Богом данный

Глава 19. Богдан

Мой организм сбоил, но работал, я привык к этому, а теперь… Теперь я относился к себе, как к бомбе замедленного действия. Принял душ, стою, смотрю в зеркало. Такой же, просто выгляжу паршиво, но самое главное — себя вижу. Надолго ли такое везение? Ответов не было.

— Как ты, старина? — спросил я у пса.

Он в ответ еле заметно вильнул хвостом. Его все ещё лихорадило, сил не было, жрать отказывался. В принципе я его прекрасно понимал — сам так же живу. У него хоть шансов побольше. Блестящая, всегда лоснящаяся шерсть поблекла и свалялась, взгляд тусклый.

— Всё будет хорошо, — обещал я ему.

Соврал. Я пробыл с ним и следующую ночь, хотя ветеринар говорил, что это ненужно. Пёс получает необходимое лечение, ему не грозит обезвоживание, а я бы шёл лучше поспать. Легко сказать, угу. Днем полюбовался в окно, как Сергей уходит с Лизой. Пешком, я даже не удивлён. Они говорили о чем-то, Лиза с удовольствием рассмеялась, и внезапно я ощутил нечто похожее на ревность. Блядь, я ревную её к Сергею, можно сказать — к своей тени. Маразм.

Я пытался работать, но слова и цифры словно ускользали мимо моего сознания, я в полной мере ощутил что значит, смотреть в книгу и видеть фигу. Всё ждал, когда же они вернутся — вернулись поздно. Я терпел до вечера, а вечером, когда в доме никого не было, никто этого не видел… Вечером я сдался и пошёл к ней. Она сидела подогнув ноги и гладила пузо своему коту. И да, к коту я ревную тоже… Она прервалась, на меня посмотрела, посмотрел и кот, но он обвиняюще — Из-за меня его лишили ласки.

— Я пришёл, — неловко сказал я.

— Я вижу, — кивнула она. — Я тебя боюсь.

— Наверное, это правильно… я не такой уж и хороший человек.

Забрался к ней на постель, сбросил возмущённого кота на пол, уткнулся лицом в её ноги, как раз в плотно сомкнутые бедра. На ней короткие шорты, кожа голая, тёплая, пахнет немного ванилью, и ею самой. Не могу удержаться и легонько втягиваю кожу в рот. Гладкая. Сладкая. Снова думаю о том, сколько мне осталось жить, хотя пытаюсь гнать от себя эту мысль. Быть может несколько дней. Или часов. Тогда какого хрена я страдаю и брожу, словно неприкаянный, по огромному дому, если есть она? Если я могу целовать её кожу, смотреть на её рот, смотреть на неё всю, наслаждаться её телом? И плевать, что она играет со мной лишь потому, что я её купил. Я же привык все покупать, не правда ли? Она, словно слыша мои мысли раздвигает молча ноги, между ними тепло, кровь ударяет мне в голову, скрываю с неё эти дурацкие шорты, может даже рычу.

— Скажи, как меня зовут, — вдруг просит она.

Отрываюсь от её тела. Она голая, матово-белая кожа чуть покраснела в некоторых местах от моей щетины, я хочу целовать её, кусать, хочу стискивать её плоть до боли. Хочу чувствовать, что я жив.

— А какая разница? — удивляюсь я. — Есть я, есть ты и ничего между нами, ничего на нас… Не мешай, женщина..

Сейчас мне и правда все равно, кто она. Лиза, Ванда… Главное лишь то, что она сейчас подо мной и ни за какие блага мира я её из своих рук не выпущу. Закидываю её ногу на свое плечо и погружаюсь в неё до упора, полностью. Она закрывает глаза. А я не хочу, чтобы закрывала, не нужно от меня убегать!

— Открой глаза, — требовательно говорю я, а дыхание сбивается. — Открой глаза…

Она распахивает глаза, рот открывает — наверное, чтобы просто меня послать. Но я целую её прямо в этот открытый рот, глубоко, сильно, так, словно умираю от жажды, а она сосуд с водой. И наконец начинаю двигаться, не отрываясь от губ. Одна рука Лизы неуверенно ложится на моё плечо, затем вторая и… она обнимает меня. Первый раз обнимает. Подаётся мне навстречу, принимая меня максимально глубоко, чуть прикусывает за язык, а затем бьётся в моих руках, кончая, выдыхая прямо в мой рот.

— Я никуда не уйду, — предупреждаю я её потом.

— Хорошо, — покладисто соглашается она. — Только придётся делить меня с котом.

Ночью, впервые, она спит, а я не сплю. Но мне и не хочется спать, я снова думаю о том, что умру, но уже спокойно, и тратить время на сон не хочется. Я глажу её плечо. Кожа такая нежная, как у ребёнка. Чуть сминаю в ладони грудь, легко касаюсь пальцем соска. У меня эрекция, я снова её хочу, но мне жаль её будить, уж я то знаю — каково не спать. Утром… все утром. Но удержаться не могу, скольжу ладонью по животу, к сомкнутым ногам, она чуть вздрагивает во сне.

— Тссс, — говорю я. — Спи.

Усилием воли отрываю от неё руки, накрываю одеялом получше, чтобы не замёрзла. С тумбы на меня смотрит кот, я уверен, что он недоволен — как только Лиза уснула, я выпнул его из постели. Я вообще не очень люблю делиться. Наконец я зарываюсь лицом в её волосы и неожиданно для себя засыпаю.

А проснулся я, сам не поняв отчего — что-то беспокоило. Всё было как прежде — мягкая темнота дома, на улице чуть слышно завывает ветер, Лиза такая же голая и тёплая спит рядом, её волосы щекочут моё лицо. А потом я понял, что меня разбудило — упругое движение внутри её разбухшего живота, на котором лежит моя ладонь. Сначала я поразился тому, как она может спать так крепко, если внутри неё самая настоящая революция? Господи, такое ощущение, что там не один ребёнок, а несколько сражающихся друг с другом. А потом… какого сука хрена, какой ребёнок?! И вздрогнув проснулся второй раз, уже по настоящему.

— Что-то не так? — спросила Лиза.

Я сел в постели, потёр виски, которые пульсировали глухой, едва заметной болью. Огляделся. Та же комната, серый рассвет, который смягчает углы и тени, Лиза сидит позе лотоса и заплетает волосы. На ней трусы и коротенькая маечка. Живот совершенно плоский.

— Всё так, — выдохнув ответил я. — Приснилось…

— Это дом, — пояснила Лиза и подвязала волосы резинкой. — Он мастер нашептывать. С минуту на минуту придёт твоя старуха с кашей, надеюсь, в этот раз добавит на твою душу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И правда, Агафья скоро придёт. Который час? Я прошёл в ванную, идти к себе через половину дома лень, нашёл в шкафчике новую зубную щётку в упаковке, умылся. Агафья уже гремела посудой. На меня не смотрела, но всей спиной выражала презрение.

— Кофе ещё принеси, — вполне вежливо попросил я.

Она ушла громко хлопнув дверью. Есть мне не хотелось, но кофе и первая утренняя сигарета — святое. И я с удовольствием смотрел, как ест она. Странно, но мне нравилось даже то, как она жуёт. Мне в ней все нравилось кроме того, что она Ванда, либо её копия. Хотя, если бы не это, она бы вообще меня не заинтересовала тогда, у Виктора, и я просто прошёл бы мимо. В комнате тихо, я наслаждаюсь тишиной, но шаги по коридору не предвещают ничего хорошего, я же просил не тревожить… Робкий стук в дверь, Агафья к Лизе вообще не считает нужным стучаться, значит не она.

— Входите, — крикнул я.

Вошёл парень из охраны. Смотрит в пол, правильно, не стоит пялиться на хозяйское имущество, будь то богатства, дорогая еда, или вот — женщина.

— Меня Агафья прислала… Богдан Львович, ваша тётя приехала.

— Еб твою мать, — выругался я. — Пошёл вон отсюда.

Нашёл рубашку, принялся было надевать, но плюнул — мятая. Придётся к себе идти все равно.

— А мне что делать? — поинтересовалась Лиза.

— Ничего… тут сиди.

Она плечами пожала и не задала больше не единого вопроса — сидеть так сидеть. Я добрался к себе, торопливо побрился, порезав немного подбородок несмотря на то, что бритва была безопасной. Переоделся в свежую одежду и спустился в теткину гостиную. Она пила чай. Всё же нормально, подумаешь, ввалилась в семь утра…

— Ужасно выглядишь, — сказала она вместо приветствия и поцеловала щеку, для чего мне пришлось сложиться в три погибели. — Опять не спишь?

— Сплю, — ответил я, и даже не соврал.

Спал же сегодня… и ещё позавчера. Вообще так много сплю, что удивительно. Ирма пьёт чай и не спешит меня расспрашивать. Агафьи не видно. Мы молчим. Когда чай наконец то допит, тётушка вздыхает, словно говорить со мной её тяжкий крест.

— Я знаю про неё, — начинает она. — Богдан, дорогой, зачем тебе это нужно?

Я закуриваю, хотя знаю, что её бесит когда курят при ней. Она снова вздыхает, недождавшись от меня ответа и продолжает.

— Тебе тридцать четыре года, мой мальчик. Пора бы уже остепениться. Ты мог бы жениться на хорошей чистой девушке из приличной семьи… этому дому нужен наследник, Богдан, ты последний представитель Черкесовых, благо меня можно не считать уже.

Я закатываю глаза — началось. Я возблагодарил небеса за то, что лишился способности переносить полёты, теперь я не мог посещать тетушку, а сама она выбралась нечасто. Нет, я был привязан к ней, я ценил все, что она для меня сделала, но это стремление получить от меня ребёнка, постоянные переживания о моем здоровье… Казалось, что Ирму беспокоит только одно — что я умру не оставив потомства.

— Богдан, милый… Ты все, что у меня есть. Я эгоистична, да, но я не хочу остаться без тебя. Она плебейка. Просто плебейка без роду и племени, я ума не приложу, что ты в ней нашей. Ладно, я понимаю, что мужчин может тянуть к такого рода… женщинам. Но ломать из-за них свою жизнь? Купил бы ей квартиру и навещал бы, зачем пускать её в свой дом и в свою жизнь?

— Она другая, Ирма, — говорю я, хотя знаю, что бесполезно, и что в чем-то она права.

— Она тянет из тебя жизнь. Посмотри на себя! От тебя же одна тень осталась. Ни сил, ни амбиций… Ты живёшь по инерции. И ты не видел себя тогда, три года назад. Тебя с того света вытащили, и никакой благодарности… Богдан, я не хочу повторения. Ты же не заставишь меня плакать?

И смотрит серьёзно. Она росла… не так как я. В её мире слезы что-то значили, в моем — ничего. Но она сильная, если что-то случится — справится. Она единственного ребёнка похоронила, мужа, не сломалась. Нашла меня, а это стоило ей нервов денег и железной выдержки. Я подошёл к ней ближе, сел рядом на пол, прислонился к подлокотнику её кресла, а она погладила меня по волосам, чуть смягчившись. Я всегда мог её растрогать, наверное, ещё видит во мне восьмилетнего упрямого мальчишку из детдома…

— Побрился только что, — уже мягче сказала она. — Порезался. Ешь, наверное, в комнате, хотя у тебя несколько прекрасных столовых. Сегодня я велю сервировать стол, как следует. Хорошо? Правила старого дома стоит уважать.

Я кивнул — пусть лучше возится с ужином, чем выносит мне мозг. И с Агафьей нужно поговорить — точно она все сообщила. Отправлю, на пенсию, как пить дать. Пусть сидит со своей подружкой и растит пуделей. К слову у тётушки их три и она везде таскает их с собой. Сейчас не видно, видимо, закрыла в комнате — знает, как меня бесят. Но это ненадолго, и скоро мелкие визгливые создания заполонят весь мой немаленький дом.

— Мне работать нужно, — солгал я.

В принципе, работать и правда нужно, нанять толковых управляющих это лишь полдела. Беда только в дурной голове, которая занимается только тем, что мечтает переменно то поспать, то о Лизе. В принципе, это одно и тоже, учитывая, что спать я могу только возле неё. До вечера я просто сбежал, спрятался. И правда, работал. Посетил офис, по крайней мере, а это уже что-то. Час провел с псом, который немного окреп и пытается встать, но его качает на лапах. Воротник надели, а он все равно норовит иголки от капельниц выдернуть…

Словом, время до вечера я провел с толком, придумал себе столько занятий, что почти выкинул из головы все свои проблемы. Даже не останавливался вглядываться в туманную даль с целью понять, как все плохо с моим зрением. А без пяти семь в чистом безупречном костюме стучался в комнаты к Ирме. Она в платье, которое подобает её возрасту, и смотрится безумно элегантно. В ушах серьги, те, которые её отец в числе многих других драгоценностей вывез в Европу. Их она планирует передать моей дочери, разумеется, если она когда нибудь каким нибудь чудом у меня появится. Словом все идёт так, что Ирма должна остаться довольной.



Длинный стол накрыт белоснежной скатертью, горят свечи. Ирма любит приглашать гостей, и обязательно приглашает, но сейчас её поездка получилась спонтанной, а правила хорошего тона не предполагают приглашения менее чем за две недели. Поэтому, слава богу, обошлось без семейства которое в тридесятом колене было родственно с какими либо великими княжами, а сейчас пытается впарить мне свою засидевшуюся в девках дочь.

— А для кого ещё один прибор? — удивился я.

И двери распахнулись впуская Лизу. Блядь. Я прекрасно знал, что у неё есть по меньшей мере одно платье — чёрное, остальное купленное я ей ещё не отдал. Но тем не менее она пришла в джинсах и свитере. Может назло, показать, насколько ей плевать. Я бы не удивился.

— Здравствуйте, — сказала она и спокойно села на свое место, не дожидаясь, пока для неё выдвинут стул.

Ирма кивнула. Она слишком воспитана, чтобы выражать неприязнь прямо, но все читается по её взгляду, чересчур прямой спине… Женщины пытаются вести разговор, а я тоскую и пью виски.

— Чем вы заняты сейчас? — Ирма сама любезность.

— Развлекаю вашего племянника, ваше сиятельство.

Фейспалм. Они даже про меня забыли, что даже к лучшему. Я методично напиваюсь, тётушка пытается отрезвить меня взглядом, но безуспешно, да и времени у неё нет — забрасывает Лизу плохо замаскированными колкостями.

— Я слышала, что вы играете на скрипке, и взяла на себя смелость…

Я даже оторвался от своего виски. Слуга, что тенью стоял за стулом Ирмы отлучился и вернулся со знакомым мне футляром. Блядь. Лиза приняла его, обняла, прижала его к себе, словно баюкая, и растерянно посмотрела на меня. Я видел, что она растеряла всю свою напускную храбрость, и трижды проклял тот миг, в который Ирма решила меня наведать.

— У меня…

— Подожди.

Я тяжело поднялся — виски сказывается. Прошёл к себе, отыскал завернутый в бумагу смычок и вернулся. Тётя сидит каменным изваянием, на лице ни капли эмоций, Лиза обнимает скрипку. Я бросил на стол перед ней смычок, бумага захрустела, сам смычок опрокинул бокал с вином, оно окрасило скатерть красным. Лиза развернула бумагу, а я трусливо опустил взгляд. Не хотел видеть её глаз сейчас. Слишком… слишком личное.

Робко, настраиваясь, зазвучали струны. Я подумал, что Ирма в сущности ещё такой ребёнок, как бы не звучало странно. Она слишком привыкла жить по правилам. Будь здесь Ванда, она бы просто рассмеялась ей в лицо, а я бы утешал Ирму, пытаясь объяснить, что не все люди такие, как ей хочется. Есть плебеи, как говорила она.

Звук обрушился на меня внезапно. Я поднял голову — Лиза глаза закрыла, руки её, которые недавно дрожали уверенно держат скрипку и смычок. И мелодия… я ожидал чего-то грустно-лиричного, но звуки яростные и дерзкие. Маленькая скрипка и тоненькая Лиза словно противостоят всему миру. Мелодия коварна — она стихает, словно крадётся на цыпочках, а в следующий момент снова обрушивается всей своей мощью. А потом — плачет и ластится, словно прося прощения. Я закрываю глаза. Мелодия изгоняет из меня боль, ей просто не остаётся места, я до краёв полон музыкой. А потом становится тихо…

— Возьми, — говорит Лиза.

Она протягивает мне смычок и рука её снова трясётся.

— Это твоё.

Она не отвечает. Я молчу, молчит Ирма. Лиза собирает вещи, то есть упаковывает скрипку и смычок потом так же молча уходит, остаётся только истерзанная на мелкие части рыба в тарелке и красное пятно на скатерти.

— Дьявольская соната Тартини, — сухим голосом говорит Ирма. Она тоже словно сдулась, устала играть роль, которую считала подходящей. — Что с ней случилось?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Я допускаю, несмотря на всю невозможность этого, что Лиза вовсе не Ванда.

Мы молчим ещё несколько минут, а потом Ирма снова становится Ирмой.

— Как ты говоришь её фамилия? Муромская? Я знаю о двух хороших семьях с такой фамилией. Одна, к сожалению, прервалась во время революции, а вот вторая… Слышишь, Богдан? Нужно поднять родословную этой девочки, не мог же такой талантливый ребёнок родиться в простонародье…

