любопытных глаз. Сногсшибательные цены отпугивали случайных и малобюджетных посетителей.

«В такое место нужно приходить первому, — размышлял Рихард. — Ведь, войдя с улицы в полумрак, на несколько мгновений практически теряешь зрение, а в этот момент тебя внимательно рассматривают, видят твое растерянное и незащищенное лицо, изучают мимику и лезут дальше, в глубину подсознания».

С такими, как Султан, нельзя быть незащищенным. Рихард прекрасно знал, что Султан владеет гипнозом, технологиями зомбирования и манипулирования сознанием. Рихарда коробило от встреч с ним, но это была его работа, за которую, кстати, очень хорошо платили.

Шестидесятидвухлетний Рихард был связным между руководителями крупных террористических группировок и их хозяевами в высших кругах власти и бизнеса. Хозяева с руководителями встречаются через посредников, дабы себя не компрометировать, — таковы правила игры. У них известные всему миру имена, власть и миллиардные состояния. У хозяев должна быть незапятнанная репутация, поэтому нужны сложные цепочки посредников. Терроризм — их бизнес, очень прибыльный бизнес. Но этот бизнес необходимо вести грамотно, он не прощает ошибок и халатности. Все четко просчитано и выверено.

Стареющий Рихард не любил свою работу.

Рихард Геппес происходил из простой латышской семьи. Отец — рабочий, заслуженный коммунист и революционер, мать — посудомойка. В свое время пролетарско-коммунистические заслуги отца помогли ему поступить в самый престижный советский вуз — МГИМО. Это было в пятидесятые годы. Тогда в этот вуз, как, впрочем, и всегда, поступали дети только высокопоставленных родителей. Случайных туда не брали. Но сын латышского красного стрелка пробился сам, не имея ни малейшего блата и сдав все экзамены на «отлично».

Рихард с детства был пробивным мальчиком. Родившись в бедной семье, в стесненных условиях, он изо всех сил боролся за лучшее место под солнцем. Он считал, что у него должно быть все лучшее, и во что бы то ни стало мечтал вырваться из своей среды. Вырваться из его среды можно было бы и просто став инженером или учителем. Однако такие низкие планки его не устраивали, он мечтал стать дипломатом, и мечтал с детства. Карьера — вот главная, вожделенная цель всей его жизни. Ради нее он, будучи студентом четвертого курса, женился на дочери консула, дабы иметь возможность уже через тестя двигаться по карьерной лестнице. Ведь комсомольской путевки для дальнейшего продвижения было уже недостаточно. Рихард это прекрасно понимал и искал связи. Он завидовал своим однокашникам, у которых все было с самого рождения. Их карьера была устроена могущественными отцами, а бедный Рихард должен был, как альпинист, штурмовать вершины сам, порою лезть на скалы без всякой страховки, рискуя сорваться и разбиться вдребезги.

Свою жену он никогда не любил. Это была очень больная, изможденная, некрасивая и скудоумная девушка, к тому же старше его почти на восемь лет. Она страдала хронической болезнью крови, из-за которой ей было строжайше запрещено рожать. Но ради ее здоровья врачи все же настаивали на замужестве. Считалось, что регулярная супружеская жизнь может заметно улучшить состояние ее здоровья, а то и способствовать длительной ремиссии. Отец ради своей любимой и единственной дочери готов был пойти на все.

С Рихардом будущий тесть познакомился все в том же МГИМО: узнав, что он земляк, пригласил к себе на каникулы. Рихард не заставил себя долго ждать, считая, что знакомство с консулом может сулить в дальнейшем широкие перспективы. Будущий зять незамедлительно явился к консулу в гости на его уютную дачу на Рижском взморье, даже не заехав к своим родителям. Ни отец, ни мать не были ему интересны, они сыграли свою роль. Рабочее происхождение, партийность отца помогли Рихарду покорить главный вуз страны, больше они ничего не могли для него сделать. Мавр сделал свое дело, мавр должен уходить. Рихард был обижен на них и на судьбу — его родители не были сильными и высокопоставленными людьми.

Когда Рихард увидел дочь консула, он понял, что это и есть его следующий шанс, очередной трамплин на пути к вожделенным карьерным вершинам. И не важно, что она тяжело больна и некрасива. Уже через неделю он изображал безумную любовь к Эльзе, с восторгом за ней ухаживая и ни на минуту не отходя от нее. Они часами гуляли в дивных окрестностях Дзинтари среди дюн и сосен, по песчаным берегам Балтийского моря, любовались красотами и искали на побережье янтарь. Рихард читал ей стихи и вел беседы о возвышенном. Ему абсолютно не интересно было общение с болезненной и убогой Эльзой, но цель оправдывает средства — именно такому принципу он всегда следовал.

Будущую тещу он осыпал комплиментами и цветами, галантно целовал ручку по утрам и вечерам, чем приводил старуху в неописуемый восторг. Отец Эльзы также видел в Рихарде своего будущего зятя. Лучшей партии для больной дочери он придумать не мог. Подающий надежды, одаренный, талантливый и сказочно красивый. Мужчины, имеющие столько положительных качеств, встречаются редко. А желающих жениться на девушке-инвалидке найти было очень трудно.

Рихард искусно играл в любовь, так искусно, что даже старый дипломат не смог разглядеть в нем фальши. Всю жизнь ему приходилось играть роли. Роль влюбленного жениха, верного мужа, убежденного коммуниста, героя-любовника, альфонса-повесы… Для Рихарда вся жизнь была игрой. Наверное, если бы он родился где-нибудь в Америке, стал бы голливудской звездой, так хорошо он умел воплощаться в поставленные образы.

Через месяц Рихарда принимали в семье консула как жениха, а через шесть месяцев он женился на Эльзе. Еще через полгода окончил институт и был устроен своим тестем на хорошую работу в Английском консульстве.

Рихард не был верным мужем. Единственной его слабостью были женщины, вернее секс с женщинами. Они не интересовали его как личности, ему интересны были лишь их тела. Тела, приносившие, пожалуй, самое большое удовольствие в жизни. К тому же он пользовался у них огромным успехом: красив, галантен, страстен.

Рихард был твердо убежден, что на свете почти нет женщины, которую бы он не смог соблазнить и затащить в постель. Он от природы владел искусством обольщения, которому в отличие от искусства дипломатии и манипулирования не приходилось учиться. Секс и карьера-два кита в его жизни, правда, требовавших умелого и грамотного обращения, иначе можно на них потонуть.

В своих любовных похождениях он умело лавировал между тестем и женой, как корабль среди айсбергов. Развестись в нелюбимой Эльзой он не мог, во-первых, потому, что дипломаты не должны разводиться, во-вторых, из-за высокого покровительства своего тестя. Он исправно исполнял все супружеские обязанности, заботился о жене, регулярно дарил ей дорогие подарки. Эльза была счастлива. Ему постоянно приходилось играть роль верного и любящего супруга, а любовные интрижки тщательно проверять на безопасность.

Через девять лет их совместной жизни жена скончалась от обострения своего давнего заболевания, наконец избавив мужа от тяжкой обузы, к тому времени уже сильно его тяготившей. Рихард виртуозно сыграл очередную роль — убитого горем вдовца, рыдая на плече тестя и шепча ему, что теперь у него осталось единственное утешение — его работа. Получив вожделенную свободу, Рихард не стремился к новому браку, тщательно избегая контактов с женщинами, мечтавшими о замужестве. Он предпочитал либо замужних, либо так же, как он, дороживших своей свободой. Будучи тонким психологом, он сразу вычислял женщин, ищущих брак и серьезных отношений.

Войдя в кафе и окунувшись в полумрак, Рихард мгновенно почувствовал на себе цепкий и пронизывающий взгляд, словно рентгеном выворачивающий его душу, проникавший в глубь тела, шаривший под одеждой. Его передернуло от отвращения. Он не видел Султана и от этого был еще более беззащитен и безоружен. Омерзительное ощущение наготы всецело овладело им, он едва мог справиться с нахлынувшей паникой. Если бы Султан пришел позже, этого бы не случилось. Но как обхитрить его, приезжать, как дураку, на три часа раньше назначенной встречи? Глупо.

Рихард увидел его развалившимся на диване за угловым столиком. Султан смотрел в упор, с насмешкой и снисходительно. Он уловил смущение Рихарда и немало этим развлекся.

— Привет, Ричи, как дела? Давно мы с тобой не виделись.

— Я просил не называть меня Ричи, ты не Дункан Маклауд, а я не Ричи.

Такой диалог, такое начало было просто провальным для дипломата и опытного разведчика. Рихард не успел взять себя в руки после того, как его буквально раздели донага на пороге сего заведения. Чувство омерзения не проходило, словно он попал в яму с червями.

— Почему не Дункан Маклауд? Как известно, он относился к клану бессмертных, и я отношусь к бессмертным, только еще более могущественным, — съехидничал Султан, с довольной улыбкой отпивая свой кофе.

— В таком случае Ричи тоже относился к бессмертным, и давай закончим этот глупый разговор.

— Как скажете, Рихард Карлович. Или прикажете называть вас ставочной кличкой Дипкурьер? — усмехнулся Султан. — Тебе заказать виски?

— Я сам закажу, и не только виски, я еще не завтракал, — почти рассвирепев, ответил Рихард.

«Знает мою кличку, сволочь», — с раздражением подумал он.

Завтрак необходим был как пауза, чтобы собраться с мыслями перед серьезным разговором, а с таким раздраем в душе продолжать встречу просто невозможно. Он заказал себе двойную яичницу с беконом, капучино, мясную слойку и виски со льдом.

«Жалко, что этот мерзавец не пьет, это сильно усложняет общение с ним», — думал Рихард, поедая свою яичницу.

Рихард пил, но пил, как положено пить разведчику, — никогда не пьянея и не теряя самоконтроля. Он мог выпить почти бутылку виски или водки, нисколько не опьянев. Эту способность ему приходилось тренировать годами самому и на специальных занятиях в разведшколе.

— Ну что, ты доел? Мы можем переходить к делам? Мое время денег стоит.

Рихард на этот раз выдержал паузу.

— Именно поэтому я здесь, и, заметь, мое время тоже стоит денег.

Он спокойно отставил пустую тарелку и не спеша закурил, раскинувшись на мягком кожаном диване. Воля была уже собрана в кулак, нервы успокоены, теперь можно было перейти к работе.

— Ну что, приступим к делам, здесь карточка с авансом, — Рихард достал из портфеля конверт и протянул его Султану.

Конверт мгновенно исчез.

— Пинкоды и пароли, как обычно, там же.

— Процентная ставка тоже как обычно? — спросил Султан.

Рихард с удовольствием затянулся, выдерживая паузу и тем самым беря верх над соперником.

— А вот предоплата на этот раз — сорок процентов, — произнес он, взглянув на Султана и почувствовав свое преимущество.

— С каких это пор? — Султан держал себя великолепно, не показав, что насторожен и раздражен неожиданным поворотом дела.

— Так решило начальство, все вопросы к Генералу, — Рихард стряхнул пепел с сигареты.

— Я буду разговаривать с Генералом. И в следующий раз откажусь работать на подобных условиях.

Султан резко встал.

— До скорой встречи, Ричи.

Наталья сидела на кухне. Она очень любила эту кухню и эту квартиру, которая осталась ей от бабушки. Здесь все было как при ней. Бабушка умела создавать особый уют. Красновато-оранжевый абажур, светивший мягким, теплым и приглушенным светом, полы, застеленные шерстяными ковриками, по которым так приятно было ступать босиком, угловой диванчик с разноцветными самодельными подушками и множество буйно вьющихся растений, создававших эффект домашних джунглей.

В этот вечер Наталья праздновала свой второй день рождения. Сегодня исполнялось ровно десять лет со дня ее второго рождения 3 октября 1993 года.

Стол был накрыт к тихому торжеству. Наталья, не спеша, наслаждалась вкусом французского белого вина с виноградом и камамбером. В духовке в чугунном горшочке томилось ее любимое жаркое с грибами, издававшее умопомрачительный аромат, а в ногах, громко мурлыкая, лежал большой серый кот Барсик. Старый кот приятно тарахтел от удовольствия, издавая звук, похожий на звук хорошо отлаженного дизельного двигателя.

Только тогда, после своего второго рождения, Наталья научилась ценить жизнь. Она почувствовала вкус к жизни и из каждого прожитого мгновения извлекала наслаждение. Она не понимала, как можно унывать или впадать в депрессию, как можно быть недовольной погодой, политикой и всем остальным, чем обычно постоянно недовольны люди. Последние десять лет у Натальи все было хорошо, и она была всем довольна.

У нее была любимая работа, полный материальный достаток и масса свободного времени, которым она распоряжалась, как считала нужным. Правда, за эти десять лет она потеряла самых близких людей — родителей и бабушку, и осталась совсем одна, как перст. Но к этому она прекрасно приспособилась, извлекая изданного факта максимальное удовольствие.

Теперь одиночество она считала самой главной жизненной ценностью и не представляла, как можно страдать от такого замечательного подарка судьбы, ведь оно дает великую свободу. Великую, вожделенную и наиглавнейшую свободу, которую Наталья после своего второго рождения ни на что не променяет. Ни на какое замужество, ни на какую страстную любовь, ни на каких детей!

Когда-то, а это было до 3 октября 1993 года, она была совсем другой. Как ей казалось теперь, она была глупой и неопытной. Она была погружена в мечты о большой и светлой любви, о принце на белом коне, о подвенечном платье. Ее подруги и однокурсницы по журфаку одна за другой выходили замуж, она гуляла на их шумных свадьбах и мечтала, что когда-то наступит и ее очередь.

Но эпидемия свадеб закончилась так же быстро, как и началась. Вчерашние невесты превратились в серых и унылых теток, обросли детьми и бесконечными проблемами. Общих интересов у них с Натальей почти не осталось. А обсуждать по телефону их кастрюльные проблемы, детей, молочные смеси, ревнивых, гуляющих, пьющих или мало зарабатывающих мужей, воспитательниц детского сада и постоянную нехватку времени, во сколько ни вставай, Наталье было скучно. У нее всего этого богатства не было.

Наталья никогда не страдала от недостатка внимания со стороны мужчин. Более того, она была избалована их постоянным вниманием, но до серьезных отношений никогда не доводила принципиально. После очередного бурного романа поклонник становился ей неинтересен. Из красавца и доблестного «агента 007» он превращался в обычного мужика, со своими мелкими страстишками, изъянами интеллекта и множеством физиологических отправлений, которые в Наталье вызывали отвращение. Она ненавидела запах нечищеных зубов по утрам и запах пота и носков по вечерам, когда он приходил с работы и, не заходя в ванну, принимался за стандартный набор примитивных мужских ласк. И, как только роман подходил к своему логическому концу, она немедленно давала от ворот поворот своему не успевшему остыть до конца любовнику.

Конечно, есть высшая форма любви, без всех этих физиологических отправлений и «обмена жидкостями», как говорилось в одном американском фильме. Фильма Наталья не помнила, но это меткое выражение ей пришлось по душе. Где она, эта высшая форма любви, Наталья не знала.

«Любовь — это розы, — говорила Наталья. — Пока они свежи, они радуют взгляд своей нежностью и тонким ароматом, но проходит время, они увядают, а вода под ними начинает протухать и превращаться в зеленое зловонное болото. Нужно уметь вовремя от них избавиться, чтобы потом, выливая тухлую воду в унитаз, не зажимать себе нос. От роз должны оставаться хорошие воспоминания».

Этот жизненный принцип привел тогда Наталью в тупик, жизненный тупик, как рельсы, которые вдруг заканчиваются бессмысленной серой бетонной глыбой. Дальше поезд не пойдет, просьба освободить вагоны. Пришла пустота. Единственный человек, который хоть как-то заполнял эту пустоту, был Кирилл Гольдман — друг еще с университетской скамьи. Кирилл, который тогда, третьего октября, нашел ее истекающей кровью от пулевого ранения возле Белого дома. Ее, потерявшую сознание, он тащил на себе, тащил туда, в переулки Красной Пресни, где можно было найти «скорую помощь» и врачей. Наверное, он спас ее от неминуемой смерти, она потеряла слишком много крови.

Что их понесло тогда к Белому дому? Конечно же, журналистский интерес, погоня за горячими новостями и сенсацией. Как они встретились в этом месиве, вернее, как он набрел на нее, знало одно провидение. Ведь после окончания универа они практически не общались, работали в разных местах, почти не пересекаясь. Потом он приходил к ней в «Склиф», приносил гранатовый сок и фрукты и молча сидел возле ее койки. Когда она поправилась, они жили какое-то время вместе, наверное, Наталья пошла на это в знак благодарности за спасенную жизнь.

Она умела быть благодарной. Кирилл все эти годы был безнадежно влюблен в Наталью и хотел предложить ей руку и сердце. Но она не любила Кирилла, он был просто другом, приятелем, коллегой, любовником наконец, кем угодно, только не любимым мужчиной, с которым она могла бы прожить свою жизнь. Впрочем, Наталья и не собиралась ее ни с кем проживать. А Кирилл ждал все эти годы и надеялся.

В жизни у него было только два увлечения — Наталья и журналистика. Он был очень талантлив, его журналистские расследования всякий раз буквально будоражили общество. Он умел находить сенсационные новости и, главное, грамотно их преподносить, и это обеспечивало газете «Новая правда» немалую популярность.

Однажды Наталья неудачно пошутила с ним, о чем впоследствии очень жалела. После очередного, вовремя увядшего романа она явилась к Кириллу. Дело было в редакции, Кирилл работал над очередной сенсационно разоблачительной статьей, которая должна была выйти в завтрашнем вечернем номере. Наталья даже помнила, что статья была о воспитателях-садистах, моривших голодом детей в детском доме.

Было поздно, одиннадцатый час вечера, в комнате, кроме Кирилла, никого не было. Он увлеченно стучал пальцами по клавиатуре, уставившись в экран, курил и отхлебывал кофе из огромной синей кружки. Свет монитора падал ему на лицо, отчего оно казалось голубоватым, а в очках отражались два сизых экранчика. Наталья вошла тихо, Кирилл был так увлечен, что не сразу ее заметил.

— Привет, — сказала она, усаживаясь на край соседнего стола.

Кирилл вздрогнул и расплылся в улыбке.

— Ой, привет, я тебя не заметил. Как дела? — при виде Натальи он даже бросил писать.

— Ты так увлечен, что немудрено не заметить, — несколько кокетливо произнесла Наталья, затем встала и кошачьим движением провела ладонью по его взлохмаченным волосам.

Кирилл растаял и уже был у ее ног. Она любила наблюдать, как его влечет к ней от каждого ее движения.

— Я хотела сказать тебе нечто очень важное, мне больше не с кем поделиться, — она выдержала паузу, Кирилл уставился на нее нежно внимательным взглядом, — представляешь, я беременна.

Лицо его изменилось на скорбно-трагическое, как у ребенка, которого бросили одного на людной улице.

— Ты выходишь замуж? — спросил он, стараясь выглядеть как можно спокойнее.

— Нет, с отцом ребенка у меня все кончено, я буду одна, стану матерью-одиночкой или просто избавлюсь от ребенка.

То, что происходило дальше, просто ошеломило Наталью. Он умолял ее не делать аборт, а выйти за него, убеждал, что готов стать отцом ее ребенку, ведь тому все равно нужен отец, что он готов, готов… Он будет носить ее на руках, они проживут долго и счастливо и умрут в один день. Наталья моментально пожалела о своей шутке.

Получилось глупо и жестоко по отношению к Кириллу, очень жестоко, она уже и не знала, как сказать ему, что просто-напросто пошутила. Конечно, она выкрутилась, сказав, что хотела проверить его чувства, но все равно Кирилл тогда страшно обиделся и не звонил две недели, а потом уехал с двумя ребятами в командировку в Чечню делать какой-то очень важный репортаж о чеченских бандформированиях. В тот раз в Чечне их группу похитили боевики и месяц продержали в плену.

«Как хорошо, что не случилось замужества, что нет детей. Не надо никому отчитываться и спешить после работы домой, — думала Наталья, потягивая из бокала великолепное французское вино, — чтобы накормить свое семейство ужином, ублажить мужа, проверить уроки у детей, а потом бессильно упасть в кровать, чтобы следующий день провести в такой же бессмысленной круговерти. И так всю жизнь, от рассвета до заката, без просвета и без глотка свежего воздуха, как в душной комнате, где уже нечем дышать и вот-вот потеряешь сознание».

Эта аллегория понравилась Наталье, и она одним глотком допила оставшееся в бокале вино. Приятное тепло разлилось по телу, Наталья откинулась на спинку дивана, ощутив легкое головокружение, и принялась за ароматное жаркое.

Настя почти проснулась, ей было хорошо, и мысли с Алены переключились на лето и дачу. Снова захотелось тепла, цветов и пения птиц.

Однажды летом на даче у Насти страшно разболелся зуб. Он заболел еще вечером, сразу после ужина. Настя промучилась от нестерпимой боли почти всю ночь; выпив лошадиную дозу анальгина, ей удалось заснуть лишь под утро. Утром свекровь, увидев бледную и осунувшуюся невестку, участливо спросила:

— Настенька, что случилось, ты заболела? У тебя очень нездоровый вид!

— У меня зуб всю ночь болел, не могла заснуть.

— Что ж ты мне сразу не сказала, зачем терпела?

— Вера Борисовна, мне не хотелось вас беспокоить, это ночью случилось.

— Нет, Настенька, с зубами не шутят. У меня есть прекрасный стоматолог, я сейчас ему позвоню.

Она быстро зашелестела листками своей старой записной книжки.

— Ну где? — бормотала себе под нос Вера Борисовна. — А, вот, одну минуту, сейчас, сейчас.

Такой заботы от свекрови Настя не ожидала. Впрочем, Настя догадывалась, почему свекровь бросилась ей помогать, хотя обычно никогда не интересовалась чужим здоровьем. «Какой смысл, когда своих болячек хватает, а тут еще чужие», — рассуждала она. А тут такая забота, такое участие. Здесь была своя тактика, очень важная для Веры Борисовны. Настина мама работает медсестрой в Семашковской стоматологической клинике. И Настина мама может свою дочь устроить к любому дантисту, вернее, не к любому, а к самому лучшему. Вера Борисовна, которая свою сватью на дух не выносила, не могла допустить подобного контакта Насти с мамой. И уж, конечно, у нее, у Веры Борисовны, должно быть все лучше, чем у Настиной мамы. Это был жест своеобразного самоутверждения. У Веры Борисовны все должно быть лучше: она умнее, богаче, образованнее, у нее лучшие связи, куда уж там какой-то полуграмотной медсестре из стоматологической клиники.

— Ну вот, нашла! Алло, Валерочка… — Вера Борисовна удалилась в комнату.

Через пару минут вернулась, положила мобильник на стол.

— Настенька, собирайся, я договорилась, поедешь к моему стоматологу, Валерий Эрастович прекрасный специалист, он ждет тебя ровно к одиннадцати. Нам повезло, что он не в отпуске и сегодня принимает.

— Адети? — робко спросила Настя, ошеломленная столь проворной и безапелляционной заботой.

— Ну что ты, о чем ты говоришь? Я побуду с детьми, об этом даже не беспокойся, с зубами шутки плохи, собирайся, а то опоздаешь.

Настя была очень рада, что Вера Борисовна своими стратегическими действиями освободила ее от неприятной необходимости общения с матерью. Последнее время, а именно после третьей, неудавшейся Настиной беременности, отношения с матерью у нее окончательно испортились.

При каждой встрече мама говорила, что нормальные люди в современном мире не рожают больше двух детей и только сумасшедшие, пьяницы и прочие асоциальные элементы плодят нищету. Надо предохраняться, надо делать аборты, как делают во всем цивилизованном мире. «Мама, я не хочу обсуждать с тобой эту тему, это наше дело, сколько рожать детей, прошу тебя, не лезь ко мне со своими претензиями», — слабо сопротивлялась Настя при каждом таком разговоре, но от подобных возражений мать еще больше заводилась.

Всю ночь Настя думала, как ей придется в очередной раз общаться с матерью, что ей отвечать. Этого очень не хотелось, и вот Вера Борисовна, сама того не ведая, избавила свою невестку от столь тяжкой необходимости.

Настя была очень рада, что вырвалась с дачи и, кроме похода к стоматологу, сможет просто немного развеяться. Безвылазно находиться на даче с двумя детьми, под пристальным взглядом свекрови было очень тяжело.

Муж приезжал раз в неделю, в свои выходные — в понедельник и вторник, и вместо того, чтобы как-то разнообразить существование жены, удалялся с книгой в свою любимую южную мансарду.

В старом доме имелось три мансарды: южная, западная и восточная, а также две веранды, множество лесенок и потайных кладовых. Это была дача из старых московских, еще пятидесятых годов постройки, несуразной архитектуры, с двумя огромными верандами, одна из которых пришла в полную негодность из-за прохудившейся крыши и прогнивших полов.

Верандой этой давно никто не пользовался, там всегда пахло пылью, плесенью и очень старыми вещами, она была завалена всякой рухлядью, которая не годилась даже для дачного использования, и выходила в самую глухую, заросшую и дикую часть сада. Свекровь частенько вздыхала по поводу плачевного ее состояния и намекала на ремонт, но ее игнорировали, ссылаясь на то, что веранда эта вовсе не нужна, так как выходит на северную сторону, в сырой и темный сад, и непонятно, зачем дедушка ее вообще построил, когда в доме есть прекрасная южная, теплая и светлая веранда с дубовым овальным столом под старинным абажуром, за которым так приятно собираться всей семьей в обед или на чаепитие. Дом окружал такой же огромный участок, не менее пятидесяти соток, добрую половину его занимал все тот же старый сад дедушкиной посадки. Свекровь садом не занималась, ей хватало огорода с необходимым набором овощных культур и довольно внушительного цветника, который она любила и всячески лелеяла. В углу сада, почти на самой меже, было еще одно удивительное и, на первый взгляд, несуразное строеньице, опять же дедушкиного изготовления. Это была настоящая русская баня с великолепной печью, срубленная из толстенных бревен, о которых дедушка с гордостью говаривал, что везли их по его спецзаказу из самой Сибири. Баня была черна от времени, но в прекрасном состоянии, правда, после смерти дедушки ею редко кто пользовался. Свекровь ссылалась на слабое сердце, а отец Сергий был равнодушен к парилке. Лишь Настя, до фанатизма любившая русскую баню, выбирала время, раз в неделю, для парилки и тщательно ее топила не менее двух часов. Свекровь ворчала, что так дров не напасешься, но Настя возражала, что, если баню не топить, она погибнет, как погибла веранда в доме, и Вера Борисовна скрепя сердце соглашалась с этим аргументом.

Для Насти баня была местом не только отдыха, но и уединения, где можно было на протяжении трех часов побыть в полном одиночестве. А с этого лета она стала для Насти еще и местом одного из самых сладостных воспоминаний в ее жизни и ожидания повторения случившегося.

В тот день Настя затеяла баню еще днем, думая к приезду мужа, напарившись, сесть с ним на веранде пить чай. Он появился внезапно, когда она поддала очередную порцию пара и залезла на верхнюю полку в обнимку с душистым березовым веником. Это была страсть, никогда не посещавшая их за все годы супружества. Он был сильный, красивый, как никогда. Она даже и не предполагала, что сама способна на такую сильную любовь, такое бурное выражение своих чувств. Все эти годы она стеснялась. Стеснялась всего: обнаженного своего тела, скрипов и звуков. Ей мерещилось, что свекровь все слышит, особенно здесь, на даче, где в старом доме скрипело все: пол, стены, потолки, а кровати скрипели и стонали непомерно громко, где даже мышь не могла пройти незамеченной.

Их медовый месяц прошел здесь же, на даче. Был хмурый и дождливый октябрь, газовое отопление тогда еще не было проведено, поэтому приходилось топить печь, которая к утру быстро остывала, и в дом закрадывалась промозглая сырость. Они уехали на дачу сразу после венчания, поскольку проводить медовый месяц в компании свекрови и еще не ушедшего свекра не хотелось, а денег на романтическое свадебное путешествие у них тогда совсем не было, вот и пришлось ехать на дачу в не самый подходящий для этого сезон.

Свекор ушел к другой женщине ровно через год, знаменательно, что к тому времени он успел-таки сделать на даче газовое отопление. Ушел внезапно: уехал в очередную командировку в Воронеж, где на химическом заводе их институт внедрял новый пластификатор каучука, и не вернулся. Позже выяснилось, что женщина у него в Воронеже уже давно и ездит он туда не только по делам своей лаборатории. Потому что нашел простое человеческое понимание, нашел женщину простую, не ученую, как его жена Вера Борисовна, но которая варила восхитительные борщи и смиренно ждала его очередного приезда и постоянно им восхищалась.

Свекровь занимала западную мансарду — чтобы любоваться закатом, к тому же ее мансарда была увенчана причудливым балконом, обставленным плетеной мебелью, где когда-то дедушка-профессор показывал внуку Сереже луну в телескоп.

Отец Сергий обитал с южной стороны, там он ложился на старом горбатом диване, подле окна, сплошь увитого диким виноградом, прихватив с собой бутылочку прохладного пива, читал да спал в перерывах между чтением. Это у него называлось отходить от трудов праведных. Потом он вспоминал, что у него есть дети, выходил к ним и устраивал какую-нибудь безумную игру с щекоткой, кувырками, визгами и криками.

Два выходных дня проносились незаметно, и рано утром супруг отбывал на первой электричке, когда все еще спали. Настя выходила провожать его до калитки, получала свой прощальный поцелуй, такой же холодный, как раннее туманное утро. Потом она стояла еще некоторое время, ежась от пронизывающей утренней свежести, наслаждаясь разгоравшимся летним рассветом.

Теперь она ехала в электричке и радовалась, что у нее заболел зуб и появился законный и науважительнейший повод съездить в Москву и самой немного отдохнуть от трудов праведных.

Стоматолог Веры Борисовны действительно оказался редкостным профессионалом, можно сказать виртуозом своего дела, и уже в первом часу Настя освободилась, получив вылеченный зуб и несколько часов свободного времени в придачу.

Настя решила съездить к отцу. Она не видела его с момента отъезда на дачу и очень соскучилась. Отец для нее последнее время стал самым близким человеком: с матерью Алена прервала всякое общение, с мужем отношения были более чем напряженными. Муж стремительно отдалялся и жил как бы своей жизнью, делиться которой он ни с кем не желал, в том числе с женой, за исключением некоторых светлых моментов — таких, как тогда в бане. Он был занят своими делами, приходом и прихожанами, и об этих делах Насте знать не полагалось. И когда Настя пыталась расспрашивать его о том, как у него прошел день, он только отмахивался с раздражением: «Я слишком устал от всех дел и забот, чтобы еще раз пересказывать все это тебе, когда просто хочется отдохнуть и помолчать». Вначале Настя обижалась, потом привыкла. Наверное, это была его манера общаться — наследственность или еще что-то, какие-то личностные особенности, как выражались психологи в своих умных книжках. Впрочем, в этом он был очень похож на свою мать Веру Борисовну, которая всегда усложняла жизнь себе и другим какими-то постоянными секретами и многозначительным молчанием.

Все равно было немного обидно, что муж не посвящает ее в свои дела, а о его планах она узнает преимущественно из его же телефонных разговоров с друзьями или из общения со знакомыми, зачастую попадая в неловкое положение из-за своей неосведомленности.

Настя доехала до знакомого с детства так называемого «Дома быта», где ее отец много лет проработал часовым мастером. Сколько она себя помнила, столько отец там работал, в обычной часовой мастерской. В детстве она любила сидеть в его мастерской, сплошь заваленной и уставленной самыми разными часами, которые, как живые, тикали и такали дружным хором, выводя свою собственную, особую, неповторимую музыкальную симфонию времени. В такие моменты она погружалась в особый мир созерцания, представляя себя в сказочном замке времени.

Отец был очень рад ее внезапному появлению.

— Доченька, — он встал со своего места и устремился ей навстречу, — какими судьбами, ты что же отца не предупредила, я бы тортик купил или пирожное.

— Ничего не надо, пап, я случайно в Москву приехала, зуб лечила, — ответила Настя, целуя его в мягкую, всегда идеально выбритую щеку.

Настя заметила, как он постарел, как много новой седины появилось в его некогда пышных и черных волосах. Она унаследовала его волосы, такие же кудрявые и черные.

— Дочка, садись, садись, я чайку сейчас заварю, — засуетился отец, насыпая дешевый черный чай в две большие эмалированные кружки. Настя ненавидела этот чай и терпеть не могла, когда его заваривают именно таким способом, но промолчала, чтобы не обижать отца.

— Садись вот здесь, сейчас чайку попьем, — заботливо суетился вокруг нее отец, — хорошо, что ты приехала, я хотел тебе сказать одну вещь, думаю, ты обрадуешься, ты ведь все меня в свою религию приглашаешь.

— Ну ты скажешь, пап, ну как можно в религию приглашать, прям смешно, — усмехнулась Настя.

— Ну так и есть, приглашаешь или агитируешь, — засмеялся отец.

— Пап, никого я не агитирую. Ну и что ты мне хотел сказать?

— Знаешь, дочка, я тут много размышлял и пришел к следующему, очень любопытному выводу, что наши все-таки были неправы, — и Илья Давидович многозначительно поднял указательный палец.

— В смысле, кто — наши? — спросила Настя, отпивая противный горький чай.

— Кто? Евреи, кто же еще. Не правы насчет Иисуса.

Настя замерла, от отца она еще ничего подобного не слышала.

— И в чем они не правы насчет Иисуса? — осторожно спросила Настя, отставляя в сторону кружку.

— Прочитав много книг, в том числе и Библию, я нашел очень интересную вещь. Пророчества в Библии, да и в Торе тоже, говорят об одном человеке — Машиахе. Евреи сейчас считают, что он еще не пришел и что его пришествие впереди, но в этом-то они и ошибаются. Мессией как раз и был Иисус. Вот к какому выводу я пришел.

Отец посмотрел на дочь с лукавой хитринкой в глазах и многозначительно подмигнул, словно приглашая присоединиться к только что сделанному открытию. Он всегда так делал, когда делился свежими мыслями.

— Ты и Библию прочитал? Я не знала, что… Пап, так тебе, может, креститься? — робко спросила Настя.

— Э нет, погоди, не торопи, вот ты меня опять и приглашаешь в свою религию, я далеко не все еще обдумал, я пока только сказал, что понял, что Мессия — это и есть Иисус, — отец потер ладони и опять лукаво подмигнул, глаза его радостно сияли.

Настя не знала, что и ответить. Отец всегда отличался нестандартным, оригинальным мышлением, и его умозаключения подчас ставили Настю в тупик. Она давно хотела, чтобы родители пришли к Богу, но этот вопрос был закрыт в их семье. Особенно мать не любила всех этих разговоров. И вот теперь отец сам поднимает эту тему, можно сказать, извечный вопрос. К тому же до недавнего времени он убеждал ее в нелепости веры в Богочеловека и даже говорил, что мусульмане правы, что не верят в это: мол, у иудеев и мусульман это общее, можно сказать объединяющее начало. Они с отцом почти повздорили тогда, и Настя уезжала от него с очень тяжелыми чувствами на душе. И вот теперь отец говорит прямо противоположные вещи и практически признает главный христианский догмат. Настю это и радовало, и пугало одновременно. Пугало то, что отец в своих размышлениях может опять куда-нибудь уйти и в следующий раз она может от него услышать что-либо противоположное.

«Может, папа придет к вере, — думала Настя, спеша на электричку. — Может быть. Как бы я хотела этого! Господи, помоги ему прийти к вере».

— Привет, Настена! Кормить будешь? — бросила Алена, проходя, прихрамывая, в прихожую.

— Аленка, ты почему хромаешь?

— Я поскользнулась на какой-то дряни возле вашей помойки.

— А что ты делала возле нашей помойки?

— Настюха, не доставай глупыми допросами, машину я там парковала, больше негде. Кормить-то будешь? Вначале накорми, напои, баню истопи, а потом и расспрашивай, — проворчала Алена, проходя в ванную.

Алена обладала уникальным организмом, способным потреблять огромное количество самой разнообразной и высококалорийной пищи, при этом совершенно не толстея. Ела Алена всегда очень много, но оставалась стройной и худощавой. Любая другая на ее месте с подобным аппетитом давно превратилась бы в слона, а про Алену говорили: не в коня корм. Настя ей в этом просто завидовала. После родов она вынуждена была очень сильно ограничивать себя, особенно в сладком, тем не менее фигура ее начала стремительно портиться, и она набрала уже килограммов десять лишнего веса.

— Мама, кто там плишел? — послышался тоненький голосок Веры.

— Это крестная твоя, иди, поздоровайся, а Сима где, почему ее не слышно? Она не хочет выйти поздороваться?

— Ула, клестная тетя Лена! — весело заверещала Вера, подбежала и обняла вышедшую из ванной Алену. — А Симка спляталась под стол, она всегда плячется, когда гости плиходят.

— Сима опять под столом! Верочка, пойди и скажи ей, что так делать некрасиво, пусть выходит и поздоровается, — строго сказала Настя. — Алена, садись, что стоишь, как в гостях.

Алена действительно застыла в дверях кухни, она не слышала про Симу, которая залезла под стол, и даже забыла, что голодна. Она — крестная, ее так называют в этом доме. Но скоро ее уже не будут так называть, она не будет крестной, да и христианкой она не будет. Алена потрогала свой крестик. И креста на ней не будет, он словно начал жечь ей грудь. Эти мысли покоробили, ее бил озноб, Алена заняла свое любимое место в углу на диванчике и попыталась успокоить нахлынувшее волнение.