Божий поселок

Но женщина начала кричать еще громче, а потом заплакала. Муж ее не выносил ссор и слез. Вместо того чтобы выругать жену, он стал ее уговаривать.

Султана слышала все. Ей было ясно, что оставаться в этом доме больше нельзя. Но что делать, куда пойти?

Мысль о самоубийстве пришла ей в голову ночью, и она лежала до утра, обдумывая, как лучше это сделать.

Давно, еще когда была жива мать, одна их соседка выпила йода и умерла. Султана решила достать йод и ночью напоить сначала Аяза, а потом выпить самой. Никто ничего не узнает, а когда днем обнаружат их трупы — все будет кончено.

Утром Султана принялась за осуществление своего плана. Она достала нож для резки овощей и порезала себе руку. Нож был тупой, и ей пришлось долго водить им, пока показалась кровь. Рука болела, но ведь нужно было найти повод, чтобы попросить йод.

Султана стала с нетерпением ждать возвращения повара, который ушел куда-то чуть свет. Она сидела, глубоко задумавшись, Аяз спал у нее на руках. В это время пришла Сафура — плотная смуглая женщина, жившая по соседству. Она часто приходила и раньше. У бедняжки были тяжелые дни: муж привел в дом проститутку и жил с ней. Сначала он давал жене деньги на расходы по дому, но Вот уже с месяц перестал делать и это. Сафуре и детям частенько приходилось голодать. Султана сочувствовала ее горю, потому что сама изведала его немало.

Сегодня лицо Сафуры было необычно оживленным, губы улыбались. У Султаны не было желания с кем-либо разговаривать, ей хотелось побыть одной, обдумать кое-какие детали своего плана. Мысль о самоубийстве теперь не только не пугала, а, наоборот, даже радовала ее. В ее теперешнем состоянии смерть не была для нее смертью, она превращалась в радость избавления. Темнота, окутавшая ее в последние дни плотным кольцом, рассеялась. Она представляла себе, как будет поить ребенка йодом. Он будет морщиться, плакать, потом забьется и навсегда затихнет. Она прижмет его трупик к сердцу, поцелует в холодный лобик и опрокинет содержимое пузырька себе в рот. В глазах все завертится и вскоре — конец... Раньше всех тела обнаружит, конечно, повар. Он заплачет... Он обязательно заплачет. Ему будет жаль их. А невестка его обозлится и будет ее проклинать: «Только этого не хватало, нашла место, где умирать!» Она будет громко кричать, а муж будет ее успокаивать.

Султана все думала и думала, ей не хотелось отрываться от этих мыслей. Сердце ее больно сжималось, и она заливалась слезами, которые облегчали ее душу.

Сафура, не замечая печального вида Султаны, радостно заговорила:

— Бог услышал меня! Теперь мне не придется унижаться перед негодяем — отцом моих детей. Я сама заработаю на жизнь.

Султана не слышала ни слова.

— Э, да что с тобой? — заметила наконец ее состояние Сафура.

— Ничего.

— Да говори же, что случилось?

— Ничего...

— Знаешь, Султана, я теперь работаю,— снова, расплываясь в улыбке, начала Сафура,— поэтому я и не была у тебя так долго.

На этот раз ее слова дошли до Султаны.

— Где ты работаешь? — встрепенулась она.

— В мастерской.

— А что там делают?—со все возрастающим интересом расспрашивала Султана.

— Я вообще-то шью, но там много всякой работы и много женщин. Клянусь богом, даже из очень порядочных семей.

— Тебе платят зарплату?

— Столько, сколько выработаешь. Каждую неделю платят.

— А меня возьмут на работу? — мысли о смерти сразу вылетели из головы Султаны.

Сафура удивленно взглянула на нее:

— Ты собираешься работать? Ну что ж, пойдем со мной как-нибудь.

— Возьми меня сегодня же.

— Мне нужно на работу к десяти часам. Одевайся. Я зайду за тобой.

Сафура ушла. Султана быстренько оделась и уговорила старшую дочь хозяина присмотреть за Аязом.

Сафура зашла около десяти часов и повела Султану в штаб-квартиру «жаворонков». Направления на работу в мастерскую выдавались там.

Султане показалось, что она и раньше бывала здесь, но потом подумала, что ошиблась. В ту памятную ночь, когда она с Анну искала Салмана, Султана не могла запомнить дом, в который заходила.

За столом дежурного сидел Али Ахмад. Он записал Султану в регистрационную книгу и выдал пропуск в мастерскую. Султана попросила его предоставить ей и жилье.

— Нет, этого мы сделать не можем. Об этом вы позаботьтесь сами,— ответил Али Ахмад.

— Я не могу жить больше там, где живу сейчас,— удрученно сказала Султана.— У меня никого нет здесь.

— Кто-нибудь да есть — родственники, близкие.

— Если бы были, я не стала бы просить вас.

Али Ахмад задумался.

— Зайдите сюда завтра в это же время, я постараюсь что-нибудь придумать, но твердо не обещаю.

На следующий день она снова пришла к Али Ахмаду.

- При мастерской у нас сейчас нет свободных мест. Пока поселяйтесь здесь, в штаб-квартире. Но это будет временно. Мы подыщем вам комнату где-нибудь поблизости. Это все, что мы можем для вас сделать.

Султана поблагодарила его и в этот же день перенесла свои вещи в отведенную для нее небольшую, но чистенькую комнату.

Первые дни все в штаб-квартире казалось Султане необычным, даже пугало ее. Она возвращалась из мастерской вечером и почти все время сидела в комнате. Случайно сталкиваясь в коридоре с «жаворонками», она стеснялась и смущенно убегала обратно. Аяз же быстро подружился с обитателями дома и все время крутился около них.

В мастерской Султана шила, вышивала, клеила игрушки — делала все, что могла. Вот только трудно было с Аязом. Он вертелся под ногами, плакал, отвлекал от работы. Из работающих здесь женщин мало кто приводил своих детей в мастерскую, потому что они мешали работать. При мастерской, правда, была большая веранда, где стояло несколько колыбелей, а для не умеющих еще ходить малышей были сделаны деревянные манежи. За детьми присматривала старушка няня.

Постепенно Султана привыкла к новой обстановке. Поскольку она уже была знакома с Али Ахмадом, они иногда разговаривали. Повод для разговора находился почти каждый день. Теперь, когда у Султаны начала устраиваться жизнь, она все чаще и чаще вспоминала о Ноше. Он был в тюрьме, суд занимался рассмотрением его дела. Султана хотела рассказать все Али Ахмаду, но боялась. Ведь ей придется рассказать тогда и о вещах, которые она даже вспоминать не хотела. Может, Али Ахмад изменит о ней свое мнение, и ей придется уйти отсюда. Теперь она уже перезнакомилась почти со всеми «жаворонками». Султана чинила им одежду, пришивала пуговицы, готовила чай в дни заседаний. «Жаворонки» относились к ней с уважением, никогда не заговаривали без нужды, благодарили за любую, даже самую мелкую услугу.

«Странные люди,— часто думала Султана.— Как они веселы и довольны... Все делают сами... Живут впроголодь, одеваются кое-как, а выглядят вполне довольными. Разговаривают сдержанно, мягко, а начнут играть с Аязом, так, как дети, хохочут во все горло».

Однажды Али Ахмад попросил Султану заштопать рубашку и вдруг спросил:

— Почему ты не начнешь учиться?

— А вы смогли бы меня обучать?

Али Ахмад помолчал, что-то обдумывая.

— Я смогу уделять тебе только полчаса по вечерам.

Назавтра он пришел на урок. Султана оказалась способной ученицей, да и желание у нее было к учебе немалое. За короткий срок она прошла начальный курс обучения. Видя ее усердие, Али Ахмад начал заниматься с нею каждый день по сорок пять минут. Он был необычайно точен. Отмечал время перед началом урока и по истечении сорока пяти минут кончал урок и уходил. Во время занятий он никогда не заводил посторонних разговоров. Несколько раз Султана хотела поговорить с ним о Ноше, но, взглянув на его серьезное лицо, умные задумчивые глаза, не решалась. Однажды она все-таки набралась храбрости.

— У меня есть младший брат,— начала она.— Он сейчас в тюрьме. Его судят за убийство.

Али Ахмад оторопело посмотрел на нее.

— Кого он убил?

— Его отца,— указала Султана на Аяза.

Али Ахмад удивился еще больше.

— Убил мужа своей сестры? Жестокий юноша!

— Нет, он не такой! — живо откликнулась Султана.— Он не такой, как вы подумали.

— Как же так? Он твой брат, и ты его любишь—это естественно. Но ведь, насколько я понимаю, в такое положение ты попала благодаря ему,— продолжал Али Ахмад.

«Если он будет так думать о Ноше, он не сможет защищать его,— подумала Султана,— и Ношу повесят. Я больше никогда не увижу брата». Запинаясь и всхлипывая, она рассказала Али Ахмаду все.

— Я очень нехорошая, я знаю. Вы можете презирать меня, но у меня нет никого на свете, никого! — она закрыла лицо руками и громко зарыдала.

«Бедная женщина,— с горечью думал Али Ахмад.— Судьба бросала ее из одной стороны в другую, как резиновый мяч, и повсюду ее встречали удары. Ужасно общество, где женщина — резиновый мячик, а красота — гибель».

— Не расстраивайся, я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти твоего брата,— попытался успокоить ее Али Ахмад.

— О, как вы добры, как я буду вам благодарна, если вы спасете его. У меня будет опора в жизни, а сейчас я совсем одна,— и Султана снова залилась слезами.

— Не плачь... Не плачь... Это ведь ничему не поможет. Пойди умойся.

Султана встала и с благодарностью взглянула на него своими огромными глазами.

«Она действительно очень красива»,— подумал Али Ахмад и положил свою дрожащую руку ей на плечо.

V

Было уже за полночь, когда раздался звонок. Салман еще не спал и пошел открыть дверь. Перед ним стояли Джафри и Рахшида. Джафри не стал заходить. Ни слова не говоря, он повернулся и неторопливо спустился вниз. Через минуту послышался шум мотора.

Салман закрыл дверь и вернулся в гостиную. Рахшида устало растянулась на диване. Салман прошел в другую комнату, но вскоре вернулся. Жена лежала в той же позе. Волосы у нее растрепались, помада на губах смазалась, от каджала под глазами образовались черные подтеки. Салман сел напротив. Рахшида взглянула на него и потянулась.

— О, как я сегодня устала.

Салман, казалось, не обратил на ее слова никакого внимания. Он сидел спиной к свету, и Рахшида не видела его лица, но чувствовала, что он сильно взволнован. В комнате воцарилось неловкое молчание. Рахшида встала и хотела было выйти, но Салман остановил ее:

— Присядь! —в голосе его против обыкновения звучала твердость.

— Зачем? — удивилась Рахшида.

— Я хочу поговорить с тобой.

— Поговоришь утром. Я хочу спать,— она пыталась,

как всегда, уйти от серьезного разговора. Притворно зевая, Рахшида направилась к двери, но резкий окрик Салмана заставил ее остановиться.

— Я тебе сказал, сядь!

Рахшида бросилась на диван.

— Ну вот, села. Говори, что ты там хотел?

— Мне не нравится твое поведение. Я больше не намерен терпеть это.

— Ты, кажется, не совсем здоров. Завтра же сходи к врачу.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Я думаю, что тебе нужно отдохнуть. Иди-ка ложись в постель и выпей снотворного. Дело в том...

— Рахши,— перебил ее Салман,— не прикидывайся наивной и не делай из меня дурачка!

— Господи! Что это с тобой сегодня случилось?

— Ты сама должна знать!

— Чего же ты хочешь?

— Чтобы ты прекратила встречаться с Джафри, чтобы ты не позорила меня! — закричал Салман. Наступила короткая пауза, которая была нарушена дрожащим голосом Рахшиды.

— Это невозможно.

— Если ты не надеешься на себя, поезжай к своим родителям, погости у них, приди в себя!—снова с надрывом крикнул Салман.

Рахшида посмотрела на него глазами разъяренной тигрицы.

— Никуда я не поеду, запомни — никуда!

— Ах так!

Салман хотел поставить сегодня все точки над «i» в своих взаимоотношениях с женой. Уже несколько раз он пытался завести об этом разговор, но Рахшиде всегда удавалось ускользнуть от него. Салман резко встал и схватил жену за плечо. Рахшида попыталась освободиться, но в этот момент щелкнула пружина, и в руке Салмана сверкнуло лезвие складного ножа. Рахшида отшатнулась и замерла. Глаза у нее округлились, она как завороженная смотрела на острие ножа. Ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она услышала хриплый голос мужа.

— Ты будешь вести себя так, как я хочу, или... Ну, отвечай!..

— Будет так, как ты хочешь,— с трудом выдавила из себя Рахшида и выбежала из комнаты.

На следующий день вечером, как обычно, появился Джафри. Салман сидел в гостиной. Жена незадолго до прихода Джафри ушла к соседям. Джафри, насвистывая, вошел в комнату и, не обращая внимания на Салмана, непринужденно окликнул:

— Рахши!

Ответа не последовало.

— Рахши, одевайся скорее,— повысив голос, крикнул он.— В такой чудесный вечер только старики могут сидеть дома. Не держи меня взаперти.

Джафри тараторил без умолку. Не услышав ответа, он прошел в другую комнату, но и здесь никого не было.

Джафри обыскал весь дом и снова вернулся в гос* тиную.

— Салуман, ты не можешь сказать мне, куда ушла Рахши?

— Не знаю.

— А как по-твоему, где она может быть сейчас?

— Я пришел домой, когда ее уже не было,— не моргнув глазом соврал Салман.

— Неужели ты ничего не знал о ее планах? Странный

ты муж, не знаешь, где находится твоя жена, что она делает.

Салман ничего не ответил, но подумал, что он, действительно, странный муж. «Если бы я не был странным, разве ты посмел бы говорить о моей жене в таком тоне, разве посмел бы считать меня идиотом?» Ему хотелось залепить Джафри оплеуху и выставить за дверь, но это обошлось бы ему слишком дорого — в четыреста рупий в месяц. На такую жертву Салман не был способен.

Джафри беспокойно ходил из угла в угол, потом остановился у окна и долго смотрел вниз. Он был совсем подавлен, и это доставляло Салману немалое удовольствие. Джафри прождал около часа, а потом с потемневшим лицом молча удалился. Салман наблюдал через окно, как он тяжело опустился на сидение, с силой захлопнул дверцу и резко рванул машину вперед. «Получил. По крайней мере неделю здесь не покажешься»,— злорадно подумал Салман.

Но в десять вечера Джафри был снова у них. Он все еще выглядел взволнованным. Возвращаться, видимо, было не очень-то приятно. Он молча сел на диван, что-то напряженно обдумывая.

— Рахши вернулась?—наконец спросил он Салмана.

— Да.

— Ты спросил ее, где она была?

— Нет.

— Почему?

— У нее плохое настроение. Я не осмелился.

Салман говорил неправду. Совсем недавно они поужинали вдвоем, потом сидели, разговаривали, а теперь она, вероятно, лежа в постели, читала какой-нибудь английский детектив. Джафри удивленно взглянул на Салмана.

— Так ты ее ни о чем не спросил?

— Нет.

Джафри умолк и сидел, нервно почесывая ладонь. Потом встал и прошел в комнату Рахшиды. Она лежала в постели. Комната была скудно освещена. Джафри остановился у кровати и с упреком сказал:

— Могу я узнать, где ты была сегодня? Я прождал тебя целый час. Ты испортила мне весь вечер.

Она молчала.

— Что с тобой, ты какая-то печальная? — мягко спросил Джафри.

— Голова очень болит.

— О, что же ты раньше не сказала? Я сейчас съезжу за доктором.

— Нет, спасибо,— резко ответила Рахшида и после короткой паузы продолжала:—Я прошу вас, не заходите без разрешения в эту комнату. Это — моя спальня, а не гостиная.

— Ну и сердитая ты сегодня,— растерялся Джафри.

— Будет лучше, если вы вернетесь в гостиную,— все так же холодно повторила Рахшида.

Джафри оторопел. Ему было непонятно поведение Рахшиды. Овладев собой, он вышел из комнаты.

Салман подслушал весь этот разговор. Услышав шаги Джафри, он отошел от двери и сел в кресло. Джафри молча направился к выходу. Салман пошел за ним следом.

— Я же говорил вам, что она сегодня не в духе,— сказал он Джафри у порога.

Джафри подозрительно глянул на него и вышел.

Утром, вскоре после начала рабочего дня, Салмана вызвали в кабинет Джафри. Тот сидел, листая реестр. При одном взгляде на Салмана он побледнел.

— Снова поступила на вас жалоба. Вы очень невнимательны. Я предупреждаю вас в последний раз. Если это повторится, вам придется оставить работу.

Это была открытая угроза. Салман выслушал ее молча и пообещал впредь не допускать ошибок. Вернувшись на свое рабочее место, он долго еще обдумывал сложившееся положение — что он будет делать, если лишится работы? Он ничего не откладывал, чтобы хоть месяц протянуть без работы. А надеяться на то, что быстро найдется место, не приходилось.

В это время его снова вызвали к Джафри. На этот раз тот прямо спросил:

— Вы что, поссорились с Рахшидой?

— Нет.

— Не скрывай от меня. Ведь что-то случилось?

— Да нет же, я вас уверяю.

— Ты за что-то обижен на меня? — Джафри пытался вызвать Салмана на откровенный разговор, но Салман увернулся.

— Почему я должен обижаться на вас?

— Отчего же Рахши вчера была такая сердитая?

Салман пытался казаться простачком.

— Она и на меня сердита. Сегодня даже завтракать со мной не стала. Спросите ее сами. Я не решаюсь.

— Я думаю, она за что-то обиделась на тебя. Она ведь очень чувствительная. Ты до сих пор не понял ее.

Вечером Джафри снова пришел к ним. Салман только что вернулся с работы. Рахшида не смотрела в сторону Джафри и не разговаривала с ним. Не пробыв в гостиной и пяти минут, она куда-то ушла. Скорее всего, к соседям, петому что даже не переоделась.

Когда совсем стемнело, Джафри ушел, не дождавшись ее возвращения.

Так продолжалось несколько дней. Джафри или не заставал Рахшиды дома, или она почти тотчас уходила к соседям и не возвращалась. Когда они сталкивались в дверях и он пытался заговорить с ней, она резко обрывала его. Джафри совсем пал духом.

За несколько дней он постарел; глаза потускнели. Теперь он не тарахтел, как прежде, говорил спокойно, негромко.

Рахшида тоже очень изменилась. Она потеряла интерес к нарядам и косметике. Ходила в скромных домашних платьицах с непричесанной головой. Исчезла вся ее красота и обаяние. Голос теперь не звенел, как колокольчик.

Салман молча наблюдал за обоими, и его охватывало злорадство. Ему хотелось мстить за ту боль, которую они раньше причиняли ему. Однако вскоре это чувство прошло. Он понимал, что мешает им, что их тянет друг к другу. Его роль в этой драме была отнюдь не привлекательна, и Салман почувствовал отвращение к самому себе.

Однажды он заговорил с женой.

— Рахши, тебе не следует так оскорблять Джафри. Разговаривай с ним хотя бы.

— Чего ты хочешь, в конце концов?I —выходя из себя, спросила она.— Сам запретил с ним встречаться, а теперь требуешь, чтобы я была к нему внимательна. Оставь меня в покое.

— Но я же не говорил тебе, чтобы ты себя так вела. Ты слишком жестока к нему.

Вечером того дня Рахшида угостила Джафри чаем, а потом все втроем поехали в кино. Джафри и Рахшида были счастливы. Рахшида тщательно оделась, уложила волосы и снова стала красива, как раньше. Радость так и сквозила в каждом ее слове, жесте.

Снова по вечерам Джафри с Рахшидой уезжали куда-то, а Салман сидел дома. Возвращались они поздно ночью, довольные и оживленные. И каждый раз счастливая улыбка Рахшиды отзывалась острой болью в душе Салмана. Чтобы не видеть этого, он теперь тоже возвращался домой только глубокой ночью.

Однажды он ходил со своим сослуживцем Инаятом в кино, а потом они решили выпить чего-нибудь. Инаят получал неплохую зарплату и был еще холост, поэтому сорил деньгами направо и налево. Он пригласил Салмана в фешенебельный ресторан.

Народу в зале было много, особенно иностранцев. Гул голосов не мог перекрыть даже оркестр. Салман с Инаятом сели за столик и заказали бренди. Медленно потя-

гивая из бокалов, они слушали музыку и поглядывали по сторонам. Опьянев, Инаят принялся рассказывать о своих любовных похождениях. Салман рассеянно слушал его. Вдруг он вздрогнул. Недалеко от них, за столиком у стены, сидели Джафри и Рахшида. С ними был плотный мужчина средних лет, по всей вероятности американец. Гость, видимо, выпил лишнего и вел себя очень развязно. То и дело слышался его громкий хохот. Салман не спускал с них глаз. Рахшида, мягко улыбаясь, говорила что-то американцу и время от времени неестественно смеялась. Салман следил за каждым ее жестом, за каждым движением.

— Ты о чем задумался? Почему не пьешь?—окликнул его Инаят.

Салман одним духом выпил бокал до дна и налил себе еще. Он делал вид, что слушает Инаята, но все его внимание было приковано к столику у стены.

Примерно через полчаса те трое встали. У Рахшиды подкашивались ноги. Американец подал ей руку, и она оперлась на нее. Они шли впереди, Джафри следом за ними, неся в охапке кучу свертков. Он походил сейчас на услужливого секретаря какой-нибудь важной персоны.

— Эге, да ты, оказывается, за Джафри следишь все время,— заметил наконец Инаят.— Он сейчас подлизывается к директору, хочет, видимо, повышения добиться.

Салман удивленно посмотрел на него, но ничего не спросил.

— Ох, и мировую девку он подсунул директору. Смо* три, как тот доволен. Сегодня у него будет веселая ночка. Нет. Ты только взгляни на нее! — Инаят пустил по адресу Рахшиды такую непристойность, что Салману показалось, будто ему плюнули в лицо.

— Так это и есть директор компании, приехавший на прошлой неделе из Нью-Йорка? — спросил он.

— А ты разве раньше не видел мистера Брайта? Он и в прошлом году в это же время приезжал. Ах да, ты ведь тогда еще не работал у нас. О! Он хоть и не молод, но большой любитель по женской части. Карьера Джафри обеспечена.

Салман не верил своим ушам.

— Не может этого быть.

— Держу пари! На этой же неделе Джафри получит

повышение. За такую взятку можно джагир получить, а не только теплое местечко. Вот так-то, друг мой, Хочешь быть большим человеком, учись. Это самый верный путь.— Инаят громко расхохотался.

Он был пьян и без умолку говорил, язык у него заплетался. Салману начинала надоедать его болтовня. Он собрался уходить. Инаят пытался удержать его, но, видя, что это бесполезно, тоже встал. Выходя из зала, Салман увидел Джафри. Он сидел за столиком один и пил. Салман весь похолодел. Значит, Инаят говорит правду. Значит, Джафри продал Рахшиду Брайту? Он все еще не мог поверить. «Нет, не может этого быть! Рахшида, наверно, дома».

Но дома ее не было. Салман не спал почти всю ночь, жена так и не вернулась. Утром он нашел ее спящей в постели. Служанка сказала, что она пришла, когда в соседней мечети уже читали утреннюю молитву.

Салман достал свой охотничий нож, щелкнул пружинкой— лезвие выскочило с легким звоном. В длинные одинокие вечера Салман теперь часто извлекал из ящика нож и рисовал в своем распаленном воображении картины убийства. Вот он закалывает Джафри. Раз... раз... А теперь Рахшиду. Бог знает, сколько раз в долгие бессонные ночи он мысленно убивал их, видел их окровавленные трупы.

Каждую ночь он придумывал новые планы мести, но утром находил их неподходящими и откладывал осуществление до следующего раза.

Примерно через неделю после происшедших событий Джафри появился у них в доме веселый, блистательный, как раз в то время, когда они пили чай. Выпятив грудь, он гордо произнес:

— С меня причитается, можете назначать день, когда нам лучше устроить кутеж.

— О, у вас сегодня удача?—кокетливо спросила Рахшида.— Что случилось?

— Сначала напои меня чашкой горячего чаю.

— Кажется, что-то необычное?

Джафри сел, откинул назад голову, потом артистическим жестом уронил ее на грудь.

— Ваш покорный слуга назначен управляющим отделом. Он будет получать две тысячи рупий в месяц. Ну, как?

Салману захотелось плюнуть ему в лицо. С какой гордостью он сообщает это! Ему не следовало так хвастать хотя бы перед Рахшидой, потому что именно она послужила ему ступенькой к этому высокому посту. Вдруг Салман подумал о своей роли. Он гораздо хуже Джафри. Жена изменяет ему на глазах, а он молчит. Его охватило чувство стыда, негодования, ненависти, презрения к самому себе.

После ухода Джафри и Рахшиды он долго сидел, обдумывая сложившееся положение. В отчаянии он решил было покончить жизнь самоубийством, полагая, что это будет наказанием для обоих. Но потом передумал, остановившись на другом плане, который начал приводить в исполнение на следующий же день.

Когда Салман положил перед Джафри заявление об уходе с работы, тог изумленно уставился на него.

— Ты увольняешься? Что это с тобой случилось?

— Я собираюсь написать еще одно заявление. Хочу просить вашей помощи. Я решил развестись со своей женой.

— Чем же я могу помочь тебе в этом?

— Я хочу, чтобы она не требовала с меня обратно приданого.

— Ты разговаривал об этом с Рахшидой? По-моему, тебе следует сначала поговорить с ней.

— Я бы просил вас поговорить с ней от моего имени.

Джафри долго сидел молча, что-то обдумывая, потом

попытался отговорить его от этого шага.

— Советую тебе не делать этого. Рахшида хорошая женщина. Неужели тебе не жалко бросать ее?

— Нет!—сухо ответил Салман. И, немного помолчав, спросил: —Так вы поговорите с Рахшидой?

— Хорошо,— неохотно согласился тот.— Но все-таки тебе не следует так поступать.

— Господин Джафри! Почему вы все время даете мне советы? Если вы получаете зарплату в две тысячи рупий, это совсем не значит, что вы умнее меня в пять раз.

Джафри не рассердился. Видя, как возбужден Салман, он решил молча проглотить эту пилюлю.

— Хорошо, хорошо. Я сегодня же поговорю с Рахши-дой.

Салман вышел из кабинета начальника и решил, что ему нет смысла сегодня работать. До позднего вечера он бродил по улицам. Дома он застал жену и Джафри. Они сидели рядом, Салман молча опустился в кресло напротив. У Рашхиды лицо было печально, она нервничала.

Воцарилась тишина. Каждый думал о чем-то своем. В комнате казалось неуютно, словно кто-то умер и они втроем сидят у тела покойника.

— Я только что поговорил с Рахшидой,— прервал затянувшееся молчание Джафри.— Ей очень больно. Я еще раз вынужден предупредить тебя, что ты совершаешь ошибку.

Рахшида сидела, низко опустив голову. По лицу ее прошла тень. Салман, ни слова не говоря, вышел в другую комнату, взял из ящика стола охотничий нож и вернулся. Увидев в его руке острый клинок, оба застыли, как зайцы перед удавом.

— Так что вы говорите, мистер Джафри?—Салман поднес нож почти к самому его носу. Тот испуганно хлопал глазами.

— Я причинил боль этой женщине?—сардонически улыбаясь, спросил Салман.— Женщине, которая волею случая стала моей женой, которую мне стыдно называть женой?! Сначала я хотел заколоть этим ножом вас обоих, думал, что только тогда успокоюсь. Вы украли мой покой, лишили меня простой человеческой радости! Вы мучили меня днем и ночью. Вы отняли у меня все! Теперь я одинокий, задавленный, сломленный человек! Вы довели меня до безумия!!

Джафри и Рахшида со страхом смотрели на него, боясь шевельнуться.

— Не бойтесь! Я вас не убью. Не стану марать руки вашей кровью, чтобы потом качаться на виселице.— После небольшой паузы он снова продолжал:—Джафри, ты сутенер, а я муж проститутки. А это вот сидит проститутка,— он указал пальцем на Рахшиду.— Но теперь я не хочу иметь с этой потаскухой ничего общего! Можешь забрать ее. Если ты это не сделаешь, то виселица меня не испугает. Ну?! Решай! Со всем этим пора кончать!

— Я согласен, я заберу Рахшиду с собой,— дрожащим голосом ответил Джафри.

Салман сам собрал все вещи Рахшиды и отнес их в машину Джафри. Они уехали.

Назавтра оформили в суде развод. Рахшида отказалась от приданого. Джафри выступал свидетелем. Вторым свидетелем был адвокат, подготовивший документы для развода.

Вернувшись домой, Салман до позднего вечера лежал на диване, не шевелясь, как мертвец. В этот день он ничего не ел, не пил. Каждая вещь в доме напоминала ему о Рахшиде, о тех счастливых днях, которые они провели здесь вместе. Ему слышался ее голос, казалось, тень ее витает над ним...

Да, он потерял ее навсегда. Все разрушено. Что же теперь ему делать? И вдруг Салман вспомнил Али Ахмада и «жаворонков». Только Али Ахмад мог помочь ему, только в рядах организации «жаворонков» он сможет наполнить свою жизнь содержанием, сделать ее полезной.

За несколько дней Салман распродал всю мебель, получил расчет на службе и холодной декабрьской ночью с небольшим чемоданом и постелью отправился на вокзал.

VI

Салман пришел в штаб-квартиру в полдень. Среди невысоких беспорядочно разбросанных домов района Гомти выделялось свежевыбеленное здание штаб-квартиры, оно словно стояло с высоко поднятой головой. Кругом бегали ребятишки, греясь в слабых лучах зимнего солнца. Женщины сидели на лавочках у порогов и громко переговаривались между собой.

Салман вошел в дом. Тишина. Он заглянул в одну дверь, в другую — никого. Пошел в библиотеку и удивленно застыл у порога. За длинным столом спиной к двери сидела, склонившись над газетой, женщина. Услышав шаги, она оглянулась. Салман изумился еще больше. Перед ним была Султана. Несколько мгновений он ошалело хлопал глазами.

— Султана?

— Да.

Султана тоже была удивлена, увидев его.

— Ты как попала сюда, Султана? — спросил Салман, подходя ближе.

— Я уже давно здесь.

— Так ты теперь тоже член этой организации?

— Да. Меня приняли месяц назад.

Она отвечала негромко, не спеша. Салман, не отрываясь, смотрел на нее — та же простота, те же скромно опущенные глаза в тени густых ресниц. Она ничуть не изменилась, была по-прежнему красива и чиста сердцем.

Салман вернулся после долгого путешествия по дорогам жизни. Дороги были тернисты, он спотыкался и падал на каждом шагу и сейчас был бесконечно рад этой встрече. Теперь они могут идти по жизни вместе, теперь у них общие цели, Султана уже не помешает его деятельности, чего он боялся раньше. Вдруг Салман вспомнил о Ниязе, и ему показалось, что кто-то встал на его пути. С замирающим сердцем он спросил:

— А где Нияз?

— Он умер несколько месяцев назад,— не глядя на него, ответила Султана.

Салман облегченно вздохнул. В это время в библиотеку вошел Али Ахмад с краснощеким мальчиком на руках. Профессор не поверил своим глазам.

— Салман, это ты?

Они крепко обнялись. Али Ахмад похлопал Салмана по спине.

— Я был уверен, что ты вернешься. И рад этому, очень рад!

— У меня были такие неприятности, что я не смог даже написать вам. Потом как-нибудь расскажу.

— Да ты, видимо, узнал, что такое жизнь. Издали она всегда кажется красивой и привлекательной. Но это только издали, чем ближе ты к ней, тем она отвратительней. Странная штука жизнь...

Профессор был настроен на философский лад. Бог знает, сколько бы он еще говорил, если бы мальчик не заплакал, дергая его за полу пиджака. Он взял ребенка на руки, поцеловал в полные щечки и сказал:

— Это самый молодой член нашей организации — Аяз.

Салман потрепал мальчика по щеке.

— Чей это малыш?

— Мой,— улыбаясь, ответил профессор. Но, видимо, ребенку такой ответ не понравился, он сморщил рожицу и снова заплакал.

— Дайте его мне,— сказала Султана.

— Султана, ты не знакома? — поворачиваясь к ней спросил Али Ахмад.— Это один из ветеранов нашей организации — Салман.

Султана подняла глаза. Они были такие же ясные и глубокие, тот же проникающий в самую душу взгляд, то же немного испуганное, детски наивное выражение лица...

— Это Султана — моя жена,— услышал Салман голос Али Ахмада.

До него сначала не дошел смысл сказанного, потом он весь похолодел, казалось, сердце его совсем перестало биться. Он стоял молча, тупо глядя в лицо Али Ахмада.

— Я, брат, месяц назад женился,— смущенно проговорил Али Ахмад и залился краской.

Строгий, всегда сдержанный профессор сейчас чем-то походил на влюбленного юношу.

— Поздравляю,— дрогнувшим голосом с трудом выдавил из себя Салман.

— Ты устал с дороги. Пойди отдохни. Вечером поговорим. Мне сейчас нужно идти по одному судебному делу.

— Неужели до сих пор идет следствие по поводу нападения?

— Нет. То уже давно прекратилось. Оно же было затеяно специально, чтобы не дать нам победить на выборах. Это другое дело.— Затем, обращаясь к Султане, он спросил: —Ты тоже пойдешь?

— Да. Я уже давно жду вас.

— Извини, Султана. Я немного задержался.

— Вы устали, пойдите прилягте, а я пока приготовлю чай. Только не пейте пожалуйста, много. Вы в последние дни много пьете.

— Хорошо, не буду,— улыбнулся Али Ахмад.

Они говорили, словно были одни. Сразу было видно, что они уважают и любят друг друга. Салман не мог этого вынести. Каждое их слово причиняло ему боль.

— Так мы встретимся вечером? — обратился он к Али Ахмаду, желая поскорее уйти.

— Да. Ты устраивайся вместе с Афзалом. Он живет в крайней комнате.

Салман молча взял постель, чемодан и вышел.

Расстелив постель, он лег и закурил. На сердце было тяжело. Что же теперь делать? Из-за Султаны он уже однажды чуть было не покинул организацию. Неужели па этот раз ему придется уйти из-за нее? Он не сможет видеть ее рядом с Али Ахмадом. Это будет для него пыткой. «Какая проклятая у меня судьба,— думал он.— Преподносит мне удар за ударом. Все отняла, даже надежду. Я ехал сюда, надеясь, что Али Ахмад поможет мне, выведет на правильный путь в жизни, а он сразу нанес мне смертельный удар. Может, лучше уехать... У меня еще есть пять тысяч рупий, я могу почти год жить безбедно, а пока подыскать себе работу... Снова служба, дом, жена, снова те же заботы, то же однообразие. Нет! Я останусь! Обязательно останусь! Только здесь я чувствую себя настоящим человеком, получаю удовлетворение и радость от своей работы. Нужно сначала сделать жизнь прекрасной, смыть с нее грязь и накипь, а потом уже мечтать о красоте. Жизнь это не пленительная улыбка женщины, не бокал вина, а борьба, ожесточенная борьба за ее преобразование и улучшение. Я не могу бежать от этого».

Приняв решение, Салман успокоился и уснул. Вечером он пришел в библиотеку, когда уже почти все «жаворонки» были в сборе. Его встретили радушно, дружескими объятиями, шутками. В честь него устроили небольшой праздник — подали чай, фрукты и горячие самсы, приготовленные Султаной. За столом Салман балагурил, смешил всех, хотя порой его сердце сжимала боль.

На следующем заседании его снова приняли в члены организации, но строго предупредили, чтобы он впредь соблюдал дисциплину. Вторым на повестке дня стоял вопрос о создании фонда помощи, для которого надо было изыскать новые источники. Прибыли, получаемые от работы мастерской, были невелики и уходили на повседневные нужды организации. Едва об этом зашла речь, Салман встал и вышел. Он достал из чемодана пять тысяч рупий и положил их перед председателем собрания

— Это мой вклад в создание фонда помощи.

Слова его были встречены восторженными возгласами.

Со следующего же дня Салман энергично включился в работу, стараясь загружать себя до предела, чтобы не оставалось времени думать о Султане. И хота он смертельно уставал, но зато получал от работы огромное удовлетворение. Все свободное время он проводил в библиотеке, читал, готовился к занятиям. Для него ничего не существовало, кроме работы. Султану он теперь даже в мыслях называл не иначе, как «жена Али Ахмада» или «мать Аяза». Он старался вытеснить из памяти образ той Султаны, которую знал раньше,— влюбленной в него красивой, нежной девушки. Все свои мысли, чувства и силы он подчинил одной благородной цели — помочь народу, влачащему жалкое существование, выйти из грязи и невежества.

Вскоре после приезда Салман узнал, что дело, которым занимался в суде Али Ахмад, было делом Ноши, обвиненного в убийстве Нияза, что маленький Аяз — сын Нияза, а не профессора, что после смерти Нияза Хан Бахадур Фарзанд Али обманом выгнал из дома Султану и теперь захватил все имущество Нияза, что Хан Бахадур председательствует в муниципалитете, собирается выдвинуть свою кандидатуру в ассамблею и охотится за министерским портфелем, что он объявил «жаворонков» врагами народа и грозится бросить их в тюрьму.

«Ноша в тюрьме,— размышлял Салман,— а сыночки Хан Бахадура Фарзанд Али получают образование в заграничных университетах! Каждому свое. Министры, политические лидеры бьют себя в грудь, стремясь доказать свою преданность интересам народа, свою безграничную любовь и заботу о нем, а в это время Шами, Раджа, Анну гибнут. Их сажают в тюрьмы, они умирают от проказы, харкают кровью или становятся утехой развращенных бездельников с толстой сумой».

В день, когда должны были вынести приговор по делу Ноши, бледная от волнения Султана, Али Ахмад, Салман и их товарищи по организации были в зале суда. Ноша, низко склонив голову, стоял за загородкой для подсудимых. На щеках его пробился первый пушок, и лицо казалось от этого еще тоньше, нежнее. Он походил сейчас на молодого красивого корабельного юнгу.

В зале воцарилась тишина. Голос судьи гремел, словно рупор. Ношу признали убийцей и приговорили к пожизненному заключению.

После зачтения приговора ему надели наручники.

«Ужасно общество, которое стиснуло железным обручем руки этого юноши, вместо того, чтобы вложить в них перо и книгу»,-— подумал Салман.

— Повесьте меня! — как обезумевший, кричал Ноша.— Застрелите меня! Я не хочу жить, не хочу! Бога ради, повесьте меня! Господин судья, повесьте меня.

Голос его отдавался громким эхом под сводами огромного зала. Но суд не мог вынести приговор о повешении: подсудимый был несовершеннолетним.

Полицейские схватили Ношу и пытались вывести из зала суда. Он поднял руки и стал бить себя по голове наручниками. Лоб его вмиг превратился в сплошную рану, по лицу текла кровь.

Полицейским едва удалось втащить его в машину.

Султана, громко крича, рванулась за ним.

— Ноша! Брат мой! Ради бога, не оставляй меня, Ноша! Не уходи! Я умру! Ноша! Ноша!

Али Ахмад удержал ее за руку. Она спрятала лицо на его груди и разрыдалась. Профессор, успокаивая, нежно поглаживал ее по спине.

Салман молча наблюдал за ними. Глаза его наполнились слезами, большие горячие капли скатились по щекам. Он отер их рукой и твердыми шагами вышел из здания суда.