ГЛАВА 20 Встречи

Через горе перемахнули,

Дале пошли.

Из старинной русской песни

Бояре просовещались до поздних сумерек. И если бы не костры, растянувшиеся по Кремлю, Капьтагаю пришлось бы идти в темноте. Зимой вечера короткие, враз наступает ночь.

У Тимофеевских ворот Капьтагай остановился и протянул стражу кусок берёсты, припечатанной свинцовой печатью. На берёсте был изображён всадник с поднятым кверху копьём – знак, что владелец берёсты имеет право на беспрепятственный вход и выход в любые ворота Кремля.

Страж, толстяк в короткой рваной кольчуге, надетой поверх полушубка, повертел грамотку, подёргал печать, болтавшуюся на шнуре, и покачал головой.

– Куда торопишься, дурень? Свои же в тебя пустят стрелы. – Страж сделал вид, что целится в грудь Капьтагая, и закивал в сторону ордынского стана. – Убьют. Понял?

В ответ немой тоже прибегнул к жестам. Он властно указал на засов.

– Понял, – сказал страж. Ему ничего не оставалось, как повиноваться.

– Свой идёт! – крикнул он воинам в башне, чтоб не пустили ненароком стрелу, и отодвинул железный засов. Маленькая, сбитая из толстых досок калитка чуть приоткрылась. Немой выскользнул словно тень.

– Подожди, не закрывай! Долговязый мальчонка, неизвестно отколь появившийся, схватил стража за руки.

– Ты кто такой, чтоб стража хватать?

– Выпусти, сделай милость.

– Приказ на выход имеешь?

– Приказа не имею.

– Тогда отойди. – Страж двинул мальчонка плечом. Тот отлетел в сторону. Тяжёлый засов пополз на место.

– Подожди! – мальчонка снова вцепился в стража. – Я за немым слежу от самых княжьих хором. Он по всему Кремлю сделал крюк, прежде чем прийти сюда. Зачем? Видать, следы заметал. Я с ним по ордынской неволе знаком. Злей он бешеной собаки и хитрей старой лисы.

Мальчонка говорил хоть сбивчиво, но, по всему видно, правдиво.

– Не горячись, – сказал страж. – Верю. Только у него грамотка с печатью имелась. По ней и выпустил. Должно, он к великому князю в Кострому подался.

– Я только посмотрю, куда он свернёт. Пусти.

– А как убьют?

– Не достанут. Я к ордынцам ближе, чем на перелёт, не придвинусь.

– Смотри. – Страж почесал в затылке и потянул засов.

– Свой! – крикнул он воинам.

* * *

При выпавшем снеге ночь не черна. Среди обгорелых брёвен и труб Пантюшка разглядел Капьтагая. Тот шёл не таясь. Перебегая и прячась за остатками обгоревших домов, Пантюшка двинулся следом. Когда посад кончился, пришлось залечь в снег. Из своего укрытия он увидел, как от ордынского лагеря отделились два всадника и, угрожающе крича, двинулись на Капьтагая. Но Капьтагай не испугался, лишь поднял руки и помахал ими над головой. Было ли это условным знаком? Возможно. Во всяком случае, всадники немого не тронули. Пропустив его вперёд, они повернули коней обратно к лагерю. Забыв об опасности, Пантюшка пополз за ними.

Полз он недолго. В свете костров уже были видны кибитки. Казалось, что их не меньше, чем деревьев в лесу.

Капьтагай и всадники скрылись. Пантюшка решился ждать.

Он лежал на снегу под чёрным с редкими звёздами небом. Впереди горели костры. Дым, как туман или туча, висел над вражеским станом, притихшим в эту ночную пору. Вдруг раздался отрывистый крик. Его подхватили справа и слева. Словно гром с отдалёнными раскатами пронёсся над лагерем. Все, кто спал у костров, разом вскочили. Начался переполох. Ордынские воины принялись седлать коней, поднимать ревевших верблюдов, сворачивать шатры и кибитки.

Пантюшка боялся поверить. На всякий случай он обождал ещё, чтоб не вышло ошибки, потом повернул назад.

– Ура! – закричал он, едва толстый страж приоткрыл калитку. – Ура!

* * *

Высоко стены Кремля, ещё выше – кремлёвские башни-стрельницы. На башнях и заборолах провели остаток ночи разбуженные москвичи. Несмотря на лютый мороз, никто не спустился вниз, не спрятался в избы. Редко с таким нетерпением дожидались зари. Что, если мальчонка ошибся? Вдруг ему всё почудилось?

– Видать? – кричали снизу, кому не хватило места на стенах.

– Погодите. Дайте рассвету прийти!

Высоки кремлёвские стены. Далеко видно с их сторожевой высоты. Едва первые проблески серого мутного света разорвали ночную темь, вдалеке обозначились большие тёмные пятна. Они расплывались и таяли, исчезая без остатка за линией белых снегов. Это уходили последние отряды ордынских полков левого крыла. Правое крыло ушло раньше, в разгаре ночи.

Враг покинул стены Москвы. Смертное кольцо, сжимавшее город, распалось. Не страшны стали камни и комья мёрзлой земли, предназначавшиеся для метательных машин.

– Ура! – закричали на заборолах и башнях.

– Ура! – подхватили внизу.

Василий Дмитриевич вернулся в Москву скромно. Торжественной встречи его не удостоили. Не до князя было Москве. Засучив рукава, москвичи разбирали завалы, рубили избы, отстраивали торг. Весь город работал.

И всё же нашёлся один человек, который ждал великого князя с большим нетерпением.

– С приездом, государь, – сказал он, встретив Василия Дмитриевича. – Добро пожаловать в свой стольный город.

– Спасибо, казначей, на ласковом слове. Управились без меня?

– Управились. Только не верится, что без тебя. Не потаи, государь, сделай милость, скажи: чем беду отвёл? – Иван Кошка вскинул вперёд правую руку и, склонившись, коснулся пола.

Разговор великого князя с казначеем проходил в излюбленной обоими Угловой палате.

– Зря, Иван, кланяешься, спину ломаешь, – со смехом ответствовал князь. – Нет моего в этом деле участия. Москву спасли белые стены да могучая дружина. Ещё – мальчонка да невеличка-девица. Ещё малая хитрость. А я как есть ни при чём.

– Девица – сестра Холмского, та, что ордынцев вперёд других увидала и Рязань упредила?

– Она. Упрямая, с норовом. Вся в брата. Я её с собой прихватил. Во Владимир ехать наотрез отказалась. «Скучно в тереме», – говорит.

– Бойкая девица! Ну, а мальчонка – кто?

– Помнишь иконников, что чудо сотворили?

– И захочешь забыть – не забудешь. О старшем идёт слава по всей Руси.

– Меньшой, хоть и не знаменит, нашему делу тоже пользу принёс. Прежде чем к Рублёву попасть в выученики, пришлось ему больше года томиться в ордынской неволе. Было это в тот самый год, когда Холмский подался в первый раз к Едигею. Мальчонка его там от верной смерти спас, за это пообещал князь вызволить его из неволи. Тот поверил, забрался среди ночи в шатёр, не зная, что Холмского уже нет в Орде, что несётся он через степь, подальше от Всемогущего.

Ждал мальчонка, ждал, притаившись за сундуком, да ненароком в сон его заманило. Проснулся от шума, выглянул. Видит, посредине шатра стоит Капьтагай. И что бы ты, Иван, думал, делает наш немой?

– Что, государь?

– Громким шёпотом собаку князя ругает. Убить он его собрался, а князь от ножа ушёл.

Иван Кошка вскочил и воздел к потолку руки.

– То-то, – усмехнулся Василий Дмитриевич. – И я так же вскочил, когда мальчонка рассказал мне об этом. Да не всё ещё.

Слушай дальше. Я мальчонка спросил: «Как ты догадался, что Капьтагай князя ругал, иль по-ордынски выучился?» – «Нет, государь, по-ордынски не выучился, слова Капьтагай произносил русские, понятно произносил, словно прожил долгое время в Москве».

– Вот так дела! Стало быть, соглядатая готовили.

– Да ещё какого! Не только мы, вся Орда находилась в неведении, думали, что Капьтагай в самом деле немой. Двое только и знали правду: толмач да сам Едигей. Мальчонка сказывал, толмач Капьтагая вывез из дальнего стойбища, за злость и выдержку он ему приглянулся.

– Кто ж надоумил Капьтагая немым притвориться, сам или толмач присоветовал?

– Того не знаю. А нашему говору его толмач обучал. Каждый день уезжали они вдвоём в степь, от людей подальше. Там и шло обучение.

– Мы-то гадали, кто в тайности сказанное Едигею переносит, а если надо, далее – Витовту? Ты, государь, и на меня грешил.

– Было дело, не скрою. Было, да прошло.

– Что ж ты, узнав, оставил немого… Тьфу! Оставил Капьтагая при себе?

– С радостью вновь приму, коль Едигей не разнюхал, что мы обо всём узнали, и снова его пришлёт. От тайного разговора отстранить слугу всегда сумеем, не тайное – пусть слышит. Зато, если Орду понадобится перехитрить…

– Ох, государь! – вскричал казначей, не дав Василию Дмитриевичу закончить фразу. – Я-то, дурень, как увидел, что Капьтагай не интересуется грамоткой, решил, что ты здесь ошибся. В голову не пришло, что немой – не немой, что всё, что ты написал об усобице, приключившейся в Орде, он своими ушами услышал.

– Услышав же, поторопился известить Едигея. Тот мигом лагерь поднял и повернул на Итиль.

– Испугался власть потерять.

– На то и расчёт был. Уразумел теперь, отчего я этого прехитростного соглядатая приму обратно с великой радостью?

– Уразумел, государь. Мальчонка молчать будет?

– Будет – его слово твёрдое. Кстати сказать, пускай он сюда пожалует. Должок ему с меня причитается. Отдать пора.

* * *

Андроньев монастырь, лежавший на ордынском пути, был выжжен дотла. Строиться приходилось заново. Работали приписанные к монастырю крестьяне. Работали сами монахи. Вместе с другими валил лес и рыл ямы для новых подклетей Пантюшка. Хоть и не сделался он монахом, но монастырь для него стал вместо дома. Здесь его приветили, здесь он жил, здесь обучался художеству.

Когда пришли от великого князя, он прежде всего разыскал Андрея.

– Учитель, меня зовут в княжьи палаты.

– Ступай. Верно, великий князь хочет тебе доверить новую работу.

– Боязно. Справлюсь ли?

– «Владимирская» была тебе испытанием. Теперь не только я – сам Даниил считает тебя живописцем. А живописец, как говорил преславный Феофан, «надо всем властен».

Но в княжий дворец Пантюшку вызвали не для работы. Зачем – Пантюшка пока не догадывался.

– Пройди в Угловую палату, – сказал казначей Иван Фёдорович Кошка. Он самолично встретил Пантюшку в Малых сенях. – Дорогу знаешь?

– Знаю, боярин. Найду. Не знаю только, зачем зван.

– Там сообразишь.

Угловую палату Пантюшка нашёл сразу. Однако обитая войлоком дверь, против его ожидания, оказалась плотно притворенной. Пришлось подать голос. Никто не ответил. Подождав малое время, Пантюшка осторожно потянул дверь на себя. За дверью раздался рык. Пантюшка не мог ошибиться, слишком хорошо он знал этот звук. Он рванул дверь что есть силы.

– Медоедка, родной!

Посреди палаты стоял Медоед и скалил клыкастую пасть. Пантюшка не стал размышлять, как очутился медведь в покоях великого князя. Он ворвался в палату и зарылся лицом в густую бурую шерсть.

В тот же момент он услышал не то смешок, не то всхлипывание. В палате кроме него кто-то был! Кто-то видел, как он, не мальчонка, а взрослый, обнимал за шею медведя. Смутившись, Пантюшка разжал руки и обернулся.

На пристенной лавке сидела девочка с бледно-матовым лицом под волной чёрных, не скрученных в косы волос.

Разодета девочка была как княжна, из себя же – совсем невеличка. Красные сапожки едва доставали до пола. Вбежав в палату, Пантюшка увидел медведя, а сидевшую в углу девочку не приметил. Теперь же, увидев, не мог оторвать от неё глаз. И она, наклонив голову, смотрела на него синими тёмными глазами, так пристально смотрела, что сдвинулись, сойдясь в одну линию, тонкие брови шнурочком.

* * *

– Устинька, ты ли? – спросил Пантюшка княжну сдавленным шёпотом.

Девочка приподнялась с лавки, выпростала из рукавов-накапок тонкие руки и, взмахнув платочком, запела:

Медведушко, по горам,

Медведушко, по лесам…

Гранёные каблуки красных сапожек пошли по кирпичикам пола. Следом затопали большие медвежьи лапы. Медоедка пустился в пляс.

– Я все глаза проглядел, тебя выискивая, каждого мимоходящего расспрашивал. Без тебя жизнь была, словно не жизнь.

– А я? – Устинька перестала плясать. – Разве я по тебе не скучала? Если б Захар не уволок меня с Судейного поля силой, я бы с тобой никогда не рассталась. Только Захар огромный. С ним не справишься.

– Кто это – Захар?

– Братнин окольничий. Брат мой Юрий Холмский и есть. Помнишь, он тебя спасти в Орде обещал, да слова не выполнил. А Захар меня на Судейском поле увидел, ехал мимо и углядел. Только ему пришлось завернуть меня в свой опашень и рукава вокруг обмотать, иначе бы не далась. Я его всего исцарапала и искусала.

Вспомнив битву с Захаром, Устинька рассмеялась. Пантюшка в ответ усмехнулся невесело.

– Как же в ту пору, что я тебя встретил, ты в пустой избе очутилась? – спросил он, думая о своём.

– А так и очутилась, что князь Тверской в заложницах меня держал. Тут случись, что они всей семьёй в Серпухов гостевать поехали, так и меня прихватили, побоялись одну в Твери оставить.

– И Медоедку прихватили?

– Без Медоедки я ехать не соглашалась, пригрозила ножом зарезаться, коль разлучат. В Серпухове держали меня не так строго. Я улучила момент и убежала, в Москву подалась. А чтоб от погони уйти, в обход двинулась. Тут с тобой и повстречалась.

– Значит, вот ты кто, – уныло проговорил Пантюшка.

– Кто?

– Сестра князя Холмского.

– Проку нет, что сестра. Брат в походах. Моё же дело – неотлучно сидеть при княгине. Хорошо ещё, что Медоедку не отобрали.

– Это твои слуги в Гончарную слободу наведывались?

– Мои. Посылала про хозяев расспросить, думала, ты вместе с ними уехал.

– Нет, я и не знаю, куда они подевались. Сам их разыскивал, надеялся о тебе расспросить, да не нашёл.

– И я не нашла.

Наступило молчание. Обоим было нелегко. Наконец Устинька заговорила.

– Пантюшка, – сказала она решительно, – что с того, что я княжна? Брат неведомо где, в терем я не вернусь. Силой заставят – сбегу, поймают – снова сбегу или брошусь в речку. Давай лучше пойдём по дорогам, как раньше ходили. Станем Петрушку показывать.

– В том нужды нет. Я теперь живописец и тебя с Медоедкой сумею прокормить. Собственную избу поставлю, если ты будешь со мной.

– Буду. Никогда тебя не покину. Ни за что.

При этих словах в палату вошёл Василий Дмитриевич.

– Что, живописец, – спросил он, довольный, что всё так ладно устроил, – обрадован встречей? Тот ли это медведь, та ли Устинька, которых ты разыскивал?

– Спасибо, государь, великий князь. – Пантюшка земно поклонился. – Наградил ты меня сверх меры, как я и мечтать не смел. Сделай ещё одну милость.

– Проси. Отказа тебе не будет.

– Выпусти из застенка Фаддея Курьеножку. Василий Дмитриевич нахмурился.

– Знаешь ли, за кого вздумал просить?

– Знаю, великий князь. Слабый он человек, жалкий. Нечестно поступал не от чего-нибудь, а от страха и голода. Устинька, кланяйся вместе со мной, проси великого князя.

Устинька опустила глаза и отвернулась. Просить за Фаддея не стала.

– Ладно, – сказал Василий Дмитриевич, попеременно глядя то на Устиньку, то на Пантюшку. – За государственную вину Фаддея выдрали, можно и выпустить, коли так просишь. Только по дорогам ему не гулять, на свободе не хаживать. Припишу его к Андроньеву монастырю: пусть в работниках гнёт спину да по гроб живота грехи замаливает. А уж святые отцы Курьеножке без дела прыгать не разрешат.

– Спасибо и на том, великий князь.

Покинув княжьи хоромы, Пантюшка и Устинька вышли на Соборную площадь. Из Пытошной башни выскочил человек в разодранном зипуне и бросился им навстречу.



– И-эх, и-эх, для вас – хоть в снег! – Человек запрыгал по снегу, жалко кривляясь и скоморошничая.

– Не подходи! – крикнула Устинька. – Натравлю на тебя Медоедку, как на ордынца в лесу натравила. – Она положила руку на медвежий загривок, готовая засвистать. Пантюшка быстро прикрыл её руку своей.

– Ступай, Фаддей, – проговорил он твёрдо. – Из Пытошной башни я тебя вызволил, однако на нашем пути не попадайся. Разные у нас оказались дороги. Ты выбрал одну, мы отправимся по другой. Пойдём, Устинька.

Они ушли, а Фаддей остался на месте. К нему приблизился стражник, рванул за плечо.

– Двинулись, что ли? До Андроньева путь не малый.

– Повремени чуток, дай со свободой проститься.

Стоя посередине Соборной площади, Фаддей смотрел вслед уходящим Пантюшке и Устиньке. Мальчонка и девочка шли, глядя прямо перед собой. Назад не обернулись ни разу. Их руки лежали на холке медведя. Ладонь Пантюшки лежала поверх Устинькиной. Медоед двигался вперевалку.

Они оставили Фаддея, как плохо прожитый день, о котором не хочется вспоминать. Ушли и забыли о нём. Их путь был вместе с Москвой – обновлявшейся, строившейся, выходившей в первые города мира, чтобы в скором времени стать столицей Русского государства.

Загрузка...