Богом данный

Глава 12. Лиза

— Импровизация наше все, — сказала я коту, когда Черкес ушёл.

Упала на постель, прижала руки к животу. Мне казалось, что я до сих пор чувствую, как он двигается во мне. Это… это ни на что не было похоже. Благодаря нашему кочевому образу жизни у меня никогда не было настоящих отношений. Казалось — не нужно. Толку влюбляться, если ты скоро переедешь в другой город? Был мальчик в одиннадцатом классе. Он так мне нравился… помню, прыгала, как дура, когда пригласил покататься на коньках. Коньками все и ограничилось. Был парень из универа. Там… все серьёзней было. Но через три моих курса мы уехали. Переводиться в новый универ мне не дали, поступать я снова не стала, да и зачем? У нас был Василек. Есть Василек — есть деньги. Никто же не знал, что брата так скоро не станет. Поэтому у меня не было оконченного высшего образования, поэтому мужчин, которые у меня были, можно было пересчитать на пальцах одной руки. И да, все равно пара пальцев будет лишними. Антон из универа, Алексей из того офиса, где я пыталась работать, когда Василек заболел, и… об этом не хочу вспоминать.

Кот вспрыгнул на постель. Посмотрел на меня с прищуром. Голая, сексом от меня пахнет, щеки горят… хорошо, что мои родные не видят во что я превратилась.

— Я все делаю правильно, — снова сказала ему я.

Он отвернулся. Бравада сошла на нет, я натянула пушистый халат и пошла в коридор — уничтожать следы грехопадения, несмотря на то, с каким апломбом я там разделась у него на глазах, все же, не хотела, чтобы мерзкая старуха была в курсе. Включила свет, подобрала футболку, сперма на которой уже начала подсыхать, окурки Черкеса… пусть ничего этого здесь не будет.

Футболку хотела выкинуть, потом вспомнила, что у меня их всего три, и то, спасибо хозяину. Поэтому я постирала её в раковине, с грустью заключив, что это очередной компромисс с драной судьбой. Повесила на полотенцесушитель. Старуха не горела желанием ходить по моим комнатам, только пожрать приносила, но я боялась рисковать, поэтому платье сушилось на плечиках в гардеробе. Открыла дверцы, погладила ткань — ещё влажная, потяжелевшая от воды. Надо, чтобы скорее высохло. Возможно платье понадобится уже сегодня. Мне казалось, что Черкес сейчас, как канатоходец над пропастью. Идёт балансируя, но до падения осталось лишь несколько шагов. Разница только в том, что канатоходец упадёт один, а Черкес всех за собой потащит.

— И тогда, — произнесла я вслух, — лучше быть подальше отсюда.

И снова платье погладила. Оно билет в свободу. Мой план был слишком сумасшедшим для того, чтобы я могла его осознать, принять, но никаких других путей я не видела. Значит на канате Черкес будет балансировать не один. Со мной.

— Дождёмся завтрака и пойдём в подвал.

Мне хотелось разговаривать. Раньше, в прошлой жизни люди часто надоедали. Хотелось, чтобы заткнулись, исчезли из моей жизни. Раньше всегда было с кем поговорить. Даже у Виктора я могла перекинуться словечком с горничными, поварами, даже стриптизершами и проститутками, если обед совпадал. Здесь только мерзкая старуха, сумасшедший Богдан, Сергей, который пытался убить меня взглядом, да ещё вот кот и платье. Все мои собеседники.

Старуха пришла с первыми лучами рассвета. Бахнула подносом об стол, посуда жалобно звякнула. Остановилась, уперла руки в бока, на меня смотрит, хотя я усиленно притворяюсь, что сплю.

— Что задумала? — грозно спросила она, а в голосе свозит страх. И мне смешно от того, что это порождение ада боится меня, Лизу Муромскую. — Хватит, вижу, что не спишь. Я все ему расскажу.

Я потянулась в постели. Спать хотелось адски, но все равно не уснуть, только глаза закрою и чувствую ладонями шероховатость стены, слышу его дыхание, и толчки внутри себя, глубоко до боли, до жара, а дальше — что-то неизведанное. Поэтому нет, пока спать не буду, сначала камни потаскаю, устану…

— Самая главная его беда, — ответила я, раз уж меня раскусили. — В том, что он никого не слушает. Чего морщитесь, правда же… И вас он слушать не станет, вы просто мерзкая старуха.

Старуха сдернула с меня одеяло, потом за ногу меня к себе. Удивительной силы создание, я даже испугалась, хотя скорее, от неожиданности. Ничего страшного она мне не сделает, они тут слово без его позволения сказать боятся. А она… размахнулась и отвесила мне пощёчину. Хлесткую, жгучую.

— Уважай старость, — прошипела она. — Уважай правила чужого дома!

Щека горела. Я вскочила на ноги, встала по другую сторону постели. Самое обидное — она права. Лиза Муромская никогда так себя не вела. Я играла на скрипке, улыбалась детям, а они мне в ответ, я… никогда раньше такого пожилому человеку бы не сказала. До того, как со мной случилось все это дерьмо.

— Я весь ваш сумасшедший дом на уши поставлю, — спокойно сказала я. — Камня на камне не оставлю. Вашему Черкесу остался последний шаг до безумия. И знаете что? Я дам ему свою руку и помогу пройти этот шаг. Я разбужу все его страхи. Я расскажу ему о том, что дом шепчет по ночам, он же так в это верит… Я позволю ему запутаться в том, что правда, а что больная фантазия. Потому что скоро он и шагу без меня ступить не сможет. Я не знаю зачем, но я нужна ему, и поверь, я просто залезу ему в душу и выверну её нахер!

У меня грудь ходуном. Мечтала поговорить? Получай, наговорись от души. Старуха смотрит на меня и молчит. Интересно, сколько ей лет? Я жалею о том, что сказала, и одновременно рада этому. Черкес не станет её слушать, даже если она попытается сказать. Он увяз в своей бессоннице и постоянной боли, он… он и правда запутался. А я не упущу своего шанса. И когда этот дом снова опустеет, когда ветер будет гонять пыль и снег по длинным коридорам — я буду уже далеко отсюда.

— Наш сумасшедший дом, — пожала плечами старуха, — не одну сотню лет стоял, и простоит ещё больше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И ушла, даже дверью не хлопнула. Я ладонь прижала к горящей щеке и подумала, что теперь она может просто взять и меня отравить. Не удивлюсь, если у неё мышьяк припрятан в прикроватной тумбочке. Но — волков бояться, в лес не ходить, а я уже в самой дремучей чаще, пусть и затащили меня сюда силком.

— Спасибо, Ванда, — поблагодарила я, а дом едва слышно вздохнул в ответ. — Чертовщина, прости Господи…

Я все ещё прятала руки от старухи, хорошо, что сейчас в запале она не обратила на них внимания, хорошо, что когда Черкес пришёл было темно. Выглядели они неважно. На одной длинная царапина, на другой потемнел ноготь — камнем зажало. Будет просто прекрасно, если он вовсе отвалится, без пары ногтей я точно Черкеса покорю. Ещё грязь и сажа въедались в кожу, не помогала даже стирка руками. В кладовке я нашла резиновые перчатки, но в них было сложно работать — камни выскользали из рук.

— Я пошла, — позвала я.

Кот всегда был где-то рядом. Я не дала ему имени, мне казалось, что я не имею на это права. Он принадлежал этому месту, я сдохну, а он останется. Будет бродить по тёмным коридорам, ловить, мышей, оставлять отпечатки лапок в пыли. Он просто кот. Но с ним было гораздо спокойнее в подвале, я бы солгала, если бы сказала, что мне там не страшно. Из кладовки я притащила две лампы на батарейках, от фонарика было мало толку. И теперь, когда тени попрятались по углам, по щелям между камнями, становилось явно понятно — здесь кто-то умер.

Я продолжала работать и думала, Господи, а вдруг Ванда и правда здесь? Что я тогда буду делать? Вытащу её хладное тело и предъявлю Черкесу, чтобы отстоять свое имя и право на свободу? Буду следовать своему плану дальше и пытаться свести его с ума? Ох, мне очень не хватало Василька — у него всегда были ответы абсолютно на все вопросы. Он был гением, мой брат, маленьким глазастым гением. И почему-то мне казалось, что мой план, сумасшедший, безумный пришёлся бы ему по душе — он любил рисковать.

— Приступаем к операции, — сказала я вслух.

Говорить вслух моё новое правило. Здесь страшно и тихо, только вода капает. Кот ходил со мной в подвал, но вот в этот тёмный закуток отказывался. Я огляделась — неудивительно. Пыль, кляксы засохшей крови на полу, потеки воды, которая струилась сверху и утекала под землю, точа камень.

Здесь не было ничего, что могло бы гореть, но… горело же. У меня сложилось ощущение, что здесь кого-то завалило камнями, а он не умер, нет. И когда этот человек лежал здесь один, ожидая помощи, кто-то просто принёс бензина, расплескал и бросил спичку. Но… тел не было. И каменная гора которая постепенно таяла моими усилиями никак не способствовала разгадкам тайн.

— Ещё камень, — простонала я.

Большие я даже не могла поднять — просто катила, переваливая с боку на бок. Камни глухо ударялись об пол, но гигантский дом проглатывал звуки. Он заинтересован в том, чтобы я раскопала эту кучу, он явно готовит мне сюрприз.

Сегодня он подкинул мне кошелёк. Раньше он был красивым, хотя на мой вкус несколько крупноват. Я глажу его. С одной стороны он совсем не повреждён, нежно лиловая замша мягкая и приятная на ощупь. С другой материал покорежен и испорчен камнем. У меня руки трясутся, так хочется заглянуть внутрь, но я растягиваю удовольствие. Нужно наружу, на солнечный свет, скоро вернётся старуха, принесёт супчику с мышьяком.

Кот сидит в бальном зале и караулит мышь — весь напряжен, готов к броску. Но старый паркет трещит под моими ногами и кот смотрит на меня обиженно — спугнула добычу.

— Не слушай старуху, — говорю я, и подхватываю его тёплое и тяжёлое тельце на руки. — Не нужно убивать мелких бедных мышек, если у нас есть возможность жрать перепелов и стейки из лосося.

Кот обвисает в моих руках безвольной тушкой, я бегу. Не терпится рассмотреть находку, да и время поджимает — старуха скоро придёт. Кота закидываю в комнату, кошелёк прячу в батарее отопления — я научилась открывать решётку, которая их маскирует. Старуха пришла, когда я в душе, я успела. Ко мне она заходить не станет, наверное. Заберёт один поднос, поставит второй, уйдёт, а я смою с себя запахи подвала.

Я оказалась права — когда вышла старухи уже не было. Завернулась в тёплый халат, с волос вода капает, замёрзла, я всегда ужасно мёрзну в этих подземельях. И голодная, теперь уже не ворочу нос от еды, я теперь почти шахтёр, мне ещё молоко за вредность положено.

— Что у нас там? — почти напеваю я, и поднимаю крышку.

Я не обратила внимания на то, что тарелок стало гораздо меньше, чем обычно, и теперь… удивилась. Все они — пусты. И в последнем, как издевка, кусок хлеба с маслом.

— Нельзя злить вредных старух, — назидательно сказала я коту. — Они ужасно мстительны. Зато в булке с маслом сложно спрятать мышьяк.

Съедаю свою булку, кусочек отдаю коту — обещала же. Вообще, обещала перепелов… кот смотрит осуждающе — если бы не я, он бы сейчас жрал мясо, а не вот это вот. Но умял свою долю до крошки, сел умываться, а я полезла за кошельком.

Отделение для карт полное. Карты самых разных банков и все просрочены минимум на полгода. Максимум — на два. Кошелёк лежал там долго, явно, не пару месяцев. В отделении для монет звенит немного мелочи. Наличных мало, но главное — они есть. Купюры разных стран, наверное, маленькая коллекция… Их я оставляю, разменять в моем положении точно проблема. И родные рубли — шесть тысяч восемьсот. Я чувствую себя мародеркой, воровкой, что берет с могил, но от денег отказаться не могу, они пригодятся мне во время побега.

Ещё из кошелька вытряхиваются кучи скидочных купонов, жетон на метро, его я взяла тоже, чеки, билеты… И в самом последнем кармашке — фотография. Фото криво обрезано по краям, для того, чтобы в кошелёк влезло. На нем Черкес, это не удивляет. Удивляет то, каков он. Он… он смеётся. Не таким смехом, как сейчас, в котором читается — ты очень забавная, мне будет весело тебя убивать, наверное, прикольно хрустят, ломаясь, твои косточки. Он словно счастлив. Лежит, развалившись в кресле, одну ногу закинул на подлокотник, шорты задрались, коленки наружу… Господи, у Черкеса, как у всех прочих смертных есть коленки. И волосы на ногах, впрочем, волосатость умерена. Верхней одежды на нем нет, на животе лежит щенок. И снова не верится, что это пухлое создание — Вельзевул. А ещё у Черкеса нет шрамов, я не могу найти ни одного. Вглядываюсь в картинку несколько минут, а потом переворачиваю, ни на что особо не надеясь. Но там надпись, у меня мурашки по коже — словно послание с того света, чётким размашистым почерком.



«Ношу его с собой, чтобы помнить о том, что ты умеешь быть счастливым. Жаль, что меня здесь нет, но опять же, это просто доказывает, что я для счастья тебе не нужна. И когда наша война закончится, я буду смотреть на него и думать, что ненавижу тебя. За то, что ты смеёшься. За то, что я опять проиграла и попалась в свои же собственные сети»

Я спрятала фотографию обратно, пальцы чуть дрожат. И думаю — насколько же мы похожи с ней, с этой Вандой? Она… она тоже пыталась с ним воевать. Похоже проиграла… но я то не пойду по её пути. Сейчас все иначе. Мы не играем в любовь, мы играем в сумасшествие, у нас другие правила… и уж я то в свои сети не попадусь точно. Глаза закрыла. Снова прохладная штукатурка под пальцами. Его дыхание. Движение внутри меня. Каждым движением он словно подталкивает меня к краю пропасти, но это же неправда… Я кусаю губы и упрашиваю — скорее бы это закончилось. Прислоняюсь, почти прижимаюсь к стене, словно падая на неё. И говорю себе — это не по настоящему. Это неправда. Это просто цена, которую я плачу.

Ночью мне снились кошмары. Такие жуткие… я в них была счастлива. Удивительно, не правда ли? В этом самом доме. Я сидела в той самой огромной гостиной внизу, в камине дрова трещат, темно, и блики огня играют на моей коже разукрашивая её в красный и жёлтый. Дом умиротворение молчит — он счастлив, как и я. Рядом со мной спит пёс. Он не любит дом, ему не нравятся стены, но колкий мороз загнал его внутрь. Пёс смирился с моим присутвием, но порой ворочается во сне, приоткрывает один глаз, зорко на меня поглядывая — вдруг чего замыслила? А мне… мне хорошо, я подружилась со всеми тенями этого дома. И за моей спиной звук. Непонятный мне по началу, словно ьосые ноги шлепают по полу, но… знаете, крошечные такие ножки, с трогательно розовыми пяточками. Пёс сразу поднимает голову, вываливает мокрый язык, даже ощеривается в улыбке. Это меня он терпит, а хозяского детёныша — любит.

— Приснится же такое, — пробормотала я, с трудом выбираясь из вязкого сна. — Дом, хватит кормить меня своими мечтами…

Спала в эту ночь я слишком крепко и приход старухи с завтраком пропустила. Вчера она и на ужин принесла кусок хлеба, даже без масла, уже не смешно. Сейчас на подносе несколько тарелок, а у меня такая вялость и апатия, даже рукой пошевелить лень. И одновременно — голод. Покряхтывая встала с постели. Поднимаю крышки по очереди — пусто. В одной из них овсянка, ура. И кофе есть, это отлично, кофе мне не помешает.

Овсянки оказалось до обидного мало, я голодна. Прижимаю ладонь ко лбу, но свою же температуру померить не в силах, а градусника нет, лекарств нет тоже. Несколько дней в сыром подземелье все же аукнулись — я простудилась.

— Извини, кот, — сказала я, когда кот вернулся. — Сегодня только каша. Я оставила тебе немного, поешь.

Кот посмотрел на меня, как на дуру, которая сама себе наживает проблемы, но кашу доел, потом ушёл, вильнув хвостом. А меня знобит невыносимо, одеяла не греют. Я знаю, что с температурой греться нельзя, но устоять перед искушением сложно и я отправляюсь принимать горячий душ. Заодно ладони отмокнут и примут человеческий вид, если уж у меня сегодня выходной. Подошла к зеркалу — на скуле наливается синяк. Не яркий, но вполне заметный, тяжёлая у старухи рука, крепкая…

В душе я проторчала целый час, сил не было, я просто сидела и позволяла горячим струям лупить по спине. Хорошо, тепло… Потом замоталась в халат и одеяло, обмазала израненные ладони кремом и уснула. Проснулась — уже вечереет. Старуха просто не пришла, на столе все та же тарелка из под каши, котом облизанная. Вот ведь сука! Меня потряхивает и покачивает, аспирин бы не помешал. Но… я прислушиваюсь к дому, а он коварно молчит. Совсем.

— Что-то будет, — заключила я. — Точно будет.

В приоткрытую дверь тенью просочился чёрный кот. Подошёл к моим ногам, и аккуратно положил на пол у самых моих пальцев трупик мыши. И смотрит выжидающе.

— Спасибо, дорогой, — растрогалась я. — Но я пожалуй ещё не до такой степени оголодала. Ешь сам.

Дошла до гардероба, сдвинула в сторону зеркальную панель-дверцу. Платье высохло. Мылом правда пахнет, плевать. Достаю его тяжёлыми, непослушными руками, несу утюг, и глажу, расстелив плед на письменном столе. Утюг послушно скользит по дорогой ткани, выпускает струйки пара, а меня так знобит, что я бы прямо вся в это облако тепла и пара окунулась.

Кот жрёт мышь — противно хрустят косточки. Я надеваю платье. Оно скользит по коже, то, что сидит на мне идеально нисколько не удивляет уже. Бюстгальтер под него не надеть. Оно простого фасона, подчёркивает талию, прямое, длиной до середины колена. Но вся спина — чёрное кружево, такое невесомое и изысканное, мне кажется, оно ручной работы. Это же кружево обнажает плечи, и почти на грани фола — грудь. Одно неловкое движение и через тонкое кружево будет видно мои соски. Я бы никогда такое не надела… раньше.

— Ты хочешь спросить, чего я наряжаюсь? — обратилась я к коту. — Ты послушай, дом молчит. Всё мыши, наверное, попрятались. Здесь я потеряла счёт дням, но позавчера, когда у нас случилось… это, он был на грани. Мне кажется, время пришло.

Кот зевает — ему все равно. Я же, подумав, снимаю трусы — те, что у меня есть с этим платьем совершенно не гармонируют. Расчесываю спутавшиеся волосы, мне хватило ума уснуть с мокрой головой. Косметики у меня нет, только средства по уходу. Снова мажу свои ладони, выбираю самый приятно пахнущий крем и наношу его на лицо, шею… И все равно от меня пахнет грейпфрутом — запах мыла, которым я стирала платье.

Я готова. Сажусь и жду. Знобит, хочется завернуться в одеяло, но я терплю — не хватало помять платье или позволить налипнуть на него пуху. Всё должно быть безупречно. Сижу я долго, кот успевает уснуть, а потом снова уйти по своим делам. Темно уже совсем, я не включаю свет, мне лень, я устала. А потом… потом я слышу лязг замка, шум шагов по коридору. Торопливо натягиваю сверху халат — платье пока нужно спрятать.



— Пошли, — говорит Сергей.

Смотрит на меня неприязненно, ему очень не хочется вести меня туда. Но… хозяин приказал.

— Куда? — вскидываю я голову, хотя прекрасно знаю ответ. — Я готова.

— Так и пойдёшь?

Я киваю — да, так и пойду. Туфель у меня нет, надевать кроссовки или тапочки, испортить все впечатление. Тем более полы здесь моют гораздо лучше, чем я у Виктора. Пойду босиком. И мне очень жаль, что нет кота сейчас, я бы на мгновение уткнулась лицом в его тёплую шерсть, и может стало бы не так страшно.