Богом данный

Глава 23. Лиза

— Ты тоже считаешь меня предательницей? — спросила я.

Кот зевнул и отвернулся. Яйца ему важнее. Может ему вообще все равно. А может, он обиделся, как и дом. Этот затаив обиду молчал, хотя я практически из кожи вон лезу, чтобы его задобрить.

— На обиженных воду возят, — сказала я.

Дом молчит, кот молчит, а моя крыша окончательно съела. Даже шифером не пошуршала на прощание.

— Хочешь, я заберу тебя с собой? — и подумав добавила. — В светлое будущее.

Кот свернулся кубком и уснул. Время — раннее утро. Черкес, словно вспомнив, что миллионы не сами в его руки пришли уехал работать работу. Я взяла свою скрипку и отправилась в бальную комнату. Мне плевать даже, если услышит кто. Я закрываю глаза и играю. Играю так долго, что руки, уставшие за месяцы без практики болят и просят пощады. Зато моя музыка нравится всем. Вокруг меня носятся в вальсе пылинки, а за битыми стёклами — снежинки. Некоторым из них так нравится, что они залетают внутрь комнаты и медленно тают на полу.

Затем я откладываю скрипку и иду вниз. Мне по прежнему кажется, что здесь есть выход. Не могла Ванда исчезнуть просто так, на ровном месте. Нужно просто откатить эту чёртову глыбу в сторону и изучить стену. И она откроется, покажет мне путь в то самое, светлое будущее.

— Всё по честному, — говорю я дому. — Согласись, я не смогу родить тебе наследника, если меня убьют. А Виктору я ни на грош не верю. Но… отказаться от малышки не могу. И уж прости, доверять стопроцентно Черкесу я не могу тоже, сколько бы оргазмов он мне не подарил, какими бы красивыми не были его глаза… Я могу рассчитывать только на себя. И на тебя. Ты каменный, а камень не предаёт. Ты меня спрячешь, а потом выпустишь. Тебе не привыкать отпускать своих детей, ты же знаешь, они возвращаются… И мой ребёнок вернётся. Наш.

Дом снова молчит, но я уверена, что он слышит меня. Так же, как по какой-то глупой дурости уверена в том, что беременна. Смешно, не правда ли? Но камень тащить все равно придётся, сам он не сдвинется. Ничего, я уверена, что у Черкесова чертовски крепкие детки, и вылезет из меня плод прошлой ночи не раньше, чем через девять месяцев. Конечно, если меня не убьют.

Время близится к обеду, поэтому возвращаюсь к себе. Ирма уехала, а вместе с нею обеды и ужины со свечами и столами, накрытыми накрахмаленными скатертями, готовы состязаться в белизне с альпийским снегом. Поднос стоит на столе, а ем я, поставив тарелку на колени. Какая разница, кроме кота никто не видит, а он меня не любит, и отказался идти со мной в светлое будущее.

После обеда выясняется неожиданное — я не заперта. Этим я сразу же пользуюсь. Я брожу по дому, хочу изучить его полностью. Я могу и не добежать до подземелий. И да, со мной будет ребёнок… Я должна изучить каждый закоулок, каждый коридор. Беда только в том, что дом огромен и хаотичен, в нем нет никакой системы. В нем можно было бы целый день бродить. Зато я нахожу высокие запертые двери и догадываюсь, что они ведут туда, в то крыло. Если я с девочкой уйду к себе, там перебегу через подземный ход, никому и в голову не должно прийти икать меня там. А потом мы уйдём. Что-то мне подсказывает, что потом не будет ничего хорошего.

— Ищешь, что плохо лежит? — спрашивает Агафья.

Она вытирает пыль. Я прекрасно знаю, что в её распоряжении несколько человек прислуги, и она совсем не обязана утруждаться. За мной, что ли следит?

— А самое важное я у вас уже украла, — мило улыбаюсь я.

Старуха упирает руки в бока, смотрит на меня изучающе. Думает. А я думаю о том, что уж вот по старухе то точно скучать не буду.

— Ты Ирме задурила голову, — наконец говорит она. — Ирма добрая. Чистая. Настоящей жизни не видела. А я хлебнула, я знаю, что почем. И меня ты не проведёшь. Я знаю, что ты улыбаешься, а самой глаза чернющие… плохое бы задумала.

— Что я задумала, тебя не касается! — не сдерживаюсь я. — Давай, иди, скажи ему!

Она поджимает губы, разворачивается и уходит, наконец. Оставляет меня наедине с домом. Я на первом этаже, в самой старой его части. Этот коридор узкий и длинный, тёмный, отделанный дубовыми панелями. Я иду и провожу по ним ладонью. Мне всего хочется коснуться. Потом поднимаюсь на галерею, на которой так недавно играла на скрипке, вглядываюсь в лица предков Черкеса. Нахожу отца Ирмы — Богдан удивительно на него похож. У них я тоже прошу прощения за своё предательство, и кажется, что все они смотрят на меня осуждающе.

— Лиза плохая, — говорю я.

А мама бы сказала, что я поступаю правильно. Что главное это семья. На втором месте — выгода. Ещё безопасность. Это три кита, на которых стояло наше семейство. Мы бежали всю свою жизнь, а теперь я наконец нашла место, в котором не жалко и умереть, а мне снова бежать нужно. Обидно.

Ближе к вечеру мне становится скучно. Я могла бы спуститься в подвал, но страшно — вдруг придёт дед с внучкой, а меня нет? Или Черкес вернётся. Я склоняюсь по дому без дела, и наконец со скуки нахожу Агафью. Она в парадной столовой. Раскладывает серебро на белоснежной скатерти, аккуратно подворачивая полотняные салфетки. Парадная столовая это образец великолепия, и даже Ирма ни разу не просила в ней накрыть.

— У нас что, праздник?

Агафья одаряет меня тяжёлым взглядом, но я спокойно его выдерживаю. У меня иммунитет, так легко меня не проймешь. Она вздыхает, понимая, что так просто я не отвяжусь и говорит.

— Хозяин велел тут накрыть. Ума не приложу, зачем, никто здесь отродясь не ел. Ирма говорит, что эта столовая для самых праздничных случаев.

Мне тревожно. Ужасно тревожно. Теперь мне кажется, что все случится сегодня. Даже возможно, сейчас уже происходит что-то непоправимое, а я не знаю. Тревога не даёт сидеть на одном месте, я несусь ко входным дверям, огромным, двустворчатым, из массивного чёрного дерева. И я торчу там, смущая периодически проходящего мимо охранника целых сорок минут. А потом Богдан, наконец, возвращается. Я бросаюсь к нему, а он такой холодный с мороза, словно всю дорогу пешком шёл, прижимаюсь, утыкаюсь носом в ткань пальто, вдыхаю запах туалетной воды.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты чего? — удивляется он.

— Ничего… волновалась просто. — и тему перевожу. — А у нас что, праздничный ужин? По какому поводу?

— Без повода… Платье надень, тебе сейчас принесут, я купил.

И с лёгким шлепком по заднице отсылает меня прочь. Я все ищу тревожные признаки — не захотел со мной говорить. Ужин этот, в столовой особой, будь она неладна… Может он что-то заподозрил? А может у него что-то случилось? Оборачиваюсь, вглядываюсь в его лицо. Так же безупречно красив, только черты лица заострились, как после тяжёлой болезни.

— Иди-иди, — подгоняет он меня. — Уже скоро накроют, не опаздывай.

Я послушно ухожу. Платья уже принесли, солидная горка пакетов прямо на моей кровати. Наверняка, Сергей, просто принёс и швырнул, у нас с ним взаимная нелюбовь. Перебираю. Я люблю красивые вещи, и не будь так напугана, насладилась бы каждым платьем, а сейчас я даже не примеряю их, просто рассматриваю и оставляю лежать на постели разноцветной кучкой. Я знаю, что я надену. То самое, вернувшееся ко мне платье. В глубине души я надеюсь, что Богдан сам обо всем догадается. Поймёт, что я такая же предательница, как Ванда. Поймёт, что меня проще убить, как он и хотел. Что так будет лучше всем.

Вскоре я готова. У меня теперь даже туфли есть. Я не знаю, как у них положено, идти мне самой, или ждать, пока за мной придут? Голубой кровью я похвастать не могу, повадки высокорожденных мне незнакомы. В конце концов нетерпение подталкивает и я спускаюсь сама. Мерцают свечи. Тонко и сладко пахнут лилии. Стол длинный, я сижу с одного конца, Черкес, судя по всему с другого. Прелестно. Я сажусь и жду, когда Черкес приходит буквально подпрыгиваю на месте, поднимаюсь ему навстречу.

— Интересный выбор, — говорит он про платье. — Тебе очень идёт.

— Спасибо…

Я сажусь. Входит официант с блюдами, а я даже не могу разглядеть, что в тарелке. Что за пародия на великосветскую жизнь? Честно, мне больше нравилось есть нагишом перед его камином.

— А почему мы ужинаем здесь?

— Я просто подумал, а вдруг я сегодня умру? А столовой так и не успел воспользоваться. Вот и все.

У меня обмирает сердце. Он точно все знает. Почему тогда так странно себя ведёт? Он может просто свернуть мне шею, вот прямо сейчас, и ничего не случится. Ничего. И внезапно мне кажется, что в доме слишком много охраны. Или может, всегда так было, а я сидела в своей комнате и не видела?

— Господи, как ты мнителен, — спокойно отвечаю я, не выпуская своих демонов наружу. Пусть будут при мне. — Мне пожалуйста просто воды, я не пью вино.

Официант послушно уносит бокал с вином, Черкес чуть покачивает головой — не верит в мою игру в беременность. А мне этот ужин уже поперёк горла, Господи, сколько перемен блюд, можно было целую роту накормить… Мне жалко еду — я её просто порчу. Тарелку ставят передо мной, я перемешиваю содержимое и жду следующей тарелки. И все смотрю на Черкеса, а он курит, хотя уверена — на великосветских мероприятиях это запрещено. Курит и стряхивает пепел прямо в тарелку, тоже не ест, что за фарс?

Напряжение в комнате такое осязаемое, хоть ножом режь. Нужно как-то прогнать его, я знаю только один верный способ. Смахиваю со своего конца стола приборы, они жалобно звенят, падают на пол, тарелка, наверняка безумно дорогая, раскалывается пополам. Испуганный официант ловит мой взгляд, а потом понятливо пятится назад и выходит из комнаты, закрывает дверь. О, я исполнила мечту миллионов, по крайней мере — мужиков. Длинный стол накрытый кипельно-белой скатертью, женщина в соблазнительном, провокационном платье… ползёт по нему на четвереньках. Я выгибаю спину — я хищница. Черкес смотрит на меня, его глаза смеются. Своего я добилась.

Стол чертовски, неприлично длинный. Каждую свечу по дороге я задуваю, остаются только те, что горят в стороне. И последняя свеча, её огонёк отражается в глазах Черкеса. Когда гашу её, они кажутся совсем чёрными.

— К чёрту эту чопорность, — шепчу я.

Смахиваю и его приборы — просто акт вандализма. Сажусь накраяй стола, ноги раздвигаю, сегодня под платьем чёрное белье, прозрачное кружево больше показывает, чем прячет. А он смотрит, глаза его все так же смеются и… не делает ничего. Беру его руку, кладу её себе на промежность, и крепко сжимаю ноги, словно в капкан его поймала.

— Ты сумасшедшая, — говорит он.

И сдаётся. Стискивает, комкает мою плоть, один палец сдвигает в сторону полоску кружева и погружается внутрь. Там горячо… я знаю, что моё глупое тело всегда готово к сексу с ним.

— Давай сойдем с ума вместе, — прошу я.

Он рывком раздвигает мои ноги, расстегивает брюки, кружевное белье трещит, больно врезается в кожу, рвётся… Стол, как меня любезно проинформировала старуха, красного дерева, девятнадцатого века с достоинством встречает наш напор, только скатерть сминается, и моя голая задница елозит по дорогущему антиквариату, он жалобно скрипит. Я падаю на спину, поворачиваю голову в сторону, смотрю на огоньки свечей. Они словно мерцают в такт яростным движениям внутри меня, сливаются в одно мутное зарево, а потом взрываются, и я взрываюсь. Черкес, словно смирившись, кончает внутрь меня. Потом он курит, а я чувствую, как его тёплое семя вытекает из меня, расплывается по столу. Ничего. Теперь — точно. Надеюсь, дом доволен. В дверь настойчиво стучат. Черкес кивает мне, я с трудом сползаю со стола, одергиваю платье.

— Сотовая связь не ловит, — торопливо говорит Сергей. — Мне это не нравится.

Мужчины говорят, я просто обхожу их стороной, я опустошена. Неужели так все и начнётся? А может, уже началось?

— Сколько человек охраны сегодня?

— Одиннадцать.

— Больше, чем достаточно.

Я уже почти ушла, когда произнесли фразу, которая заставила меня замереть на месте.

— Там снова этот старик. С ребёнком. Стоят за воротами…

Я обернулась. Сейчас Черкес зол, что его разозлило? Я? И какого черта все происходит так быстро? Я не успела собраться, я не готова… Но — там малышка.



— Пусть гонят прочь.

— Богдан… — я редко называю его по имени, в большинстве случаев я вообще к нему не обращаюсь, зачем, если можно говорить на языке тел, на языке сумасшествия? — Пожалуйста. Я обещала ему. Там ребёнок…

Ребёнок так близко. Он даже не мой, но он все, что осталось от моей семьи. Я не могу отказаться от него. Вспоминаю внезапно, с такой четкостью, словно только вчера произошло, как малышка обхватывала мой палец. Кулачок — крохотный, а держит крепко… А когда сосала бутылочку, гораздо скорее засыпала, если я позволяла ей держать в кулаке свою прядь. Вспомнила, каким пустым становился её взгляд за несколько мгновений до сна. Она широко открывала глаза, смотрела в одну точку, словно младенческими глазами видела то, что скрыто от всех остальных. Неведомое. Я следила за её взглядом и не находила ничего, от этого малышка казалась ещё более особенной. А потом она засыпала, и вдруг улыбалась во сне, трогательно беззубой улыбкой. Нет, я не могу от неё отказаться, не сейчас, когда она так близко.

— Богдан…

— Хорошо, — вдруг кивает он, словно решившись. — Пусть.

Я несусь за своей шубой, я сама их встречу. Вспоминаю, что неплохо бы надеть трусы, все же, неизвестно, что день грядущий готовит. Разве только то, что ничего хорошего, это уж точно. Сбрасываю туфли, надеваю кроссовки. А потом лечу, так, словно увидеть старика самое главное желание в моей жизни. На первом этаже, возле библиотеки стоит Богдан. В его руке бокал, неудивительно. Я отнимаю его, ставлю в сторону, и прижимаюсь к мужской груди изо всех сил, так крепко, словно хочу в неё врасти.

— Ты чудная сегодня, — говорит Черкес.

— Я просто беременная, — напоминаю я. — Гормоны, все дела…

Вдруг позволяю себе мечтать. Недолго, пару мгновений. О том, как все могло бы быть иначе. Что Черкес бы не купил меня. Мы бы встретились, даже как-нибудь смешно. Например он бы увидел меня на остановке, влюбился без памяти, предложил подвезти… Но я девушка строгих правил. Он бы добивался меня, а я в его объятиях не судорожно подбирала каждое слово, чтобы ненароком не разбудить психопата, а просто таяла. Никаких сомнений. Просто… любовь. И тогда, в случае малейшей беды, самого крошечного страха я бы бежала к нему, а не от него. Тогда я бы не предала. У меня бы хватило сил поверить… Одергиваю себя — это всего лишь мечты. А ещё — оправдания. Не требуй индульгенции передав человека, смотри правде в глаза…

Он целует меня в самый кончик носа, скорее — чмокает небрежно. Такой вот странный получился последний поцелуй. Я иду и не оборачиваюсь, не нужно травить душу… На улице свежо, снег хрустит под ногами. Под шубу задувает морозный ветер. Совсем темно, а время только часов восемь вечера… Интересно, какой день недели? Надо было спросить у старухи. Хотя…какая разница? Ворота медленно открываются, я буквально притоптываю от нетерпения.

— Влюбилась что ли? — хмыкает Сергей, без него меня не выпустили. — Беда нагрянула когда не ждали… Ничего, любви все возрасты покорны.

— Идиот, — отзываюсь я.

И наконец вижу её. Я даже на фальшивого деда не смотрю, только на ребёнка. И не поймёшь так сразу, что девочка — серая шапочка, куртка тёмная, джинсы, утеплённые кроссовки. «Дед» крепко держит её за руку. Вглядываюсь в лицо малышки — точно она. Мама бы сказала, что наша порода…

Дед говорит что-то, я вижу только открывающийся рот. Я вижу подмену, вижу, но Сергей на старика даже не смотрит. Я была права — старость никому не интересна.

— Дай мне руку, — говорю я из последних сил.

Она смотрит на меня снизу вверх васильковыми глазами, так серьёзно смотрит. А потом даёт руку. Убийца тоже её не выпустил, так и идём к дому, каждый цепляется за девочку. Когда Сергей отстает от нас на несколько метров, останавливается прикурить, фальшивый дед наконец меняет тему — до этого он говорил о том, что озимые точно померзнут, морозы стоят, а снега кот наплакал.

— Не вздумай тупить, — шипит он мне. — Наших вокруг дома несколько десятков. Свою часть ты выполнила, провела меня внутрь, но не думай, что все закончилось… Теперь для Черкеса ты хуже дерьма, что пристало к ботинку, а тебе ещё отсюда выбираться. Все поняла?

Я киваю, поняла. Только…

— Не нужно при ребенке, — прошу я.

— Это не ребёнок, — хмыкает убийца. — Это дьяволенок.

