Богом данный

Глава 17. Богдан

Я был слишком груб. Это пришло мне в голову уже после и весьма некстати, учитывая, что раньше я этим вопросом не задавался. Я уже был в курсе, что Вельзевул разорвал руку одному из ветеринаров, я бросил все дела и поехал обратно. И что я вижу? Правильно. Небольшая толпа мужиков, которые стоят жопами кверху, то есть попросту раком, заглядывают в лаз и гадают, сожрёт её пёс или нет. Мне даже гадать не пришлось кого. Я глубоко вздохнул воздух, пытаясь унять внезапно нахлынувшую панику, которая заставила сердце не биться, а скакать в бешено темпе, от которой бросило в жар.

— Вон пошли, — тихо сказал я.

Они расступились, а я прислушиваюсь, и не слышно ничего или… песенка? Из мультика, мать вашу. Я как раз снял пальто, бросил его на грязную землю — я мужик и гораздо крупнее этой дурочки, в тяжёлом пальто там мне будет неудобно, как она вылезла. Волосы растрепались, колени, локти, ладони — все в грязи. Если бы я не знал её, то просто предположил бы, что она как минимум наркоманка, вообразившая себя Алисой в погоне за белым кроликом.

Я даже не дал ей подняться с колен. Схватил за руку, дёрнул, она неловко упала, потащил на себя вынуждая встать на ноги. И в дом, быстрым шагом, за которым она не поспевала, спотыкалась, и раз просто повисла безжизненной тряпкой на моей руке. В этот момент мне хотелось её убить. Но несколькими мгновениями раньше, когда я подумал, что Вельзевул сейчас просто оторвет её красивую, но такую бестолковую голову… Я понял, что она нужна мне.

В дверях Сергей, в его глазах тоже тихая паника, только на Лизу ему плевать. Я протащил её дальше, бесконечными коридорами, втолкнул в её часть дома, сильно толкнул, она упала снова, наверняка ударилась… Я не хотел, чтобы она умерла, но мне хотелось чтобы ей было больно. Захлопнул дверь, достал сигарету, закурил — руки трясутся. Пиздец.

— Я…

Это все, что он успел сказать. Я глубоко затянулся, шагнул к Сергею и с размаху ударил, кулак и запястье обожгло болью и она немного меня отрезвила.

— Ты знал про пса, — сказал я, а Сергей сидит и кровь с разбитого носа вытирает. — Какого хрена ты позволил ей шарахаться по саду?

— Ты разрешил ей гулять, — упрямо повторил он. — Я не нанимался нянькой…

— Нанимался! — крикнул я. — Кем я скажу, тем и будешь!

Докурил, отбросил сигарету и пошёл на улицу — там пёс. Мужики как раз раскурочили несколько гнилых досок, чтобы облегчить вход и вытаскивали безжизненное тело на улицу. На мгновение мне показалось, что Вельзевул умер, и я поразился силе сковавшего меня страха. Но у меня слишком мало привязанностей, чтобы позволить лишиться себе хоть одной. Грязный, в земле собачий бок вздымался, а когда я сам взял пса на руки он вполсилы открыл глаза и попытался лизнуть мою ладонь.

Отнёс его сам. В клинику не повезут, он там нахер всех разорвёт как только отойдёт от снотворного. Споро освободили одну из подсобных комнат большого гаража, развернули там полевой госпиталь, установили штангу с капельницей, от неё змейкой струится, капает в моего пса лекарство.

— У него лёгкие слабые, — сказал я. — Пневмония в несколько месяцев, осложнение на связки…

— Я знаю, — успокоил меня врач.

До утра я просидел здесь, а это почти полные сутки. Сбросил испачканную рубашку, переоделся в принесенную из дома одежду, здесь же заставил себя поесть, с тоской вспомнив, какой вкусной еда казалась совсем недавно. Когда пёс очнулся, гладил его успокаивающе, вынуждая потерпеть, сам поставил несколько уколов — Вельзевул глухо рычал, никого к себе не подпуская. А сумасшедшую девицу подпустил, напомнил внутренний ехидный голосок.

К рассвету температура поднялась максимально, и около часа её не удавалось сбить. Потом стало легче — по крайней мере мне обещали, все будет хорошо. Очередной укол, который я ему поставил был со снотворным, пусть спит и позволяет себя лечить. На моих плечах тонны груза, я не иду, а с трудом ползу. Горячий душ нисколько не помогает. А я иду к девушке.

Она спит, удивительно крепко спит, я даже завидую ей. Не просыпается, когда я вхожу, хотя кот приподнимает голову, шипит, предупреждая. Затем признает во мне хозяина дома, глаза закрывает, но не полностью — я вижу, что он следит за мной через не плотно сомкнутые веки. Из под одеяла видны только спутанные локоны волос, сгиб локтя, одну голую ногу. На коленке — синяк, я чувствую свою вину. Кладу на него ладонь, словно моё прикосновение исцелит, и девушка вздрагивает, просыпаясь, выглядывает из под одеяла, а голую ногу напротив втягивает внутрь.

— Гулять хочешь? — спрашиваю я. — По настоящему?

— По настоящему, это как?

— За забор, — хмыкаю я. — Только поешь сначала, сейчас принесут.

Она ест с таким аппетитом, что даже мне захотелось, словно вот у неё каша вкуснее той отбивной, которую я пытался проглотить ночью.

— Ешь, — щедро делится она. — Тут много, похоже старуха вину заглаживает.

— Её Агафья зовут… Какую вину?

— То бабское, — отмахивается Лиза. — Неважно. Я тебе яичницу отдам, только имей ввиду, одна полоска бекона коту.

Я ем — с ней и правда как будто вкуснее. В комнату заглядывает Агафья, головой качает неодобрительно, но молча приносит ещё кофейник и крошечных, с половину мизинца слоеных пирожков.

— Куда пойдём?

Я задумался — куда идти? Наверное, свожу её в конюшню, пусть посмотрит на своего доходягу. Можно зайти в ресторан. Могу показать ей что нибудь… у меня много всего, нахапал в свое время.

— А ты бы куда хотела?

Глаза её горят. Так, словно она и правда рада. Футболка съезжает с плеча и чуть приоткрывает округлую грудь — у меня рот наполняется слюной. Она такая вся… её хочется трогать и пробовать. Только беда в том, что я не верю ни ей, ни её радости. Я больше чем уверен, что она меня ненавидит, откуда тогда столько непосредственности? Она говорит, я закрываю глаза и слушаю. Господи, сколько же в ней слов! Она смеётся и рассказывает о парках, в которых любила гулять. О том, как красива осень. Что она знает озеро, в котором живут лебеди — лебедица подволакивает ногу и её может далеко лететь, поэтому её возлюбленный остаётся вместе с ней зимовать. Журчит вода шелестит одежда, каждый звук… особенный.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я тебя утомила, — наконец говорит она.

— Нет…

— Господи, если бы я знала, что мне достаточно просто тараторить пару часов, чтобы у тебя лопнуло терпение и ты меня выгнал…

Я тихо смеюсь, а она касается моей руки, и прикосновение такое лёгкое и нежное — словно ласка.

— Значит владелец заводов, газет, пароходов? — с улыбкой спросила она.

— Газет у меня нет. Яхта есть, правда, я ею не пользуюсь. У меня вилла в сотне километров от Барселоны, залив Сан-Поль. Яхта… с некоторых пор я не выношу качку, и не посещал Испанию уже пару лет.

Не говорить же ей, что в последний год я вообще не вылетаю из России? А про дом рассказать хотелось, про то, какой он светлый и воздушный, совсем не похожий на семейную обитель. И про красавицу яхту… но Лиза, а я уже привык её так называть про себя, ушла в себя. Интересно, путешествовала ли она, помимо постоянных разъездов по России?

— Может, в ресторан? — спросил я.

Мои туфли из тончайшей кожи искуссной отделки никуда на лёгком морозе не годились и у меня элементарно замёрзли ноги. В голове тихонько звенела боль, свежий воздух и присутствие девушки словно её сдерживали, и развернуться в полную силу она не решалась. Лиза кивнула, и взяла меня под руку. Мы гуляем по парку. Месяца полтора назад, наверное здесь было красиво. Теперь же хмурое небо, чёрные голые четки деревьев, мокрые асфальтовые дорожки… я не так себе нашу прогулку представлял. Идём, сзади в паре метров тащится Сергей с разбитым носом и ещё один охранник. Парня, который позволил Лизе лезть в яму за псом я сослал охранять завод.

— Куда мы? — удивился я. — Я знаю несколько отличных мест…

— Тссс, — просит она и прижимает палец к губам. — Я тоже знаю отличные места. Там, за парком больница, в которой Василек лежал. Я бежала через парк, срезая дорогу от метро. Брат совсем уже плохой был, часто даже не находил сил произнести хоть слово, лекарства дорогие, а мне всегда хотелось есть. И я всегда, проходя мимо закусочной в этом парке нюхала запахи и говорила себе — вот будут деньги, я приду сюда и поем. Денег у меня нет, но у тебя есть, не правда ли? Потому что я сюда так и не пришла…

И это у неё, по мнению Виктора миллион долларов? Шагаю, думаю о том, что жрать в сомнительной закусочной совсем не хочется, но ей отказать сейчас — как у ребёнка отобрать игрушку. А она сегодня столько смеётся и говорит, несмотря на то, что я с ней был груб… понимаю — мне хочется, чтобы она не останавливалась. Улыбалась своей быстрой неуловимой улыбкой, позволяя на секунду блеснуть белым зубам. Говорила, а я бы смотрел на её рот. Кожа от мороза у неё порозовела, а губы, наверное, потрескаются от холода….

— А там можно есть? — с сомнением поинтересовался я.

— Не знаю, — радостно засмеялась она. — Я же туда так и не дошла.

Я не помнил почти первых пяти лет своей жизни. Дом помнил, мамину тёплую ладонь, её рассказы. Нищета, в которой мы жили просто выветрилась из моей памяти. А вот детдом помню… Макароны, мягкие, переваренные, с жидким соусом, в котором плавает тертая морковь, ненавистные куски лука, никакого мяса — девяностые. Зато этот соус имел ярко красный свет, благодаря дешёвой пасте а банках. Помню овсянку жидкую и манку с комками… Я когда к Ирме попал никак не мог излечиться от постоянного желания жрать, мне хотелось прятать еду, не позволяла одна лишь гордость. Но по ночам вставал и воровато таскал из холодильника, из кастрюль и мисок, жевал торопливо, давясь… У меня нет культа еды, я все это перерос. Но обратно, в мир дешёвой и невкусной еды не хочется. Если только один раз — ради неё.

Закусочная находилась внутри самого парка. Ряды деревянных лавок и столов на летней веранде, их ещё не убрали. За одним сидит мужчина, перед ним в тарелке овощная нарезка, мелкими кусочками мясо, ополовиненная бутылка водки и рюмка. А пахнет и правда вкусно — шашлыками.

— Ты уверена?

Она кивнула, мы вошли. Сергей за нами, второй остался охранять вход. Здесь, внутри, меня сразу обволакивает тепло. Потолок достаточно низкий — вытяну руку, сразу же коснусь, мне некомфортно. Ряды столов, почти все свободны, и одуряющий запах еды и специй. Мы занимаем самый крайний столик, официант, он же бармен, приносит меню.

— Заказывай сама.

Сначала приносят бутылку вина. Грузинское, надеюсь, не местного разлива. Оно терпкое и дешевое, растекается во рту приторной сладостью, но я делаю глоток, потом ещё один, вспомнив свои разглагольствования на тему одинаковости алкоголя. Я ошибался.

— Еда, — потирает руки Лиза.

Тарелки тут тоже деревянные. На них — тонкая пшеничная лепешка. А поверх неё куски мяса, с них стекает густой коричневый сок, тут же поджаренные овощи. Я узнаю только помидоры. Все густо присыпано рубленной зеленью.

— Ешь, — командует она.

И я ем. Удивительно, но это вкусно, я даже смирился с паршивым вином. Съедаю мясо, подбираю вилкой куски овощей, а потом следуя примеру Лизы принимаюсь и за саму лепешку.

— Умница, — хвалит Лиза. — Если ты по моей вине растолстеешь, старуха точно ко мне подобреет.

Я ем, правда вино так и не допил. Счёт за все про все — три с половиной тысячи. Учитывая, что нам явно притащили с четверть барана…

— С тобой выгодно ходить по ресторанам, — шучу я.

— Со мной вообще выгодно, — отвечает она. — Особенно если предварительно купить меня за сотню другую тысяч долларов.

Она сразу успела опустить взгляд, но я успел разглядеть в нем неприязнь. Она играла, весь день играла. Странно, но мне обидно. Обидно за то, что так спокойно было, что съел эту еду и она была вкусной, а Лиза… мне подыгрывала все это время. Через тёмный уже парк к машинам, через пестрящий огнями город. Только проехаться с ветерком не получилось — поймали вечерний час пик. И в машине боль, до этого обманутая Лизой навалилась с новыми силами. Закурил, но сигареты никогда не помогали, отвлекали только ненадолго.



— Сергей, — позвал я.

— Ничего не могу сделать, — обернулся он. — Соседняя улица перекрыта.

Я откинулся на сиденье. Соблазн — выйти из машины и идти пешком. Краем уха уловил чуть слышимый вздох Лизы. Ну наверное не нравится со мной в одной машине, да плевать…

— Иди сюда, — наконец говорит она, я смотрю, не понимая, а она терпение теряет. — Говорю, сюда иди.

И манит рукой. Я поразмыслив минуту двигаюсь ближе к ней. Она притягивает меня к себе, вынуждает положить голову на колени, закрывает мне глаза рукой, как покойнику. Я подогнул ноги, пытаясь уместить на заднем сиденье не в меру длинное тело, чувствую себя ребёнком. Только испорченным и злым.

— Спи.

Я и правда засыпаю. Сквозь сон слышу гудки автомобилей, мерные рывки, когда наша очередь в пробке продвигвется вперед, а потом не слышу ничего. Просыпаюсь в полной тишине и почти полной темноте — вижу только заретушированное мазками тьмы лицо Лизы, тёмные пряди вдоль лица. Она прислонилась лбом к стеклу и смотрит на улицу. Двигатель молчит, мы приехали, а бросив взгляд на часы понимаю, что приехали уже довольно давно.

— Давно стоим?

— Не очень. Ты спал…

Я спал, она сидела. Сергей стоит на улице, водителя уже отпустили. По моим прикидкам давали мне поспать около часа. Час за полутора суток в моем нынешнем состоянии — очень даже неплохо. Я поднялся, размял затекшие плечи.

— Ты меня ненавидишь, да?

— А можно?

Улыбнулась, жаль выражения лица в темноте не видно, и вышла из машины. Поднялась на крыльцо, терпеливо дожидается, я нагнал её в несколько коротких шагов. Сергей уехал о гонять машину в гараж, мы вдвоём остались, медлим. Моё решение было спонтанным. Я легонько поймал её за подбородок, приподнял, и поцеловал. Сначала просто коснулся губами губ, словно выжидая её реакции. Реакции не было, никакой вообще, это порядком меня разозлило. Тогда увеличиваю напор, вынуждаю её запрокинуть сильнее голову, открыть рот. Даже не знаю, в какой момент закрыл глаза. Я… наслаждался поцелуем. Мягкой шелковистостью её рта. Ощущением невинности, которое она, Лиза, умела дарить, создавать вокруг себя. А потом я оторвался от её рта и открыл глаза.

Это случилось так внезапно… я даже не понял, долгих несколько секунд не мог понять. Мир исчез. Только вот мягко светил фонарь у входа, снежинки сверкали на её волосах не делая таять. А теперь… нет ничего. Только темнота, не уютная, такая, которая прячет тени. Врачи говорили, что рано или поздно я ослепну. То, что живёт в моей голове, не давая спать, оно давит на мой мозг. Только я не мог ожидать, что это произойдёт так быстро, так… Внезапно. Меня охватила бессильная злоба, хотелось разбить что нибудь, но что, если одна темнота вокруг?

Я вытянул руку и коснулся пушистого меха. Шуба. Нужно просто успокоиться, только как? Второй рукой коснулся холодной шероховатой стены. Скомкал рукав ее губы в руках, так, что сжал кожу до боли, она вскрикнула, а я обрадовался, что по крайней мере могу слышать. И первое моё желание сейчас — не дать ей понять, как мне хреново.

— Пошла вон! — яростно крикнул я, и по тому, как натянулась шуба, за которую я все ещё цеплялся, понял, что она от меня шарахнулась. — Пошла вон! Шлюха!

Я прибавил ещё пару слов безусловно обидных, оскорбительных я бы сказал. Она вырвала руку и убежала, я слышал, как открылась дверь в дом — пахнуло теплом, слышал дробный стук её каблуков — мы все же купили сапоги. Устали опустился на холодные мокрые ступени. Нашарил сигареты, зажигалку. Первую прикурил с фильтра — не видно же ни хрена. Отбросил. Со второй справился, глубоко затянулся, глаза закрыл, попытался унять бешеное сердцебиение. Подумал, а как Вельзевул без меня будет? Сдохнет, наверное… он никого больше не признает. Подумал о том, что можно ещё пожить несколько месяцев, но… жить слепым и слабым не хотелось. Докурил сигарету, и глаза открыл. И увидел марево. Светлое марево света фонаря. Через несколько минут уже смог различить верхушки деревьев, потом — ступени, дверь. Зрение вернулось ко мне почти в полной мере, но я все ещё сидел на ступенях не в состоянии переварить произошедшее.

— Что-то случилось? — голос Сергея встревожен не на шутку.

— Нет, — отмахнулся я, тяжело поднялся на ноги. — Всё хорошо. Курю просто.

