Боспор Киммерийский и Великая степь

Своеобразие Северного Причерноморья в античной ойкумене

Великая Евразийская степь вытянута с востока на запад (от Забайкалья до Закарпатья) на 7500 км, ее ширина в центральной части достигает 600 км, а к краям уменьшается до 150–400 км (рис. 1)[18]. С юга она ограничена горами и пустынями, а в западной части — Черным морем; на севере предел ей положен лесами, в которых развитие кочевого скотоводства было абсолютно невозможно. Возникновение номадизма на этих просторах, как считают специалисты, относится к концу II — началу I тыс. до н. э.[19], т. е. задолго до начала греческой колонизации северного берега Понта. Расцвет его, по заключению Н. Н. Крадина, пришелся на середину I тыс. до н. э. — середину II тыс. н. э.[20], и время существования античных государств вполне укладывается в этот период.

Этнографы и историки определяют кочевничество как тип производящей экономики, для которого характерно господство экстенсивного скотоводства с круглогодичным выпасом скота и участием в передвижениях вместе со стадами большей, или даже подавляющей, части населения[21]. В. М. Массон не без основания считал, что переход к кочевому скотоводству в степях по социальной значимости сопоставим с городской революцией в зоне оседлых обществ Древнего Востока[22], и это действительно так, поскольку в истории мировой цивилизации кочевым народам принадлежала чрезвычайно важная роль.

В научной литературе уже давно признано, что греческие колонии на северном берегу Черного моря существовали в весьма своеобразном этническом и культурном окружении, поскольку их соседями оказались не только племена оседлых земледельцев, но и подвижных скотоводов, кочевников (рис. 2). Принято считать, что из древнегреческих авторов на номадов Северного Причерноморья обратил внимание уже Гомер, написавший в «Илиаде», как Зевс увидел

Этот далекий от действительности идеализированный образ, для нас, конечно, не имеет особого значения[23]. Классическое описание особенностей жизнедеятельности номадов оставил Геродот, посвятивший четвертую книгу своей «Истории» Скифии и скифам. По его словам, скифы-кочевники «не основывают ни городов, ни укреплений, но все они, будучи конными стрелками, возят свои дома с собой, получая пропитание не от плуга, а от разведения домашнего скота» (Herod. IV. 46. 3; пер. В. А. Шишовой). С некоторыми изменениями этот пассаж повторен в другой части труда «отца истории», касающейся событий войны скифов с персами во главе с царем Дарием. Во время этой войны скифы, как известно, осуществили стратегический план, сочетавший заманивание противника вглубь территории и уклонение от крупных сражений с «тактикой выжженной земли». Когда Дарий обратился к скифскому царю Иданфирсу с вопросом, почему тот отступает и не пытается сразиться с персидскими войсками, то получил ответ, что он и раньше никогда не убегал из страха, и сейчас не бежит от персов; «ныне я не сделал ничего нового сравнительно с тем, что обыкновенно делают в мирное время; а почему я не тороплюсь сражаться с тобою, я и это тебе объясню: у нас нет ни городов, ни засеянной земли, из-за которой мы поспешили бы драться с вами из боязни, чтобы они не были взяты или опустошены» (Herod. IV. 127; пер. В. В. Латышева). Из сказанного нетрудно понять, что Иданфирс попытался убедить Дария в том, что скифское отступление являлось совсем не отступлением, а чем-то вроде обычного для кочевников передвижения к новым пастбищам.

Римский историк Аммиан Марцеллин, описывая быт аланов, нарисовал сходную картину: «Нет у них шалашей, никто из них не пашет; питаются они мясом и молоком, живут в кибитках, покрытых согнутыми в виде свода кусками древесной коры, и перевозят их по бесконечным степям. Дойдя до богатой травой местности, они ставят свои кибитки в круг и кормятся, как звери, а когда пастбище выедено, грузят свой город на кибитки и двигаются дальше. В кибитках сходятся мужчины с женщинами, там же родятся и воспитываются дети, это — их постоянные жилища, и куда бы они ни зашли, там у них родной дом» (Amm. Marc. XXXI. 2. 18).

Действительно, именно эти передвижения представляют собой одну из важнейших особенностей экономической системы номадизма. Кочевники, передвигавшиеся вместе со своими стадами по бескрайним степям, для древних греков представлялись народами загадочными и в немалой степени опасными. Чисто экономическим своеобразием дело, конечно, не ограничивалось, и кочевникам был присущ особый, резко отличный от земледельческого, образ жизни, характер материальной и духовной культуры, общественный строй и т. д. Это были племенные объединения, идеальный лидер которых являлся благословленным небесами героическим воином с его удачей и харизмой, щедро одаривающим своих последователей различными благами[24]. Для греков времени колонизации все эти традиционные ценности мира номадов, конечно, были необычными, чуждыми, возможно, даже враждебными. Тем не менее, эллинам с такими народами на протяжении многих веков приходилось не просто жить рядом, но и пытаться наладить более-менее нормальные взаимоотношения[25]. Влияние такого своеобразного окружения на исторические судьбы северо-причерноморских апойкий, как можно полагать, было весьма существенным. Развитие этих взаимоотношений, само по себе очень непростое, в значительной степени осложнялось тем, что для степей Северного Причерноморья характерна периодическая смена кочевнических этносов. Приблизительно один раз в 200–300 лет по степному коридору из глубин Азии на запад устремлялись новые и новые кочевые народы, миграции которых кардинальным образом меняли этническую и военно-политическую обстановку в регионе. В древности это были скифы, аорсы, сираки, роксоланы, языги, аланы и др., в Средние века — хазары, печенеги, половцы, татаро-монголы и др.

Древние греки, как представляется, воспринимали пришельцев из глубин Азии, по крайней мере, на начальном этапе их передвижений, чуть ли не как выходцев с «того света». В какой-то мере их мироощущение в этом отношении можно уподобить взглядам населения раннесредневековой Европы, для которого вторжения варваров (венгров, норманнов, арабов и др.) казались предвестниками прихода Антихриста[26]. По той же самой причине татаро-монголы в Западной Европе поначалу осмысливались как выходцы из Тартара, т. е. из преисподней[27].

Наш замечательный историк и эпиграфист В. В. Латышев еще в конце XIX в. прекрасно понимал сопричастность судеб греческих колоний Северного Причерноморья к этим ритмам Евразии. Он отмечал, что периодически возникавшая враждебность варваров по отношению к греческим колониям обыкновенно была следствием передвижений народных масс, пришельцы оттесняли дружественных соседей греков и либо совершали хищнические набеги на эллинские поселения, либо «под страхом таких нападений, вымогали с них ежегодную дань»[28]. Сходную мысль хорошо выразил М. И. Ростовцев, указывая, что степи Северного Причерноморья служили широко открытой дорогой, по которой передвигались крупные массы населения с востока на запад и с запада на восток. На этой дороге периодически возникали варварские этнополитические образования, существовавшие иногда на протяжении нескольких веков, но они не были прочными и, как правило, рушились под натиском новых волн миграций кочевников с востока[29].

Динамичный мир Евразийских степей, связанный с периодическим продвижением с востока на запад новых и новых кочевнических народов, вызываемая этим смена этносов и культур создавали, как справедливо считал В. Д. Блаватский, «своеобразные условия существования северо-причерноморских полисов в отличие от окраинных греческих государств в Сицилии, Великой Греции, Фракии и т. д.»[30]. Там, как известно, древние греки столкнулись с намного более стабильным миром оседлых, земледельческих племен. Е. С. Голубцова и Г. А. Кошеленко также подчеркивали, что тип взаимоотношений греческих колонистов с кочевниками был иным, нежели с земледельцами, при этом движения номадов «неоднократно меняли этническую и политическую ситуацию в Причерноморье, разрушали сложившиеся системы контактов как внутри мира местных племен, так и между ними и греками»[31].

Ситуацию, существовавшую в Северном Причерноморье, разумеется, нельзя считать абсолютно уникальной для античной ойкумены. Всем известно, что греки-колонисты столкнулись с кочевыми народами также и в Северной Африке. В. П. Яйленко попытался даже сопоставить особенности развития греческих апойкий Северного Причерноморья, в частности, Боспора, и Кирены (Северная Африка), объясняя определенные черты сходства в их пространственной организации воздействием кочевнического фактора[32]. С ним в этом солидарен И. М. Безрученко[33]. Действительно, соседями греческих переселенцев в Северной Африке оказались племена номадов, и сопоставление этих двух регионов с теоретической точки зрения вполне оправданно. Правда, ситуация в поясе Евразийских степей, как представляется, была значительно сложней по причине периодических продвижений на запад новых и новых этносов, о чем уже частично было сказано и о чем подробнее речь пойдет ниже. Северная Африка таких кардинальных этнических перемен была лишена, вероятно, вплоть до арабских завоеваний.

Из сказанного нетрудно понять, что важная роль кочевых народов в истории греческих государств северного Понта признается всеми исследователями. Однако, как показывает практика, общепризнанность, общеизвестность какого-то факта в научной литературе совсем не означает его всесторонней изученности. По моему глубокому убеждению, влияние номадов на исторические судьбы греческих колоний региона может быть адекватно понято только в том случае, когда наше антиковедение сумеет избавиться от традиционного недостатка, связанного с использованием археологических данных как сугубо иллюстративных или, в лучшем случае, дополнительных материалов к сведениям, известным из письменной традиции[34]. Недооценка информативных возможностей «молчаливой» археологии, безусловно, снижает надежность исторических интерпретаций многих современных исследователей. Столь же традиционным в антиковедческой литературе можно признать невнимание к теоретическим и этнографическим разработкам. В частности, здесь даже не утвердилось понятие хозяйственно-культурного типа, одно из важнейших в современной этнографии[35]. Его игнорирование не позволяет в должной мере оценить своеобразие связей эллинов с земледельческими племенами, с одной стороны, и кочевыми, с другой. Складывается впечатление, что многих исследователей до сих пор вполне удовлетворяет довольно наивная точка зрения И. Я. Златкина, высказанная им почти 70 лет назад. Она сводится к тому, что различия межу кочевыми скотоводами и оседлыми земледельцами не так глубоки, поскольку и у земледельцев имелся домашний скот. По его мнению, несхожесть можно проследить лишь в количестве стад и площади пастбищ[36]. В действительности же кочевники-скотоводы и оседлые земледельцы относятся к особым хозяйственно-культурным типам, различающимся способом ведения хозяйства; по образному выражению Л. Н. Гумилева, «земледельцы организуют флору той территории, которая их кормит, а кочевники — фауну»[37]. Кроме того, эти общества различаются социальной структурой, образом жизни, особенностями материальной и духовной культуры. По словам А. Дж. Тойнби, обитатели степей выработали «особые нравственные и интеллектуальные качества»[38]. Разумеется, между кочевниками и земледельцами нельзя проводить непреодолимую границу, но затушевывание различий также абсолютно недопустимо.

Что касается изучения кочевников Евразии, то в этой области знания этнографическая наука накопила очень большой опыт, при этом именно отечественной этнографии принадлежит здесь ведущая роль[39]. Этот богатейший опыт, безусловно, должен быть использован для реконструкции процесса исторического развития древнегреческих государств Северного Причерноморья, в особенности Боспора, поскольку в их ряду тот лежал первым на пути передвижений кочевников с востока. Принято считать, что варварские влияния проявились в наиболее рельефном, концентрированном виде именно на Боспоре, и это положение, в общем, невозможно оспаривать. Есть основания полагать, что такой вектор развития в немалой степени был стимулирован обозначенным географическим фактором, но подробней об этом речь пойдет ниже.

Эллины и варвары. Проблемы сосуществования

Временно отвлекаясь от истории греческих колоний Северного Причерноморья и развития грековарварских взаимоотношений в этом регионе, необходимо заметить, что само слово «варвар» вошло в современные языки именно из древнегреческого (ßapßapog), хотя понятия «варвар» и «варварство» появились гораздо раньше, с возникновением первых цивилизаций на Древнем Востоке, тогда же возникло и противопоставление «цивилизация» — «варварство»[40]. Принадлежность к «варварам» определялась не какими-то расовыми особенностями, а, скорей, образом жизни, при этом для большей части Евразийского континента концентрированным выражением такого понимания стали как раз кочевники Центральной Азии[41]. Понятно, что вторжения этих народов были очень опасны для цивилизованного мира, в самом слове «варвар», как казалось, была скрыта немалая угроза. Совсем не удивительно, что у защитников цивилизации на такой почве сложилось предвзятое, высокомерное отношение к культурам «дикарей», отличие которых от культур цивилизованных государств стало считаться абсолютным. Борьба против «варварства» даже была декларирована как одна из задач, стоящих перед «цивилизацией».

Вернемся, однако, к Древней Греции, которая, как говорилось, подарила миру слово «варвар». В связи с этим зададимся вопросом, соответствовало ли его значение привычному для нас пониманию — «враг цивилизации», или же оно означало нечто иное? Географ Страбон предложил, на мой взгляд, вполне приемлемую концепцию происхождения термина «варвар». По его мнению, это слово возникло в силу подражания грубому для греческого уха произношению иноземцев и лишь позднее стало названием всех негреческих народов (Strab. VII. 4, 6). Иными словами, для греков варварами были все другие народы вне зависимости от их экономического, социально-политического или культурного развития, к примеру, это были и кочевники-арабы, и кельты, населявшие в то время бескрайние пространства европейских лесов, и египтяне, создавшие грандиозную цивилизацию, перед которой греки не скрывали своего восхищения. Любопытно, но Гомер в своих поэмах ни разу не употребил этого термина, хотя и сказал о карийцах, как о «говорящих наречием варварским» (Hom. IL. II. 867; пер. Н. И. Гнедича). Историк Фукидид посчитал, что это произошло «оттого, что эллины тогда еще не отделились от них (варваров. — Ю. В.) и не объединились под одним именем» (Thuk. I. 3, 3; пер. Г. А. Стратановского и др.). Такая трактовка представляется весьма странной, поскольку трудно понять, каким образом могло существовать «варварское наречие» без наличия самих «варваров». Еще более удивительно, что все древнегреческие авторы до 480 г. до н. э. употребили этот термин не более пяти раз[42].

Надо признать, что древние греки оценивали варваров совсем не однозначно и часто не вкладывали в это слово того негативного смысла, который оно имеет в современной нам культуре. Известно, что Геродот достаточно взвешенно оценивал достоинства и недостатки негреческих народов. Описывая на страницах своей «Истории» начальный период Греко-персидских войн, он неоднократно с похвалой отозвался о многих варварских народах и даже о персах, к примеру, высоко оценил персидскую систему воспитания детей (Herod. I. 137). Такая симпатия по отношению к персам (мидянам) в Древней Греции называлась μηδισμός (медисмос)[43]. Во вступлении к «Истории» Геродот, как известно, даже отметил, что его произведение написано для того, чтобы «великие и удивления достойные дела как эллинов, так и варваров (выделено мною. — Ю. В.) не остались в безвестности» (Herod. I; пер. Г. А. Стратановского).

Более того, уже у Гомера, т. е. задолго до Геродота, можно найти корни «идеализирующей» традиции в освещении жизни негреческих народов; в частности, это относится к приведенному выше его пассажу о справедливейших среди смертных — млекоедах и доителях кобылиц (Hom. IL. XIII. 6–7), коими, как было сказано, вероятнее всего, являлись кочевники. В эпоху эллинизма, когда греческая цивилизация отчетливо почувствовала симптомы приближающегося кризиса, «идеализирующая» традиция получила новый импульс для развития в литературе и историографии. В соответствии с ней варвары рисовались свободными и счастливыми скотоводами и земледельцами, живущими в гармонии с природой, противопоставляясь при этом грекам, то есть людям городской цивилизации, погрязшей во всевозможных пороках — лени, сутяжничестве, стяжательстве и т. д. Основоположником такой традиции, как считается, стал историк Эфор, взгляды которого нашли заметный отзвук как в современных ему, так и в более поздних сочинениях[44].

В древнегреческой литературе, однако, прекрасно известна и совсем иная традиция, в отношении которой приведу лишь некоторые примеры. Взгляд Платона на проблему греко-варварских взаимоотношений сводится к тому, что греки и варвары — враги по природе (PLato. RepubL. 470 с). Эврипид в трагедии «Ифигения в Авлиде» трактовал эту проблему несколько иначе, указывая на то, что грекам прилично властвовать над варварами (Eurip. Iphig. 1400–1401). Его полностью поддержал Аристотель, подведя под эту концепцию научную базу: «Так как по своим природным свойствам варвары более склонны к тому, чтобы переносить рабство, нежели эллины, то они и подчиняются деспотической власти, не обнаруживая при этом никаких признаков неудовольствия» (Arist. Polit. 1285а 20–24; пер. С. А. Жебелева). Более кратко эту мысль он выразил словами — «варвар и раб по природе своей понятия тождественные» (Ibid. 1252b 9). По свидетельству Диогена Лаэртского известно также, что один из знаменитейших мудрецов (Фалес или Сократ) был благодарен судьбе за три вещи: «во-первых, что он человек, а не животное; во-вторых, что он мужчина, а не женщина; в-третьих, что он эллин, а не варвар» (Diog. Laert. I. 33; пер. М. А. Гаспарова). Геродот, который, как было сказано выше, пытался проявить объективность во взглядах на негреческий мир, был обвинен в легковерной болтливости и сознательной лжи[45]. Плутарх даже написал по этому поводу целый трактат «О злокозненности Геродота» (Plut. Moral. 854е–874с), в котором «отец истории» наряду с прочим обвинялся в излишних симпатиях к варварам (мидянам)и нелояльности по отношению к эллинской цивилизации (Plut. Moral. 857a), т. е. в том самом μηδισμός (медисмос)[46].

Стереотип восприятия варваров как грубых, распущенных, деспотичных, рабских, коррумпированных и т. п.[47], как видим, активным образом насаждался некоторыми виднейшими деятелями греческой культуры и науки. Все приведенные выше высказывания позволяют в полной мере убедиться в существовании, так сказать, греческого этноцентризма, если не сказать большего. Л. П. Маринович в отношении этого явления предпочитает такие определения, как «шовинизм» и «ксенофобия»[48], но это не меняет сути дела. Многочисленные и разнообразные связи с иноземцами как будто совсем не мешали распространению подобных представлений, а, вероятно, в чем-то даже стимулировали их. Следует оговориться, правда, что такая крайняя точка зрения, скорее всего, сложилась лишь в начале V в. до н. э. в результате событий Греко-персидских войн, создания Делосского (Афинского) морского союза, в котором афиняне пытались осуществить свою гегемонию, активным образом противопоставляя мир эллинский и мир варварский. В известном смысле, есть резон в утверждении, что именно афиняне, разыгрывавшие тогда свой политический пасьянс, «изобрели варваров»[49].

Этот этноцентризм, однако, совсем не был результатом развития в Древней Греции каких-то расистских идей[50]. Таких здесь не существовало никогда! Свое физическое и умственное превосходство греки объясняли климатическими условиями Эллады и, в целом, благоприятной средой обитания. По мысли Аристотеля, в холодной Европе обитают люди мужественные, но не наделенные умом, а в жаркой Азии — обладающие умом, но лишенные мужества. «Эллинский же род, занимая как бы срединное место, объединяет в себе те и другие свойства: он обладает и мужественным характером, и умственными способностями; поэтому он сохраняет свою свободу, пользуется наилучшим государственным устройством и способен властвовать над всеми...» (Arist. PoLit.1327b 18–32; пер. С. А. Жебелева).

В реальной жизни греческих колоний, расположенных в гуще варварских племен, такая «демонизация» образа варвара, впрочем, как и его идеализация, вряд ли могла стать продуктивной. Жизнь чаще всего требовала иных подходов и оценок, что уже не раз продемонстрировано в научных исследованиях в отношении различных частей античного мира[51]. Возвращаясь к ситуации в Северном Причерноморье, следует признать, что главной военной силой здесь были племена кочевников, именно с их стороны, как представляется, для эллинов исходила основная угроза. Тем не менее, Страбон, оценивая их взаимоотношения с колонистами, нарисовал почти идиллическую картину. Приведу его текст с некоторыми сокращениями:

«Номады занимаются больше войною, чем разбоем, и войны ведут из-за дани: предоставив землю во владение желающим заниматься земледелием, они довольствуются получением условленной умеренной дани, не для наживы, а для удовлетворения ежедневных жизненных потребностей; в случае же неуплаты денег данниками начинают с ними войну. Вот почему поэт (Гомер. — Ю. В.) назвал этих самых людей и справедливыми, и вместе не имущими средств. Действительно, они даже не начинали бы войны, если бы дани были правильно им уплачиваемы. А не платят им те, которые уверены в своих силах, так что могут или легко отразить нападающих, или воспрепятствовать вторжению <...>. Земледельцы же, хотя и слывут в отношении воинственности за людей более мирных и более цивилизованных, но, будучи корыстолюбивы и соприкасаясь с морем, не воздерживаются от разбоев и тому подобных незаконных средств к обогащению» (Strab. VII. 4, 6; пер. В. В. Латышева).

По мнению М. И. Ростовцева, в данном месте «Географии» Страбон опирался на труд Посидония, использовавшего, в свою очередь, более ранние источники[52]. С. Р Тохтасьев признал идею М. И. Ростовцева крайне сомнительной, отмечая, что этот «весьма грубо скомпилированный Страбоном отрывок» отражает философскую идею, вошедшую в арсенал идеализаторов варварства[53]. Вопрос об источниках знаменитого географа древности, конечно, очень непрост, но в данном случае он не имеет особого значения. Важно подчеркнуть, что из его слов следует, что в военных конфликтах, имевших место в Северном Причерноморье, были виноваты, прежде всего, алчные земледельцы, вероятно, и греки, но совсем не «справедливые» кочевники. На деле же ситуация, конечно, была значительно сложней, и масштабные войны, которые время от времени потрясали весь регион, происходили совсем не только из-за жадности земледельцев.