Боспор Киммерийский и Великая степь

Ритмы Евразии и периодизация истории Боспора Киммерийского

В последние годы в результате проведенных масштабных археологических исследований на памятниках Боспора, других античных центров Северного Причерноморья, а также сопредельных территорий, населенных варварскими племенами, стало возможным предложить схему исторического развития района, которая отличается от привычного деления античной истории на архаическую, классическую, эллинистическую и римскую эпохи. Такая схема, конечно, ни в коем случае не отрицает традиционной периодизации, но конкретизирует ее и, учитывая региональные особенности, наполняет местным содержанием. Предложенный подход, правда, не может считаться вполне новым. Хорошо известна периодизация истории Северного Причерноморья, разработанная В. Д. Блаватским[427]. В основу его схемы была положена идея социально-политического развития местных греческих государств, в частности, возникновение здесь такого явления, как «протоэллинизм» и пр. Допуская возможность такой периодизации, хотелось бы подчеркнуть, что в ней почти не нашла отражения важнейшая из региональных особенностей северного берега Понта, заключающаяся в наличии здесь варварского, или более определенно — кочевнического фактора. В. Д. Блаватский к тому же не придал никакого значения одному принципиально важному выводу М. И. Ростовцева, указавшего, что на протяжении античной эпохи в Северном Причерноморье можно выделить периоды синхронного и однородного расцвета культуры. На эти эпохи расцвета приходится «огромное большинство наиболее богатых и характерных погребений как в окрестностях <греческих> городов, так и в безбрежных степях нашего Юга»[428]. Иными словами, для М. И. Ростовцева было вполне понятно, что мир эллинов и мир варваров в известном смысле представлял взаимосвязанную систему, функционировавшую в едином ритме. В наши дни уже не может быть сомнения в том, что для построения периодизации истории любого античного государства на северном берегу Черного моря первостепенное значение имеет изучение грековарварских взаимоотношений в регионе и, прежде всего, вычленение этапов, связанных с продвижением сюда новых и новых кочевых этносов. Эти периодические миграции номадов создавали ритмичность в истории греческих государств Северного Причерноморья со всеми характерными для них периодами культурного подъема или, напротив, упадка. История Боспора, расположенного на пути всех варварских продвижений с востока, в этом отношении очень показательна.

Методика построения такой периодизации была предложена в серии работ, которые частью были подготовлены автором этих строк совместно с К. К. Марченко[429], частью с К. К. Марченко и Е. Я. Роговым[430], а частью индивидуально, отражая определенные различия во взглядах соавторов на обозначенную проблему[431]. Отвлекаясь от этих различий, необходимо подчеркнуть, что объединяющий, стержневой момент нашей концепции заключается в попытке подхода к анализу истории Боспора и других греческих государств северного берега Понта как ответа или, скорей, серии ответов на вызовы, исходящие из степей. Вторжения кочевников из глубин Азии в степи Причерноморья, как было сказано выше, вели к дестабилизации военно-политической ситуации в регионе, к распространению кризисных явлений на сопредельные со степью территории, в том числе и на греческие государства (см. гл. 2, раздел «Миграции кочевников и археология»). Стабилизация обстановки в степях имела своим результатом рост экономики, развитие торговли и расцвет культуры[432]. Предложенная методика позволяет разделить историю Боспора конца VII в. до н. э. — VI в. н. э. на десять основных этапов.

К сожалению, боспорская история в трудах древних историков и географов освещена весьма фрагментарно. Имеющиеся в сочинениях древних авторов точные даты событий, имевших для Боспора ключевое значение (480/79 гг. до н. э. — приход к власти Археанактидов, 438/37 гг. до н. э. — утверждение власти Спатока I, 310/9 гг. до н. э. — усобица сыновей царя Перисада I, 63 г. до н. э. — смерть Митридата VI Евпатора), представляют собой скорей исключение из общего правила. В такой ситуации принципиальное значение приобретают результаты археологического изучения древних городов, сельских поселений, могильников и т. д. Однако, как хорошо известно, современная античная археология позволяет датировать раскопанные памятники в пределах четверти или трети столетия, более точные («узкие») датировки пока почти невозможны. Предлагаемая периодизация, базирующаяся в основном на данных археологии, закономерно имеет достаточно условные хронологические рамки многих из выделенных периодов. Иного сейчас предложить просто невозможно.

Десять основных периодов истории Боспора античного времени можно кратко определить следующим образом:

1. Конец VII в. до н. э. — 480/79 гг. до н. э. — период появления греков на берегах Керченского пролива, установления и развития их связей с местными племенами, время относительно мирных и стабильных взаимоотношений с варварами.

2. 480/79–438/37 гг. до н. э. — период дестабилизации, усиления агрессивности скифов, вызванной, очевидно, вторжением новых кочевнических орд с востока (скифов царских?). Это время войн и междоусобных столкновений, ответом на которые со стороны боспорских греков стало создание оборонительного союза во главе с Археанактидами.

3. 438/37 гг. до н. э. — рубеж IV–III вв. до н. э. — период стабилизации в степях, «золотой век» эллинства в Северном Причерноморье. В начале этого периода власть на Боспоре перешла к Спартокидам, которые вскоре создали самое большое в регионе государство. В его состав вошли как греческие колонии Боспора Киммерийского, так и некоторые местные варварские племена; формой правления в государстве стала наследственная монархия. Период отличают теснейшие союзнические связи Боспорского государства с Великой Скифией.

4. Первая половина III в. до н. э. — время крушения Великой Скифии под ударами сарматов, продвинувшихся с востока в степи Подонья — Прикубанья. Период дестабилизации военно-политической обстановки в Северном Причерноморье и одновременно переориентации политики Боспорского государства на союз с новыми владыками степей.

5. Вторая половина III — первая половина II в. до н. э. — период относительной стабилизации в степях северного берега Понта, который особенно ярко проявился на Боспоре. В истории государства, как можно считать, тогда были продолжены и развиты тесные связи с местными племенами Прикубанья.

6. Середина II в. до н. э. — 107 г. до н. э. — новая дестабилизация в степях Северного Причерноморья, вызванная продвижением на запад кочевых племен роксоланов, языгов и др. Правители Боспорского государства попытались противостоять угрозе, исходящей из степей, опираясь на союз с Крымской Скифией. Этот союз, однако, оказался очень ненадежным. В результате Боспор, как и другие греческие государства региона, оказался в ситуации острейшего политического и экономического кризиса, выходом из которого стала передача власти царю Понтийского государства Митридату VI Евпатору.

7. 107–63 гг. до н. э. — Боспор в составе Всепонтийской державы Митридата. Для владыки Понта в разразившейся тогда борьбе с Римом за гегемонию в Средиземноморье Боспор стал важнейшим стратегическим пунктом, через который, как представляется, осуществлялся его контроль над всем Северным Причерноморьем. Поражение понтийского царя и его гибель в Пантикапее стали теми событиями, которые как бы подвели итог более чем пятивековому развитию Боспора.

8. 63 г. до н. э. — первая половина I в. н. э. Этот период выделяется прогрессирующей стабилизацией обстановки в регионе, но на Боспоре он был ознаменован острой борьбой за царский престол.

9. Середина I — середина III в. н. э. — новый расцвет Боспорского царства, на сей раз под контролем Римской империи. В начале этого периода в причерноморские степи продвинулись кочевники-аланы, но эта этническая перемена не привела к радикальному изменению военно-политической ситуации в Северном Причерноморье. Более того — пришельцы даже не сумели поставить под свой контроль весь этот регион. Территория их обитания в основном была ограничена северо-восточным Приазовьем. Конец девятого этапа связан с вторжением в регион германских племен готов.

Период их доминирования в степях Северного Причерноморья не имеет непосредственного отношения к кочевникам, хотя черняховская археологическая культура (середина III — начало V в. н. э.), которую обычно связывают с готами, имеет отношение не только к германцам, но и к местным племенам поздних скифов, сарматов, аланов и др. Вообще же готскими походами обычно завершают историю античного Боспора Киммерийского. Тем не менее, в наше повествование уместно включить еще один (десятый) период, который служит своего рода переходным к эпохе Средневековья и в котором кочевники сыграли весьма существенную роль.

10. 70-е гг. IV в. — 70-е гг. VI в. — гуннский этап в истории Боспора. До недавнего времени в нашей научной и популярной литературе он рассматривался как сугубо негативный, что, на мой взгляд, не совсем верно.

Остановимся на каждом из названных периодов более подробно.

Греческая колонизация и ранняя история апойкий Боспора Киммерийского (конец VII в. — 480/79 гг. до н. э.)

К моменту появления древнегреческих переселенцев на берегах северного Понта скифы уже были полноправными хозяевами степей. Об их былой борьбе с киммерийцами (Herod. IV. 11–12) или о сражении с сыновьями слепых рабов, происшедшем, вероятнее всего, в Восточном Крыму (Herod. IV. 3–4), напоминали лишь довольно смутные предания. Однако при освоении колонистами района Боспора кочевнический фактор, как представляется, сыграл весьма существенную роль.

Первой греческой колонией в районе Боспора Киммерийского стал Пантикапей (на месте Керчи). Как уже было сказано, место для основания города было получено от скифского царя Агаэта (St. Byz. s.v. Παντικάπαιον), но это свидетельство явно восходит к легендарной традиции, и искать в нем элемент исторической правды довольно рискованно. Современные археологические исследования позволяют считать, что поселение на горе Митридат было основано на рубеже VII–VI вв. до н. э.[433] Другие боспорские колонии, а их число достаточно велико, появились здесь позднее, в основном в пределах первой и второй четвертей VI в. до н. э.[434] Однако существуют веские основания полагать, что греческое проникновение в Северо-Восточное Причерноморье и Приазовье началось ранее рубежа VII–VI вв. до н. э. Материалы из древнего поселения, расположенного около современного Таганрога и, как представляется, полностью разрушенного Азовским морем, дают основание считать, что оно было основано в третьей четверти VII в. до н. э.[435] В связи с этим закономерно возникает вопрос — почему ранее этого срока колонисты оставили район пролива без особенного внимания? Почему они не основали здесь ни единой апойкии (выселка) в середине или во второй половине VII в. до н. э.? Возможно, это было связано с местной демографической ситуацией, но, несмотря на нее, позднее на сравнительно небольшой территории Боспора, как уже говорилось, была основана целая серия относительно крупных греческих поселений[436]. Ничего подобного в других центрах греческой колонизации Северного Причерноморья просто не существует, греки-переселенцы ограничивались там созданием одного-двух крупных поселений (Борисфен, Ольвия, Керкинитида, Херсонес Таврический и др.). Среди боспорских апойкий представлены шесть полисов, или городов-государств (рис. 8) — Пантикапей, Нимфей, Фанагория, Гермонасса, Кепы, Синдская Гавань (позднее переименованная в Горгиппию). Другие поселения, а их по письменным и археологическим источникам известно несколько дюжин, наиболее вероятно возникли в результате внутренней колонизации района, исходившей из ранее основанных колоний. Весьма показательно, что ранние поселения европейского Боспора были довольно крупными образованиями, позднее трансформировавшимися в города или небольшие городки; их обычно называют «малыми» боспорскими городами — это Мирмекий, Тиритака, Порфмий и др.[437]

Еще раз повторю, что все отмеченные особенности освоения греками берегов Керченского пролива, скорее всего, были связаны с демографическими факторами, т. е. с особенностями социально-экономической организации местного населения. И хотя у нас нет веских оснований считать, что колонисты столкнулись здесь с каким-то постоянным, оседлым народом, но о присутствии номадов такие данные имеются. Геродот оставил сообщение о суровых зимах Скифии, отметив при этом: «Море и весь Боспор Киммерийский замерзают, так что скифы <...> идут в поход по льду и на повозках переезжают на ту сторону в землю синдов» (Herod. IV. 28). Этот краткий отрывок вызывает большое количество вопросов, дать ответы на которые очень непросто[438]. В. Ф. Гайдукевич полагал, что скифские переправы по льду происходили во время сезонных перекочевок на зимние пастбища в Прикубанье[439]. Много лет назад мы, а это были только что окончившие Ленинградский университет вместе со мной М. Ю. Вахтина и Е. Я. Рогов, посчитали возможным согласиться с этой точкой зрения и высказали предположение, что периодические переправы были наиболее важным фактором демографической ситуации на Боспоре во время колонизации и частично после нее[440].

Относительно небольшая площадь степи Восточного Крыма, как представляется, не приспособлена для интенсивной круглогодичной эксплуатации выпасов кочевниками, она более пригодна для их сезонного использования[441]. В силу краткости сообщения Геродота, полный маршрут скифских передвижений, проходивших через район Боспора, реконструировать очень затруднительно. Сорок лет назад мы посчитали, что «отец истории» в своем рассказе описывал переправы скифов, направлявшихся из Поднепровья на зимние пастбища Прикубанья. Сугубо гипотетически, однако, можно предложить и другую интерпретацию. Не исключено, что кочевые скифы совершали свои передвижения по кольцевому маршруту, т. е. вокруг Азовского моря, пересекая пролив в начале зимы. И. А. Баранов реконструирует такой маршрут кочевания для ранних тюрок; это, по его выражению, «Большое Кочевое кольцо» было разорвано хазарским вторжением[442].

В любом случае такие передвижения кочевников, несомненно, представляли для переселенцев немалую опасность, и, по всей видимости, греки, начав освоение северного побережья Черного моря, поначалу просто миновали пролив, не решившись основать здесь свои колонии. К непривычной обстановке необходимо было присмотреться из более отдаленного и более спокойного места. Однако и позднее, когда «на выгодном и опасном перекрестке» Боспора Киммерийского, как его назвал Д. А. Мачинский[443], уже существовала целая серия греческих выселков, боспоряне не смогли создать вокруг своих городов системы сельскохозяйственных поселений, подобной той, которая, к примеру, сложилась в Ольвийском регионе[444]. Небольшие деревни на пути варварских передвижений, разумеется, были слишком уязвимыми.

Некоторые исследователи указывают, что подобная система расселения была характерна только для Керченского полуострова, тогда как на Тамани во время археологических разведок зафиксировано немало сельских поселений, относящихся ко времени архаики[445]. Такое положение, казалось бы, противоречит гипотезе о периодических передвижениях кочевников через этот район. Однако это не совсем так, поскольку на некоторых архаических поселениях Таманского полуострова, на которых проводились раскопки (таких, к сожалению, очень немного), получены убедительные данные, позволяющие судить об их врéменном, сезонном характере[446]. Это означает, что земледельцы проживали в них только во время проведения полевых работ, т. е. в летне-осенний период, когда номады уже давно миновали район пролива. К тому же, если следовать традиционному представлению, что Тамань в древности представляла дельту Кубани, состоящую из серии островов, то сами географические условия местности могли представлять для греков защиту от нападений кочевников, по крайней мере, на летний период, т. е. опять же на время проведения земледельческих полевых работ[447].

Реальность ледовых походов скифов и, соответственно, их влияние на ход греческой колонизации некоторыми исследователями в последние годы подвергается большим сомнениям[448]. Основанием для таких сомнений признается, в частности, трудность или даже практическая неосуществимость переправы через большие, скованные льдом водные пространства. Действительно, пройти четыре километра по льду (такова примерная ширина Керченского пролива в самом узком месте, т. е. в районе переправ) было делом нелегким, но, как представляется, вполне осуществимым. В качестве аналогии рассказу Геродота можно привести свидетельство турецкого путешественника Эвлии Челеби, совершившего поездки по Крыму в 1641–1667 гг. Вместе с отрядом паши, а также многочисленными купцами и паломниками, он принял участие в переправе через пролив с таманской стороны на крымскую. Путешественник красочно описал трудности, связанные с этой переправой, но для турок она завершилась вполне успешно[449]. Еще один пример в таком же роде относится к более позднему времени. По свидетельству очевидца, зима 1839–1840 гг. в Предкавказье выдалась очень суровой, в результате этого Керченский пролив покрылся льдом, и сообщение между двумя его берегами осуществлялось на санях[450].

Более отдаленный от Боспора в географическом отношении, но не менее показательный пример приводит арабский историк Ибн Батута. Описывая зимние переправы через Волгу около Астрахани, он сообщает: «Султан остается здесь (т. е. в Астрахани. — Ю. В.) до тех пор, пока усиливается стужа и эта река замерзает. Замерзают и соседние с нею воды. Потом он приказывает жителям этого края привезти (несколько) тысяч возов соломы, которые они кладут на лед, сплотившийся на реке... По этой реке и соединенными с нею водами ездят в арбах на расстояние трех дней пути. Часто по ней проходят караваны, несмотря на конец зимы, но (при этом) тонут и погибают»[451]. Об использовании скованных льдом рек как своего рода зимних дорог вряд ли стоит особо говорить, многие путешественники отмечали это удивительное для них явление[452]. В общем, переправы через замерзшие водные пространства для кочевников не были исключительным явлением. Для того чтобы неподкованные лошади не скользили по льду, могли использоваться самые простые средства (к примеру, разостланная солома), наконец, можно было передвигаться по снегу, а не по открытому льду[453]. Все эти соображения позволяют с полным доверием относиться к сообщению Геродота о зимних переправах скифов через замерзший пролив, признавая их одним из важнейших факторов местной демографической ситуации во время греческой колонизации.

Сталкиваясь с греками на Боспоре, номады, как представляется, не использовали эту зону в экономическом отношении, а лишь рассматривали ее как удобный плацдарм для перемещений в Предкавказские степи. Подобное положение, когда кочевники были вынуждены пересекать территории, занятые представителями других видов хозяйственной деятельности (как правило, земледельцами), засвидетельствовано для различных исторических периодов во многих регионах, в том числе и в степях Евразии[454]. Любопытное свидетельство, позволяющее лучше понять боспорскую ситуацию, оставил Иосафат Барбаро, с 1436 г. долгое время проживавший в Тане. Ему принадлежит описание татарской орды, переправившейся через Дон и продвигавшейся на запад мимо города. Это передвижение он наблюдал в течение всего светового дня, стоя на городской стене; ворота Таны при этом, естественно, были закрыты[455].

В принципе, такое соседство могло создавать немалые трудности для обеих сторон, как для кочевников, так и еще в большей степени для земледельцев. С одной стороны, оно таило в себе возможность возникновения взаимной вражды, конфликтов и т. д., но с другой, во избежание их, к заключению всякого рода договоров, соглашений и пр. В такой ситуации грекам, поселившимся на Боспоре, необходимо было научиться договариваться с варварами, и они, как представляется, овладели этой наукой в совершенстве. В этом отношении еще раз стоит напомнить, что античные письменные источники сохранили информацию об основании Пантикапея на земле, полученной от скифского царя (St. Byz. s.v. Παντικάπαιον).

Существуют веские основания считать, что, несмотря на соседство с номадами, боспорские колонии первоначально существовали в относительно мирной, благоприятной обстановке. Однако в середине VI в. до н. э., может быть, немного ранее или чуть позднее на греческих поселениях фиксируются заметные негативные явления, вероятно, связанные с ухудшением взаимоотношений с местными племенами. Это прежде всего демонстрируют слои крупномасштабных пожаров, открытые археологами в Пантикапее, Кепах, Мирмекии и Порфмии[456]. Таганрогское поселение, о котором было сказано выше, прекратило свое развитие приблизительно в это же самое время[457]. Необходимо подчеркнуть также, что в Мирмекии и Порфмии были обнаружены остатки ранних фортификационных систем, относящихся к второй половине VI в. до н. э.[458], а в Пантикапее — к еще более раннему времени[459]. В настоящий момент они являются наиболее ранними оборонительными сооружениями, открытыми в древнегреческих поселениях северного берега Черного моря.

Все эти факты весьма значимы, но, с другой стороны, не следует забывать, что со второй половины VI в. до н. э. на Боспоре появляются мастерские, продукция которых могла сбываться, в том числе и в варварскую среду. Таких археологических данных не очень много, но они все-таки имеются. В Пантикапее удалось открыть остатки четырех мастерских второй половины VI — начала V в. до н. э., значительную часть продукции которых составляло оружие, защитные доспехи и детали конской сбруи. Все эти изделия могли быть рассчитаны, так сказать, на варварского потребителя[460]. Известная среди специалистов пантикапейская литейная форма, в которой, как считалось, отливались бляхи в зверином стиле[461], при специальном рассмотрении оказалась формой для отливки бутеролей (наконечников ножен) парадных мечей типа келермесских или мельгуновских, т. е. найденных в самых богатых погребальных памятниках периода скифской архаики[462]. Н. А. Онайко предполагала также, что в боспорских мастерских были произведены мечи типа обнаруженных у хут. Шумейко и Томаковки[463]. В общем, весьма вероятно, что на Боспоре могли производиться самые разнообразные изделия, находившие сбыт у номадов, в первую очередь предметы вооружения[464]. Конечно, в торговлю сразу стали вовлекаться, а со временем все в более и более крупных масштабах, вино и предметы роскоши, различные ювелирные изделия, в которых была заинтересована скифская племенная верхушка[465].

Результаты современного археологического изучения заставляют считать, что почти все греческие поселения Боспора первоначально имели довольно примитивный, полуварварский облик, поскольку были застроены заглубленными в землю жилыми и хозяйственными конструкциями (полуземлянками). Как представляется, стадия земляночного домостроительства занимала несколько десятилетий — от 30–35 лет (Тиритака) до 70–80 (Мирмекий). Лишь тогда все полуземлянки засыпались грунтом, и на их месте возводились наземные здания с внутренними дворами, улицы с тротуарами и т. д. Создание урбанистической структуры следует трактовать как важный показатель завершения периода адаптации колонистов к местным непростым климатическим, экологическим и демографическим условиям[466]. С этого времени и приблизительно до конца первой четверти V в. до н. э. боспорские колонии находились на пике процветания.

Правление Археанактидов

О правлении Археанактидов на Боспоре (480/79–438/37 гг. до н. э.) мы знаем из единственного сообщения историка Диодора Сицилийского, отметившего в своей «Исторической библиотеке», что они властвовали 42 года (Diod. XII. 31. 1). О том, какие другие важные события имели место в это время на берегах пролива, древний историк, к сожалению, информации не оставил[467]. В такой ситуации приходится полагаться на данные молчаливой археологии, а они позволяют считать, что это было время заметной дестабилизации военно-политической обстановки в степях Северного Причерноморья, связанной с усилением скифской агрессивности. Столь серьезное изменение общей ситуации может быть объяснено по-разному. Некоторые исследователи связывают его с победой скифов в войне против персидского царя Дария, происшедшей, скорее всего, в диапазоне между 515 и 512 гг. до н. э.[468] Изгнание персов из пределов Скифии, конечно, имело важное военнополитическое значение, но, на мой взгляд, оно не могло стать причиной дестабилизации обстановки в регионе. Такая перемена, скорее всего, была вызвана продвижением с востока Евразийских степей приблизительно в конце VI в. до н. э. новых скифских племен[469]. Очень может быть, что это были скифы царские, которых Геродот назвал самыми храбрыми и самыми многочисленными, считавшими «других скифов своими рабами» (Herod. IV. 20). Вполне возможно также, что «отец истории» имел в виду именно скифов царских, когда писал о сколотах (о них см. также гл. 2, раздел «Миграции кочевников и археология»), которые к скифам себя не относили, их так называли греки (Herod. IV. 6)[470]. Эти «новые номады» с археологической точки зрения имели культуру, в некоторых чертах отличную от культуры времени скифской архаики, но имеющиеся различия, как представляется, греками не рассматривались как значительные, во всяком случае, они не помешали им распространить на пришельцев этноним «скифы».

Как представляется, появление новых групп кочевников стало причиной нарастающей военной напряженности в регионе, зафиксированной имеющимися источниками. Можно полагать, что скифы царские не сразу стали господствовать в Северном Причерноморье. Междоусобные войны, разразившиеся в это время в степях, к концу первой трети V в. до н. э. стали всеохватывающими[471], началась военная экспансия скифов на Балканы (Herod. IV. 40). В результате происшедших изменений греческие государства региона оказались в очень сложной ситуации, многочисленные сельские поселения Нижнего Буга и Днестра прекратили свое существование[472]. Следы пожаров были открыты в ряде боспорских городов, и в некоторых из них были возведены оборонительные сооружения: Пантикапей, Мирмекий, Тиритака, Порфмий, Фанагория и др.[473] В такой непростой ситуации в 480/79 гг. до н. э. боспорские полисы, как можно предполагать, объединились в оборонительный союз во главе с Археанактидами (Diod. XII. 31. 1). Только объединенными усилиями они смогли противостоять скифскому натиску. Кем были эти Археанактиды, с уверенностью сказать невозможно. Скорее всего, их надо рассматривать как влиятельный аристократический род, много сделавший для освоения Боспора греческими переселенцами.

Для понимания непростой ситуации этого времени имеет значение одно необычное археологическое открытие, сделанное в 2010 г. при раскопках Пантикапея[474]. Здесь было найдено захоронение расчлененного коня в богатой сбруе, украшенной ажурными бляхами в скифском зверином стиле. Туша коня была расчленена по продольной оси и лишена головы. Столь необычный ритуал был совершен в первой четверти V в. до н. э., при этом, что особенно важно, произошло это на слое пожара. В. П. Толстиков и М. Б. Муратова считают, что принесенный в жертву конь был вражеским. Они пишут: «Очень возможно, что здесь представлен ритуал, включавший в себя элементы симпатической магии и направленный на сдерживание вражеских нападений, дабы избежать в будущем последствий предыдущего столкновения, результатом которого явился пожар начала первой четверти V в. до н. э.»[475]. С мнением уважаемых специалистов вполне можно согласиться.

Долгое время считалось, что для защиты от давления из степей при Археанактидах был возведен вал, отсекавший восточную часть Керченского полуострова, который вошел в научную литературу под названием Тиритакского[476]. Такое фортификационное сооружение, разумеется, должно было пресечь доступ кочевникам к переправам через Керченский пролив, о которых немало было сказано в предыдущем разделе. Современные археологические исследования, однако, заставляют относиться к данной гипотезе с очень большой осторожностью. А. А. Масленников, много сделавший для изучения боспорских валов, считает, что на месте Тиритакского вала существовали три разновременных сооружения, самое раннее из которых можно датировать лишь первой половиной IV в. до н. э.[477] Вне зависимости от этого, следует предполагать, что важным результатом успешного противостояния боспорян скифскому натиску стало прекращение регулярных передвижений кочевников через замерзший пролив[478], которые, как говорилось выше (гл. 3, раздел «Греческая колонизация и ранняя история апойкий Боспора Киммерийского»), были основным фактором демографической ситуации на Боспоре во время греческой колонизации.

Оборонительный союз Археанактидов вряд ли можно понимать как единое государство или тем более державу. Греческие полисы в его структуре, скорее всего, сохранили свою автономию, на что может указывать факт монетной чеканки, осуществлявшейся не только Пантикапеем, но Фанагорией и Нимфеем[479]. Немалое значение для понимания исторической ситуации имеют также курганы местной знати, которые приблизительно с середины V в. до н. э. стали возводиться около Нимфея, Пантикапея, Фанагории, Кеп и, вероятно, Гермонассы. Эти памятники имеют принципиальное значение для понимания специфики исторического развития Боспора. Дж. Бордман не без основания писал, что научный интерес к боспорским колониям в немалой степени объясняется их близостью к богатейшим скифским курганам[480]. Следует подчеркнуть, что прочная традиция совершения такого рода погребений на Боспоре сложилась именно при Археанактидах[481]. На этом основании можно даже предположить, что в отражении скифской агрессии греческим полисам помогали союзные им варварские племена. Имеющиеся материалы, таким образом, дают основания считать, что внутри союза Археанактидов боспорские апойкии сохранили определенную степень независимости[482].

В отношении этого исторического этапа следует обратить внимание еще на одно важное обстоятельство. Дело в том, что за многие десятилетия, прошедшие со времени появления на берегах Керченского пролива греческих колоний и до середины V в. до н. э., археологические материалы не дают оснований судить о культуре боспорской аристократии. Действительно, для обозначенного периода нам неизвестны ни монументальные гробницы, ни богатые погребения, которые можно было бы уверенно связывать с этой группой населения. Такое положение не может не вызывать вопросов, поскольку в истории любого общества элита играет очень важную роль[483]. Отмечу, что в данном случае речь идет именно об аристократической культуре, а не о существовании социального слоя аристократов. Таковые, естественно, были среди колонистов, и в жизни ранних апойкий их значение нельзя подвергать сомнению, в частности, это с уверенностью можно сказать в отношении Археанактидов. Вот только аристократическая культура долгое время почти не проявлялась в археологических источниках. Самыми ранними элитарными погребениями Боспора следует считать упомянутые выше курганы с местными чертами обряда и сопровождающего инвентаря — наличием оружия (оборонительного и наступательного), золотых украшений в скифском зверином стиле, сопровождающих захоронений коней, бронзовые детали узды которых опять же исполнены в скифском зверином стиле (рис. 9), и т. д. Некоторые исследователи считают эти погребения варварскими, другие полагают, что так могли хоронить и греков. В любом случае, однако, следует признать, что яркая и самобытная культура элиты Боспора стала формироваться под сильным варварским влиянием[484].

Ранние Спартокиды

По сообщению Диодора Сицилийского, власть на Боспоре принадлежала Археанактидам 42 года, и в 438/37 гг. до н. э. она перешла к Спартоку (Diod. XII. 31.1), который, если судить по имени, был не эллином, а фракийцем[485]. Его потомки, Спартокиды, правили здесь более трех веков. Эта важная перемена пришлась на начало нового периода в истории Северного Причерноморья, отличавшегося относительной стабилизацией военно-политической обстановки. Царские скифы, как можно считать, к этому времени установили полный контроль над степями и, по выражению Геродота, считали «других скифов своими рабами» (Herod. IV. 20). Постепенное ослабление военной опасности к концу третьей четверти V в. до н. э., вероятнее всего, стало предпосылкой общей стабилизации, выразившейся в развитии экономической и культурной жизни в регионе. В дальнейшем обозначенная стабилизация привела к «золотому веку» Великой Скифии[486], самым позитивным образом отразившись на положении всех расположенных здесь греческих государств. Не случайно, что около 430 г. до н. э. греки начали реколонизацию сельскохозяйственных территорий Северо-Западного Причерноморья[487]. Такое могло иметь место только в условиях отсутствия военной опасности.

Все категории источников показывают, что «золотой век» на Боспоре Киммерийском продолжался с последней трети V по первую четверть III в. до н. э. включительно. Он был таковым, даже несмотря на серию войн, развязанных Спартокидами на Боспоре в конце V — первой половине IV в. до н. э. (о них будет сказано чуть ниже). Одним из наиболее существенных признаков благоприятной военно-политической ситуации в регионе было развитие боспорской хоры, явный пик в истории которой приходится на конец этого периода[488]. С обозначенным явлением самым непосредственным образом был связан следующий важнейший момент — на рассматриваемом этапе большого размаха достиг боспорский хлебный экспорт в страны Средиземноморья, прежде всего в Афины. Античные письменные источники засвидетельствовали весьма крупные цифры поставок зерна, осуществлявшихся правителями Боспора (Dem. XX. 32; Strab. VII. 4. 6). Помимо того, активно развивалась торговля Боспора с хинтерландом (так часто называют территории, населенные варварами), о чем свидетельствуют многочисленные археологические материалы. Показательно, что во второй половине IV в. до н. э. небольшая боспорская колония функционировала как отдельный греческий квартал в структуре варварского Елизаветовского городища в Донской дельте[489].

Первые Спартокиды проводили весьма активную политику, направленную на усиление государства и расширение его границ[490]. Сатир I захватил Нимфей и пытался завоевать Феодосию; Левкон I сумел овладеть Феодосией, Фанагорией, а также территориями ряда местных племен на азиатском Боспоре: синдов, торетов, керкетов и др. Эти завоевания осуществлялись отнюдь не просто, они требовали значительного напряжения сил — Сатир I по одной из версий скончался под стенами Феодосии, а Левкону I даже пришлось отражать нападения флота Гераклеи Понтийской (греческая колония, расположенная на южном берегу Черного моря) на район Керченского пролива. Историк Полиэн сохранил рассказ о весьма примечательном эпизоде, происшедшем во время этих военных столкновений. Воины Левкона были построены в две линии — впереди стояли тяжеловооруженные греческие пехотинцы (гоплиты), а за ними — скифы. Первые действовали очень медлительно и по существу не противодействовали вражеским высадкам. Тогда Левкон открыто объявил, что если те будут продолжать действовать в таком же духе, то скифы должны стрелять им в спины из луков. «Узнав об этом, гоплиты мужественно воспрепятствовали врагам высадиться» (Polyaen. Strateg. VI. 9. 4). Из этого несколько анекдотичного рассказа можно сделать вывод о существовании между Боспором и Скифией самых тесных, союзнических отношений.

Именно при Левконе I греко-варварское Боспорское царство обрело свою своеобразную форму с полиэтничной структурой и смешанной культурой. Начиная с этого правителя, Спартокиды стали носить пышный титул, в котором позиционировали себя архонтами Боспора и Феодосии, но царями подчиненных им варварских народов[491]. Все эти особенности позволили некоторым исследователям сближать Боспор с более поздними эллинистическими монархиями[492]. Знаменитый советский антиковед В. Д. Блаватский даже считал, что при Спартокидах Боспорское государство сложилось как протоэллинистическая монархия[493]. Эта точка зрения не нашла особой поддержки cреди исследователей[494], хотя она имеет немалое рациональное зерно[495].

Греко-варварский характер государства Спартокидов ярко проявился в погребальных памятниках элиты — знаменитых курганах Боспора Киммерийского. Иногда они располагались одиночно или небольшими группами на равнине, но наиболее показательные курганные некрополи локализованы по вершинам холмистых гряд (Юз-Оба и др.); они представляют собой цепочки насыпей (рис. 10). М. И. Артамонов по этому поводу правильно заметил: «Где это видано, чтобы греки, жители городов, устраивали кладбища вдали от городов, в степи, да еще располагали курганы так, как они размещались обычно у кочевников, т. е. по сыртам, вдоль водораздельных холмов? Уже одно это расположение должно указать каждому внимательному наблюдателю на тесную связь погребенных со степью, а не с городом»[496]. Наиболее распространенным и массовым типом курганных ансамблей ранних кочевников, как известно, была цепочка. Боспорские архитекторы, продумывая структуру ландшафтных погребальных памятников, использовали именно этот простой тип, позволявший продемонстрировать «оптический эффект ритмического строя, создававший при перспективном наблюдении иллюзию бесконечного ряда»[497]. Нет сомнения, что этим способом достигалось выражение фундаментальной идеи, связанной с представлением о вечности жизни, о связи земного существования правителей государства с их посмертной судьбой.

Новой структуре государства соответствовала новая топография размещения погребений местной аристократии. На сей раз могильные насыпи были сгруппированы около двух столиц Боспора — Пантикапея и Фанагории. Первая из этих групп более многочисленна и показательна, она включает курганы с очевидными варварскими особенностями: Куль-Оба, курган Патиниоти, курган на землях Мирзы Кекуватского и др.[498] Хрестоматийно известным памятником такого рода является курган Куль-Оба, раскопанный в окрестностях Керчи в 1830 г.[499] Эти раскопки стали важнейшей вехой в становлении боспорской (да и всей российской!) археологии. В обнаруженном здесь каменном склепе находились три погребения («царь», «царица» и «конюх»). Еще одно, более раннее погребение было обнаружено под полом склепа, из него происходит знаменитая золотая пластина, изображающая лежащего оленя (рис. 11). Погребальный инвентарь Куль-Обы потрясает роскошью и разнообразием. На шею «царя», к примеру, была надета витая золотая гривна, концы которой были украшены фигурками скифских всадников (рис. 12). У ног «царицы» находилась золотая чаша с изображениями сцен из скифской жизни (рис. 13). Есть веские основания считать, что эти сцены отражают мифологическую традицию, связанную с легендой о происхождении скифов[500].

Очень показателен в этом отношении Острый, или Десятый курган, занимающий центральное место в курганном некрополе боспорской знати Юз-Оба[501]. Он был раскопан полтора века назад, но лишь сравнительно недавно привлек внимание ученых. Здесь под высокой насыпью, окруженной восьмиугольной каменой крепидой (рис. 14), находилась большая катакомба. В нее вел монументальный колодец (шахта), стенки которого были обложены хорошо отесанными каменными рустованными блоками (рис. 15). Нет никакого сомнения в том, что это уникальное для Боспора сооружение следует связывать с катакомбами Скифии[502]. Скорей всего, в Остром кургане был погребен Левкон I, имевший, как было сказано чуть выше, дружеские отношения со скифами.

Курганы Куль-Оба, Острый и др., как представляется, по-своему демонстрируют направление главных политических и культурных связей государства, которые вели тогда в степи Северного Причерноморья, символизируют наличие союзнических отношений между Скифией и Боспором в IV в. до н. э.[503]. Такое положение, однако, сравнительно недавно получило трактовку, которую нельзя признать ни объективной, ни историчной. Имеется в виду гипотеза Р. Б. Исмагилова, посчитавшего, что Боспор со времени Спартокидов являлся типичным примером кочевой империи[504]. В рассуждениях этого исследователя очень нелегко понять, каким образом государство, бывшее в своей основе греческим и при Спартокидах ставшее греко-варварским, превратилось в кочевую империю. Выше говорилось, что кочевые империи в большинстве своем создавались в результате завоевания кочевниками обширных территорий, населенных оседлыми народами (см. гл. 2, раздел «Кочевые империи»). В принципе, имеются все основания считать таковой Великую Скифию, сугубо умозрительно можно полагать даже, что Боспор мог быть ее частью. Однако о завоевании Боспора кочевыми скифами нам ничего не известно, государство управлялось своими архонтами/царями, с которыми скифы поддерживали тесные союзнические отношения. Таким образом, считать Боспорское государство империей или ее частью у нас нет решительно никаких оснований.

Для скифской элиты связи с греческими государствами были очень выгодны, и яркими свидетельствами этих выгод являются огромные богатства, составляющие погребальный инвентарь скифских царей. Вероятно, некоторые предметы, происходящие из этих комплексов, особенно высокохудожественные произведения так называемой греко-скифской торевтики, являются своего рода дарами скифским вождям от греческих государств, символизирующими дружеские отношения между ними и, очевидно, гарантирующими грекам определенную свободу рук на подконтрольных этим вождям территориях. Дипломатические дары — типичный элемент в регулировании отношений цивилизованных стран с варварами вообще и с номадами в частности, о чем немало было сказано в предшествующей главе (см. гл. 2, разделы «Восток и запад степного коридора. Сходство в различии» и «Номады и земледельцы. Мирные контакты»). Повторюсь, что такими дарами вполне могут быть предметы греко-скифской торевтики, в большом количестве открытые в погребениях туземной знати. Одним из наиболее показательных примеров в их ряду, безусловно, является серебряная амфора из Чертомлыцкого кургана (рис. 16), форма и орнаментация которой, по выражению А. Ю. Алексеева, воспринимались как «сложная, но в то же время лаконичная модель скифского Космоса»[505]. Не менее показательны другие предметы: пектораль из Толстой могилы[506], а также три серебряных рога, обнаруженные в кургане Карагодеуашх (рис. 17)[507].

Важнейшее значение в этом отношении имеет вопрос о месте производства этих и многих других предметов греко-скифской торевтики из курганов Северного Причерноморья. М. И. Ростовцев считал, что центром их производства мог быть только Боспор, «так близко стоявший к Скифии и так хорошо знавший ее религию и быт»[508]. Эта гипотеза нашла большое количество сторонников[509]. Е. О. Прушевская признавала временем наивысшего расцвета художественной обработки металла на Боспоре конец V и IV в. до н. э., когда, по ее мнению, в Пантикапее работала крупная мастерская[510]. М. Ю. Трейстер, публикуя находку матрицы для изготовления украшений из тонкой золотой фольги и привлекая другие материалы, пришел к выводу, что существование мастерской торевтов в Пантикапее можно считать доказанным[511].

Возражения против гипотезы о производстве предметов греко-скифской торевтики на Боспоре высказала лишь А. П. Манцевич[512]. Исследовательница предполагала фракийское происхождение значительной части шедевров ювелирного искусства, открытых в памятниках Северного Причерноморья и Прикубанья. Однако эта трактовка не нашла поддержки среди специалистов[513]. Другое дело, что в изготовлении этих шедевров в конце IV — начале III в. до н. э. принимали участие македонские мастера, принесшие в эту сферу свои традиции, наработки, орнаментальные сюжеты и т. д., но они, скорее всего, трудились на Боспоре[514].

Греко-скифская торевтика имеет огромное значение отнюдь не только для изучения боспорского ремесла или взаимопроникновения, взаимовлияния двух культур, что само по себе важно. Греческие мастера в своих произведениях создали впечатляющие свидетельства их способности постижения мира северопричерноморских варваров с необыкновенной интуицией и не без симпатии по отношению к нему[515]. Трудно сдержать удивление, насколько глубоко в своих лучших произведениях они сумели постичь и наглядно выразить своеобразие материальной и духовной жизни своих соседей.

Союз Боспора и Скифии, как представляется, определял очень многое в той исторической ситуации, которая сложилась в Северном Причерноморье в IV в. до н. э., но он мог существовать лишь до тех пор, пока Скифия сдерживала развитие негативных тенденций в степи. Эти тенденции, естественно, исходили с востока, от новых номадов, продвигавшихся из глубин Азии. К концу IV в. до н. э. военная угроза с этого направления стала вполне очевидной.

В это время Великая Скифия постепенно вступила в период кризиса, политического и военного ослабления[516]. И хотя во второй половине IV в. до н. э. в причерноморских степях было возведено большинство скифских «царских» курганов, этот хронологический отрезок может быть назван «золотой осенью» Скифии[517], знаменующей приближение скорого конца. Весьма показательно, что по существу тогда же на Боспоре ситуация тоже стала меняться к худшему. Из речи Демосфена, произнесенной около 328 г. до н. э., мы знаем о войне царя Перисада I против каких-то скифов, что привело к серьезным затруднениям для афинских торговцев (Dem. XXXIV. 8). Торговые затруднения этого времени, однако, были всего лишь симптомом будущих потрясений. Следует обратить внимание также, что на поселениях хоры Нимфея фиксируются разрушения конца третьей — начала последней четвертей IV в. до н. э., которые обычно объясняются этой самой войной Перисада I со скифами[518], но этот вопрос требует дополнительных исследований.

Вооруженный конфликт между тремя сыновьями Перисада (Сатир, Притан и Евмел), разразившийся в 310/09 гг. до н. э. и хорошо описанный Диодором Сицилийским (Diod. ХХ. 22–24), вероятнее всего, следует рассматривать не как простую междоусобицу или маленькую гражданскую войну[519]. Борьба братьев за боспорский престол имела место во время развития в регионе другой, значительно более масштабной борьбы двух этнополитических группировок — скифов и сарматов. Последние, как можно предполагать, к тому времени уже продвинулись к восточным рубежам Скифии. Представляется вполне естественным, что Сатир II, получивший власть над государством, а затем Притан, принявший ее после смерти брата, были поддержаны скифами, традиционными союзниками Боспора, — они выставили 20 тыс. пехоты и 10 тыс. конницы; помимо того, в войске имелось 2 тыс. наемников-греков и 2 тыс. наемников-фракийцев. Наиболее вероятно, мятежному Евмелу оказали активное содействие сарматы-сираки во главе с царем Арифарном, располагавшим значительными воинскими силами (20 тыс. конницы и 22 тыс. пехоты)[520]. Боевые действия развернулись в районе Прикубанья. Судьба распорядилась так, что именно Евмел оказался победителем в войне c братьями, и это событие, как представляется, стало важной отправной точкой для будущего развития Боспорского государства.

Не останавливаясь на интереснейших перипетиях войны между царевичами, хочется обратить внимание на одно обстоятельство, скорее всего, связанное с влиянием военного дела кочевников. Диодор сообщает, что Сатир, отправляясь в поход, снарядил большой обоз с продовольствием. Такое мероприятие нельзя считать лишним, если предположить, что его войску предстояло продвинуться вглубь степей, а это грозило серьезными трудностями со снабжением. Однако не это обстоятельство является самым показательным. Диодор сообщает также, что войско Сатира, приблизившись к неприятелю, встало лагерем, окружив его телегами со всех сторон. Такое устройство лагеря («табором» или «куренем») было очень характерно для кочевников более позднего времени[521], но здесь важно подчеркнуть, что первое описание военного лагеря, окруженного телегами, для региона Причерноморских степей дал именно автор «Исторической библиотеки». Вполне понятно, что боспорский царь Сатир использовал варварскую, даже кочевническую традицию по той причине, что его войско по составу было преимущественно скифским[522].

В этом отношении нельзя обойти вниманием еще один момент, связанный со сражением, происшедшим между войсками претендентов на боспорский престол, в историографию это сражение вошло как битва на реке Фат[523]. По сообщению Диодора, перед тем, как вступить в бой, противники построились следующим образом. Сатир II с отборным отрядом конницы встал в центре своих боевых порядков, как специально отмечено, по скифскому обычаю, а в центре враждебных ему сил находился Арифарн. Этот, казалось бы, не очень существенный эпизод лишний раз однозначно указывает на то, сколь большим было влияние степняков на военное дело Боспорского государства.

В античной письменной традиции междоусобица сыновей Перисада нашла отражение не только в повествовании Диодора, ее отголоски можно найти в новелле Лукиана Самосатского «Токсарид или дружба». В ней фигурирует боспорский царь Евбиот (его имя можно сопоставить только с Евмелом)[524], который до воцарения находился у савроматов (сарматов). При нем произошло крупное военное столкновение Боспора со скифами, в котором на стороне боспорян выступили в том числе и савроматы (Luc. Tox. 54–55). Информация Лукиана, на мой взгляд, не противоречит, а дополняет сообщение Диодора. Евмел, скорее всего, не просто вступил в дружеские связи «с некоторыми из варварских народов», как это сказано у сицилийского историка, а находился у сарматов, хотя трудно сказать, в каком качестве — посланника, заложника или просто беглеца.

Из рассказа Диодора известно, что Евмел, получив власть, жестоко расправился со сторонниками Сатира и Притана, не пощадив даже членов их семей. Бегством удалось спастись лишь племяннику нового царя, сыну Сатира царевичу Перисаду, который нашел убежище у скифского царя Агара (Diod. XX. 24). Этот важный эпизод еще раз свидетельствует, что связи Боспора со скифами до событий 310/9 гг. до н. э. были самыми дружественными, но с победой Евмела им явно пришел конец, при этом не на какой-то краткий момент, а, как можно считать, на весьма продолжительный период. Ведущее место во взаимоотношениях Боспора с варварским миром теперь заняли сарматы.

Диодор Сицилийский о правлении Евмела оставил весьма любопытное суждение: «Он присоединил значительную часть соседних варварских земель и доставил своему царству гораздо большую (чем прежде) известность. Он задумал было вообще покорить все племена, окружающие Понт, и скоро привел бы в исполнение свой замысел, если бы скоропостижная смерть не пресекла его жизнь» (Diod. XX. 25). Действительно, на престоле Евмел пробыл всего пять лет и пять месяцев, погибнув от нелепой случайности. Не этот факт, однако, должен привлекать наше внимание. Нет сомнения, что территориальные приобретения этого царя вряд ли были возможны без серьезной поддержки в среде местных племен, в первую очередь сарматов. На волне таких успехов у него даже возник план объединения всех припонтийских племен. В реальности существования такого плана вряд ли можно сомневаться, однако большие сомнения возникают в связи с возможностью исполнения столь грандиозной задачи на практике. С другой стороны, нельзя исключать того, что на какой-то краткий момент она могла показаться Евмелу вполне реалистичной, но здесь опять же многое зависело от баланса сил в мире причерноморских греков и варваров. Забегая вперед, стоит отметить, что через 200 лет такой план был воплощен в жизнь понтийским царем Митридатом VI Евпатором (см. гл. 3, раздел «Боспор под властью Митридата»).

В высшей степени важные результаты для понимания военно-политической ситуации, сложившейся в регионе, имеют исследования крепости Ак-Кая (Вишенное) в центральном Крыму, предпринятые в сравнительно недавнее время[525]. Ю. П. Зайцев, руководитель раскопок городища, признает его столичный статус. По заключению исследователя, крепость, имеющая площадь около 10 га, была возведена по эллинским стандартам в конце IV в. до н. э.[526] Вполне возможно, что это городище было первой столицей Крымской Скифии, в строительстве которой активное участие принимали боспорские мастера. Это обстоятельство позволяет считать, что на тот момент отношения Боспора со Скифией (вероятнее всего, уже не Великой) были вполне дружескими. Совсем не исключено, что именно сюда, в ставку скифского царя Агара, сбежал Перисад, сын Сатира II[527]. Однако в 70-х гг. III в. до н. э. в крепости случился пожар, который Ю. П. Зайцев признает катастрофическим[528]. События такого рода в научной литературе обычно трактуются как последствия вражеских нападений. Если это так, то стоит задаться вопросом, кто совершил такую военную акцию. Не исключено, что нападение предприняли сарматы, совершавшие тогда вторжения в Таврику[529], но, как представляется, это могли сделать и боспоряне (одни или в союзе с сарматами). Новые политические приоритеты Боспора вполне к этому располагали.

В отношении городища Ак-Кая, которое, скорее всего, действительно было первой столицей Крымской Скифии, надо добавить, что оно активно использовалось до середины II в. до н. э. В дальнейшем этот центр пришел в упадок, и имеются веские основания полагать, что столица была перенесена в Неаполь Скифский[530]. Это событие, однако, пришлось на совсем другой исторический период (см. гл. 3, раздел «Боспор и новая волна сарматских миграций»), так что здесь мы несколько «забежали вперед».

Среди боспорских курганов, относящихся к этому времени, выделяется Большая Близница, расположенная на Таманском полуострове[531]. Сделанные здесь открытия (три склепа, две гробницы в виде каменных ящиков и пр.) не оставляют сомнения в том, что курган использовался как место для жреческих погребений. В склепе 1 было обнаружено очень богатое женское погребение. Любопытно, что среди находок из этого склепа представлены четыре уздечных набора, в состав которых входили не только обычные бронзовые псалии, наносники, лунницы, колокольчики и пр., но и круглые бляхи-фалары с изображениями сцен борьбы Посейдона с гигантами и греков с амазонками[532]. Украшение конской сбруи фаларами является деталью, нетипичной для классической скифской культуры; такие бляхи засвидетельствованы лишь для завершающей ее фазы. Их широкое распространение в Северном Причерноморье связывается с влиянием мира восточных по отношению к Скифии кочевников, более определенно — сарматов[533]. Фалары стали очень популярными на Боспоре, так что упоминания этих предметов будут неоднократно встречаться на страницах дальнейшего повествования.

Важная особенность рассматриваемого этапа заключается также в том, что начиная с этого времени погребения местной аристократии стали производиться только на азиатском Боспоре. На территории Восточного Крыма самый поздний курган такого типа датируется приблизительно концом IV — началом III в. до н. э., — это курган, раскопанный на мысе Ак-Бурун под Керчью в 1875 г. Этот замечательный памятник времени падения Великой Скифии хрестоматийно известен благодаря находке золотого шлема (рис. 18). Погребальный обряд и сопровождающий инвентарь этого комплекса весьма необычен для Боспора, он демонстрирует явные меото-сарматские особенности[534]. Совсем не исключено, что в этом кургане был погребен один из союзников Евмела, поддержавших его во время борьбы против братьев за боспорский престол[535]. Вряд ли здесь упокоился сам царь Арифарн.

Весьма показательно, что две названных войны в истории Боспора (война Перисада I со скифами и усобица его сыновей из-за наследования престола) не стали причиной ощутимых кризисных явлений. Конечно, война во все времена — это трагедия, кровь и страдания. Нет и не может быть сомнения в том, что в последней трети IV в. до н. э. Боспорское государство переживало весьма непростые моменты. Тем не менее, археологические данные убедительно демонстрируют, что хронологический период, охватывающий всю вторую половину IV в. и начало III в. до н. э., в целом был временем процветания. Еще раз повторюсь, это был настоящий «золотой век». По моему мнению, локальные военные конфликты с теми или иными варварскими племенами вообще не могли стать для Боспора причиной серьезного кризиса. Основная причина подобных кризисов, скорее всего, лежала в плоскости глобальных изменений военно-политической ситуации в мире кочевников Северного Причерноморья.

Боспор и падение Великой Скифии

Первая половина III в. до н. э. в истории Северного Причерноморья может быть определена как период нестабильности, связанной с крушением Великой Скифии. Выше было сказано, что к концу IV в. до н. э. она уже внутренне ослабла, и фатальный удар по ней был нанесен новой миграцией восточных номадов — сарматами — около 300 г. до н. э.[536] Это событие вполне можно поместить в ряд великих военно-политических катастроф Древнего мира, сопоставимых с падением персидской державы Ахеменидов и т. п. Скифия была удивительно ярким и самобытным культурно-историческим феноменом, подобного которому в дальнейшей истории Северного Причерноморья найти невозможно.

Первая волна сарматских продвижений с востока, как представляется, была связана с сираками и аорсами; возможно, она включала также сарматов «царских»[537]. Эта миграция вызвала в степях северного берега Понта кризис более глубокий, чем тот, который имел место в первой половине V в. до н. э. (см. гл. 3, раздел «Правление Археанактидов»), он потряс всю систему греко-варварских взаимоотношений в регионе. По свидетельству Диодора Сицилийского, савроматы (сарматы) «опустошили значительную часть Скифии и, поголовно уничтожая побежденных, превратили большую часть страны в пустыню» (Diod. II. 43. 7). Надо признать, что археологические данные не противоречат такому пониманию ситуации в степях Северного Причерноморья.

Вообще же эта ситуация отличалась значительным своеобразием. Складывается впечатление, что сарматы, нанеся серию жестоких военных ударов по Скифии, в силу ряда причин не сумели освоить скифские степи. На сравнительно долгое время эти племена обосновались на востоке, в областях Подонья и Прикубанья, тогда как степи северного берега Черного моря оказались практически запустевшими вплоть до II в. до н. э.[538] Причиной столь необычного феномена, возможно, была кельтская экспансия в области к востоку от Дуная. Совсем не исключено, что в III в. до н. э. в районе Поднепровья столкнулись две волны миграций — восточная (сарматская) и западная (кельтская), и на этой территории существование любых стабильных этнических общностей было невозможно.

Археологическую картину Северного Причерноморья этого времени нельзя представить без кладов, которые, разумеется, следует понимать как свидетельство напряженной военно-политической ситуации, сложившейся в регионе. Они, как правило, включают детали конского снаряжения (уздечки, фалары и пр.), предметы вооружения (мечи, бронзовые кельтские шлемы и пр.) и т. д. Одним из наиболее любопытных памятников такого рода является Федуловский клад, обнаруженный на левобережье Дона. Он известен прежде всего благодаря паре больших серебряных фаларов с изображением головы льва, держащего в пасти копье (рис. 19). Этот клад обычно датируют концом III в. до н. э.[539], что, на мой взгляд, неверно — он принадлежит к более раннему времени, а бляхи, скорее всего, были изготовлены на Боспоре в первой половине этого столетия[540]. Вся система пышной орнаментации фаларов свидетельствует о сохранении традиций боспорских мастеров, создававших шедевры греко-скифской торевтики второй половины IV в. до н. э. Материал их изготовления, как и многих других ранних сарматских фаларов, — серебро, что, на мой взгляд, не случайно. Вполне возможно, что здесь нашла развитие мода, получившая первоначальный импульс далеко от Северного Причерноморья — в армии Александра Македонского. Некоторые древние историки сохранили свидетельство, что перед индийским походом или даже ранее Александр приказал своему войску посеребрить бляхи конской сбруи (Diod. XVII. 57; Curt. VIII. 9; Just. XII. 7. 4).

Для лучшего понимания сложившейся ситуации принципиально важное значение имеют археологические памятники Тираспольской группы в Северо-Западном Причерноморье. Они свидетельствуют о консолидации здесь какой-то группы варваров, пришедшейся на вторую половину III в. до н. э. Об этнической принадлежности этих памятников разгорелась немалая дискуссия[541]. Большинство исследователей как будто склоняются к их скифской интерпретации. Однако из ольвийского декрета в честь Протогена (IOSPE. I2. 32), в котором ситуация этого времени описана весьма выразительно, известно, что скифы не были здесь серьезной военной силой. Для Ольвии основная угроза исходила с двух направлений — с востока и запада. Восточная была связана с кочевниками-сайями, а западная — с галатами (кельтами) и скирами, собравшимися совершить нападение на город вместе с ними. Часть граждан Ольвии, опасаясь этого нападения, решила покинуть родные места и перебраться в более безопасное место. Кто такие эти скиры, с достоверностью сказать невозможно, но очень вероятно, что Тираспольскую группу памятников оставили именно эти варвары[542]. Таким образом, можно считать, что военно-политическую ситуацию в регионе определяли две группировки варваров, одна из которых (сираки, сайи) находилась к востоку от бывших скифских степей, а вторая — на их западной оконечности (скиры) или еще дальше (галаты). Между названными группировками закономерно возникло соперничество за обладание этими территориями, но ни одна из них не была в состоянии одержать окончательную победу, так что степи Северного Причерноморья почти на 70 лет оставались практически «ничейной» землей[543].

Все греческие государства северного берега Черного моря тогда вступили в сложный период адаптации к новым историческим реалиям. Все они, в том числе и Боспор, приблизительно в конце первой трети III в. до н. э. потеряли поселения хоры, всегда наиболее уязвимые при вражеских нападениях[544].

Впечатляющие картины гибели боспорских сельских поселений, ставшей результатом агрессии со стороны варваров, открыты при раскопках в Восточном Крыму[545]. В городских центрах в это время началось активное строительство оборонительных сооружений[546]. Вряд ли можно со стопроцентной уверенностью утверждать, кто конкретно был виновен в обозначенной военной катастрофе, но все-таки есть основания предполагать, что это были остатки скифов, оттесненных в Крым из степей Северного Причерноморья и вынужденных отвоевывать для себя здесь жизненное пространство[547]. Так сложилась Малая, или Крымская, Скифия[548].

Катастрофа боспорской хоры закономерно привела к кризису хлебного экспорта в Средиземноморье. Этот кризис, как представляется, еще более был усугублен тем обстоятельством, что земледельческие племена Прикубанья и других районов, примыкавших к степям, в такой обстановке не могли поставлять на рынок излишки своих хлебных запасов. Следствием этих этнических и военно-политических перемен стал монетный кризис, характерный для всех греческих государств Северного Причерноморья и выразившийся в прекращении выпуска монеты из драгоценных металлов, широком выпуске медной монеты с частой сменой типов, использованием перечеканок и надчеканок[549].

Если рассуждать сугубо умозрительно, то можно предположить, что в азиатской части Боспора, территориально расположенной ближе к районам, занятым сарматами, историческая ситуация должна была складываться не менее, а скорей более драматично, нежели в европейской. В результате происшедших перемен владыки Боспора, как представляется, потеряли власть над некоторыми из меотских племен, подчиненных ими ранее. Вместе с тем реальных свидетельств военных катастроф этого времени здесь почти не зафиксировано[550]. Правда, на Семибратнем городище, одном из очень значимых археологических памятников района, был обнаружен слой пожара, относящийся к рассматриваемому периоду[551], но, даже если его связывать с сарматским нападением, то все равно приходится признать, что вскоре взаимоотношения с пришельцами нормализовались. В связи с этим следует напомнить, что в междоусобице сыновей Перисада за боспорский престол 310/9 гг. до н. э. победу одержал Евмел, поддержанный сираками. Почти нет сомнения, что в дальнейшем он сохранил хорошие отношения со своими союзниками по трудной борьбе. Неудивительно поэтому, что Елизаветинское городище на Средней Кубани уже в конце IV в. до н. э. стало важным центром боспорского влияния в этом регионе[552].

Есть основания считать, что сарматы (сираки) заняли в это время ключевые позиции во взаимоотношениях Боспора с варварским миром, былому союзу со скифами явно пришел конец. В этом отношении весьма показательны некоторые из граффити, прочерченные на штукатурке в святилище Нимфея, прекратившем существование около середины III в. до н. э., т. е. рисунки явно относятся к первой половине этого столетия. Здесь представлены изображения тяжеловооруженных всадников-катафрактариев (о них см. гл. 2, раздел «Номады и оседлые народы. Соперничество на поле боя» и гл. 3, раздел «Последний расцвет Боспорского государства»), а также противостоящих им пеших лучников (рис. 20)[553]. Всадники в конических шлемах и массивных панцирях вооружены длинными копьями. Почти нет сомнения, что так могли запечатлеть только сарматов[554]. Пешие воины-лучники — это, вероятнее всего, скифы. Нетрудно понять, что в сцене боя, представленной на штукатурке, побеждают всадники-сарматы, а лучники-скифы терпят поражение[555]. Если учесть, что скифы разорили поселения хоры европейского Боспора, то вполне понятно, что сарматские победы над ними вызывали у рядовых боспорских жителей вполне понятную симпатию. На мой взгляд, эта симпатия была выражена даже в такой безыскусной форме[556].

Стоит добавить, что весьма любопытная ситуация сложилась в это время в низовьях Дона, то есть практически на пути сарматских походов на запад. Как показали археологические раскопки на Елизаветовском городище, в самом начале III в. до н. э. здесь была основана боспорская колония. Она просуществовала очень недолго и была сожжена в 280–270-х гг. до н. э., возможно, в результате нападения сарматов[557]. Однако почти одновременно с этим событием был основан Танаис[558], ставший вскоре важнейшим центром боспорского влияния в районе Подонья (Strab. VII. 4. 5).

Новый расцвет Боспора

После потрясений первой половины III в. до н. э. положение Боспорского государства заметно улучшилось около середины этого столетия. В нашей научной литературе на это обстоятельство обращают внимание не очень часто. А вот М. И. Ростовцев прекрасно понимал, что Боспор на этом рубеже вступил в новый этап своего развития, который он определил как культурный ренессанс второй половины III — первой половины II в. до н. э.[559] Обозначенный культурный и, надо признать, экономический подъем в очередной раз был связан с периодом относительной стабилизации в степях Северного Причерноморья, более очевидной в восточной части региона, нежели в западной[560]. Этот период почти не освещен в письменных источниках, но есть веские основания считать, что государство в это время окрепло, и власть боспорских царей над меотами была восстановлена (КБН. 25), во всяком случае, частично.

В высшей степени показательно, что на Боспоре отчетливо прослеживаются признаки возрождения жизни на сельских территориях[561]. На Таманском полуострове (поселение Артющенко-1) открыты даже остатки железоделательной мастерской, функционировавшей во второй половине III — первой половине II в. до н. э.[562] Как уже неоднократно говорилось выше, появление большого количества сельских поселений обычно хорошо увязывается с улучшением военно-политической ситуации в регионе. На сей раз на некоторых из них, расположенных в Восточном Крыму, были открыты оборонительные сооружения[563], что заставляет полагать, что улучшение ситуации в это время было в известном смысле относительным[564].

Здесь несколько слов следует сказать о хлебном экспорте из Северного Причерноморья, который в IV в. до н. э. был весьма высок, но резко сократился в условиях дестабилизации военно-политической обстановки в регионе. Во время улучшения ситуации, пришедшейся на вторую половину III — первую половину II в. до н. э., экспорт хлеба из Северного Причерноморья и, прежде всего, с Боспора, вероятно, стал осуществляться достаточно регулярно. Разумеется, он не мог достичь масштабов IV в. до н. э., но о нем имеется документальное свидетельство — надпись Каллимаха, сына Каллимаха, поставленная в Афинах вскоре после 176/75 гг. до н. э.[565] В ней говорится о некоем купце (может быть, была даже группа таких купцов), поставлявшем оливковое масло в обмен на зерно, вероятнее всего, в города Северного Причерноморья. Неудивительно в связи с этим, что финансовая система Боспорского государства постепенно вышла из кризиса. Важные финансовые перемены, как известно, были связаны с реформой Левкона II[566].

По поводу торговых связей Боспора с Востоком следует сказать особо. Дело в том, что только в это время боспорские монеты начинают встречаться на очень отдаленных от Керченского пролива территориях. Фанагорийская монета 250–200 гг. до н. э. была найдена в Хорезме[567]. Целый клад боспорских монет был обнаружен еще дальше к востоку, вероятно, в Джунгарии (северо-западный Китай). Он состоял из 16 монет, 15 из которых были пантикапейскими и одна — фанагорийской[568]. Самый поздний экземпляр относится к II в. до н. э.[569] По непонятным для меня причинам исследователи не придают никакого значения этой находке, хотя подлинность клада вряд ли может вызывать сомнения. Не менее показательным представляется факт, что самые ранние восточные монеты, найденные в Северном Причерноморье (парфянские и греко-бактрийские), датируются II в. до н. э.[570] Все эти, пусть не очень многочисленные материалы, позволяют считать, что создание системы международной торговли, в которую, с одной стороны, был включен Боспор, а с другой — государства Востока, при несомненном участии кочевых сарматских народов региона, началось во второй половине III — первой половине II в. до н. э.[571]

Что касается курганов боспорской элиты, то с их пониманием на рассматриваемом этапе связаны немалые трудности. Дело в том, что на европейском Боспоре их почти нет, это относится даже к столице государства — Пантикапею, а вот на азиатской стороне имеются в высшей степени показательные погребальные памятники[572]. В связи с этим невольно возникает вопрос — где хоронили боспорских владык этого времени? Неужели с этой целью их тела переправляли через пролив?

В числе элитарных курганов азиатского Боспора известны довольно богатые памятники с местными чертами в погребальном обряде и инвентаре: комплексы Васюриной горы, Буерова Могила, Мерджаны и др.[573] Традиционно в список курганов рассматриваемого времени включается Малая Близница. М. И. Ростовцев даже считал, что в нем нет ни единой находки ранее конца III в. до н. э.[574] Специальное изучение памятника показало, что курган относится к IV в. до н. э., вероятнее всего, к его середине[575], так что из списка показательных памятников второй половины III — первой половины II в. до н. э. его необходимо исключить.

На вершине Васюринской горы было возведено несколько курганов[576]. В самом большом из них был открыт двухкамерный расписной склеп, к которому вела каменная лестница. Около лестницы находились захоронения четырех коней с богатыми уздечными наборами, в состав которых входили фалары, ставшие очень популярными в сарматскую эпоху. В высшей степени любопытно, что эти четыре погребения являются разновременными. О. В. Шаров, проанализировав имеющиеся материалы, пришел к заключению, что два наиболее ранних из них относятся к III в. до н. э., третье — к началу II в. до н. э., а вот чевертое — к концу II — первой половине III в. н. э.[577] Поминальные церемонии на кургане, как можно считать, не прерывались на протяжении пяти веков.

Очень показательной находкой из перечисленных памятников, на мой взгляд, является золотая пластина из Мерджан (окрестности Анапы), на которой изображен всадник с ритоном в руке, приближающийся к женщине (вероятнее всего, богине), сидящей на троне (рис. 21). Этот предмет долгое время относили к скифскому времени[578], что глубоко неверно. Мерджанская пластина по-своему очень показательна совсем для другой, значительно более поздней эпохи — II в. до н. э.[579] Складывается впечатление, что на этом этапе боспорские правители сохранили и развили близкие, союзнические отношения с местными племенами Подонья и Прикубанья.

Боспор и новая волна сарматских миграций

Приблизительно в середине II в. до н. э. относительно стабильная ситуация в степях Северного Причерноморья была нарушена, из-за Дона на запад стали продвигаться новые племена номадов[580]. Глубина кризиса, охватившего вследствие этого Северное Причерноморье, как представляется, была прямым результатом того, что в регионе тогда последовательно появилось сразу несколько кочевых этносов. Такое положение, разумеется, никак не способствовало развитию надежного базиса для сложения стабильных варварских этнополитических образований[581]. В соответствии с текстом Страбона (Strab. VII. 3.17), эта вторая волна сарматских миграций может быть связана с роксоланами, языгами и ургами. Вероятно, она включала также сарматов «царских», которые, как говорилось выше, ранее обитали в степях Подонья, Страбон же зафиксировал их уже на правом берегу Днепра[582]. Другую группу, которую следует связывать с этой волной, составляли сатархи. Плиний сообщал, что они перешли Дон (Plin. NH VI. 22), а одна из надписей второй половины II в. до н. э. (IOSPE. I2. 672) фиксирует их уже в районе Крыма[583]. Аспургиане появились на азиатской стороне Боспора (Strab. XI. 2.11), их продвижение сюда можно относить к последней четверти II в. до н. э.[584] Позднее они стали играть очень важную роль в событиях боспорской истории[585]. С. Ю. Сапрыкин придерживается точки зрения, что аспургиан следует связывать не с варварским этносом, а с военными колонистами Боспора, расселенными на царских землях, состав которых был весьма пестрым — сарматы, сатархи и пр.[586] Его трактовка, однако, не представляется убедительной.

Ухудшение военно-политического положения в степях вскоре отразилось на восточных рубежах Боспора. В этом отношении очень показательно разрушение ряда сельских поселений этого района, в том числе такого необычного для Боспора сооружения, как Таманский толос[587]. Негативные явления нарастали очень быстро — результаты археологических исследований последних лет демонстрируют почти полное запустение боспорской хоры к концу II в. до н. э.[588] В истории государства вновь возникла такая ситуация, при которой сельская округа, пострадавшая от вражеских нападений, не могла дать необходимого количества товарного хлеба. Есть веские основания считать, что экспорт зерна из Северного Причерноморья в это время на регулярной основе вообще не мог осуществляться. Полибий даже сообщает об импорте зерна в Понт из Средиземноморья (Polyb. IV. 4–5); ранее такого, как представляется, не случалось никогда.

Пытаясь противостоять натиску с востока, боспорские правители старались заручиться поддержкой царей Крымской Скифии. Некоторые эпиграфические документы, найденные в Пантикапее и Неаполе Скифском, позволяют предполагать, что боспоро-скифский союз на этом этапе был действительно достигнут[589]. К сожалению, эту гипотезу нельзя поддержать археологическими материалами, — погребения позднескифской знати на Боспоре отсутствуют. Правда, надо признать, что в условиях кризиса традиция совершения курганных захоронений на берегах пролива по существу прекратилась.

Здесь, однако, необходимо сделать одну важную оговорку. Союзнические отношения со Скифией в сложившейся тогда военно-политической обстановке вряд ли могли принести для Боспора долговременный позитивный результат. Нет сомнения, что Крымскую Скифию по экономическому и военному потенциалу невозможно равнять с Великой Скифией IV в. до н. э. По этой причине в условиях ухудшения военно-политической обстановки в степях Северного Причерноморья она никак не могла обеспечить Боспору полной безопасности. Боспорские правители были вынуждены выплачивать все возрастающую дань соседним варварам (Strab. VII. 4. 4) и фактически сотрудничать с пиратствующими племенами Северо-Западного Кавказа — ахейцами, зигами и гениохами (Strab. XI. 2.12). Московский эпиграфист В. П. Яйленко предположил даже, что государство в это время находилось на краю катастрофы, то есть его фактической деэллинизации[590], с чем в известной степени можно согласиться. В таких тяжелых условиях Перисад V («Последний») вынужден был передать власть понтийскому царю Митридату Евпатору (Strab. VII. 24. 3–4; IOSPE. I2. 352).

Боспор под властью Митридата

Для Митридата, создававшего Всепонтийскую державу и готовившегося к борьбе с могучим Римом за господство в Средиземноморье, власть над Боспором открывала доступ, казалось бы, к неисчислимым людским и материальным ресурсам региона. Время его господства над Боспором (107–63 гг. до н. э.) наполнено разнообразными событиями, в высшей степени важными для понимания последующей римской эпохи. Имеются основания считать, что местные племена, прежде всего скифы и ахейцы, не смирились с потерей своего влияния на Боспоре и в подходящие моменты, когда понтийский царь терпел поражения в войнах, пытались его восстановить.

Собственно, скифское противодействие обозначилось уже в момент, когда Перисад передал власть Митридату (107 г. до н. э.). Из декрета, поставленного в Херсонесе в честь понтийского полководца Диофанта (IOSPE. I2. 352), известно, что тогда произошло восстание скифов во главе с Савмаком, и Перисад был убит. Диофант, собрав необходимые военные силы, начал карательную экспедицию, «взял Феодосию и Пантикапей, виновников восстания наказал, а Савмака, убийцу Перисада, захватив в свои руки, выслал в царство (т. е. в Понт. — Ю. В.)» (IOSPE. I2. 352. 41–42),

В советской научной литературе долгое время господствовала точка зрения академика С. А. Жебелева, что Савмак был рабом, и, соответственно, восстание было проявлением классовой борьбы в Боспорском царстве[591]. Сейчас такая трактовка событий представляется искусственной. Правильнее рассматривать Савмака как скифского царевича, получившего воспитание при дворе царя Боспора. Такое понимание, с одной стороны, вполне соответствует гипотезе о существовании боспоро-скифского союза, а с другой, является еще одним подтверждением того, что практика, при которой отпрыски варварских вождей передавались на «воспитание» владыкам цивилизованных государств, является очень древней. Подняв восстание, Савмак, скорее всего, пытался сохранить ускользающее скифское влияние на Боспоре[592], ради этого он даже пошел на убийство, как сказано в декрете, «вскормившего его» царя Перисада.

По сообщению Страбона, Неоптолем, другой полководец Митридата, одержал две победы над варварами на Боспоре Киммерийском — одну в морском сражении, а другую в конном, произошедшем зимой, когда воды пролива были скованы льдом (Strab. II. 1.16; VII. 3.18). Древний географ не назвал, кем были противники Неоптолема, но отметил, что в двух сражениях были разбиты одни и те же варвары. Весьма вероятно, что это были ахейцы и другие пиратствующие племена Северо-Западного Кавказа, имевшие свои интересы на Боспоре[593].

После побед, одержанных Диофантом и Неоптолемом, Боспор на четыре десятилетия вошел в состав Понтийского царства Митридата Евпатора. В системе этой державы ему принадлежало очень важное место как пункту поставок для армии местных военных формирований, а также для снабжения ее продовольствием, амуницией и пр.[594] Владыка Понта сделал многое для подготовки своих боспорских владений к войне с Римом, возводя здесь укрепления и создавая фонд царских земель. С. Ю. Сапрыкин в связи с этим считает, что именно к 80–60-х гг. до н. э. на Боспоре зарождается эллинистическая государственность[595].

Митридатовы войны, разразившиеся между Понтом и Римом за гегемонию в Средиземноморье, имели для Боспора весьма негативные последствия. Уже после Первой войны Боспор отпал от царя (App. Mithr. 64), вероятнее всего, по вине варваров, а не греков[596]. Источники, имеющиеся в нашем распоряжении, позволяют предполагать, что это были те же самые варвары (скифы и ахейцы), которые и ранее боролись с Митридатом, стремясь сохранить свое влияние на Боспоре[597]. Бытующее представление, что скифы были наиболее важным элементом в северопричерноморской политике Митридата, что они были его основной опорой и т. п., представляется сильно преувеличенным. Наиболее надежными союзниками владыки Понта были меото-сарматские племена Прикубанья, сарматы, бастарны и некоторые другие[598].

Это может показаться странным, но археологических материалов, свидетельствующих о вовлечении племен Северного Причерноморья в войны Митридата Евпатора, не так много, и они не очень выразительны[599]. Их почти нет даже на Боспоре, вокруг которого, как уже было сказано, владыка Понта пытался объединить свои северопричерноморские территории в борьбе против Рима[600]. Тем не менее, здесь имеются археологические памятники, которые с долей условности можно связать со временем Митридатовых войн, все они находятся на Таманском полуострове, что по-своему показательно. Весьма вероятно, что ветераном этих войн был оставлен Ахтанизовский клад, в составе которого представлены золотые бляшки, украшавшие одежду, три шейные гривны, драгоценные застежки, бронзовый кованый шлем, набор серебряных блях с изображением горгоны Медузы, входивших в снаряжение коня (рис. 22), и т. д.[601] Все эти предметы в совокупности можно рассматривать как принадлежность боспорского воина (в том числе и его военная добыча), принимавшего участие в походах понтийских войск.

Поражение Митридата в последней войне против Рима привело к его бегству на Боспор, ставший центром подготовки задуманного им Итальянского похода (App. Mithr. 101). Бремя предыдущих неудачных войн и приготовлений к новой, а также хорошо продуманные действия римлян закономерно привели к ситуации, в которой греческие города и даже царская армия подняли восстание против Митридата (App. Mithr. 110–111). Любопытно, однако, что местные формирования из племенного мира Северного Причерноморья как будто не приняли участия в этом выступлении[602]. Смерть понтийского царя в 63 г. до н. э. в такой ситуации стала важным показателем окончания крупного этапа в историческом развитии Боспора и одновременно начала нового.

Борьба за власть над государством

После бурного периода Митридатовых войн, походов и восстаний, военно-политическая ситуация в Северном Причерноморье постепенно возвращалась в стабильное русло. На Боспоре после смерти Митридата начался период борьбы за власть над государством, а претендентов на нее оказалось немало[603]. Трон переходил из рук в руки: Фарнак, Асандр, Митридат Пергамский, Динамия, Скрибоний, Полемон, Аспург.

Несмотря на эти продолжительные раздоры, Боспор постепенно выходил из кризиса, что отчетливо проявилось уже в правление Асандра и Аспурга. Войны за боспорский престол данного периода весьма показательны по той причине, что еще раз наглядно демонстрируют одну чрезвычайно важную особенность боспорской истории, — эти междоусобицы, несмотря на все связанные с ними драматические коллизии, как и внутренние войны, имевшие место на Боспоре в предшествующие времена, не стали причиной системного кризиса в государстве. Еще раз следует подчеркнуть, что такой кризис мог быть вызван только глобальной дестабилизацией военнополитической обстановки в степях Северного Причерноморья. На данном этапе крупных варварских передвижений в регионе, как представляется, не было, и военно-политическая обстановка здесь в целом оставалась стабильной.

Правда, во второй половине I в. до н. э. на территории нынешнего Фанталовского полуострова была построена оборонительная система, состоявшая из 12 мощных крепостей. Н. И. Сокольский связывал это строительство с деятельностью боспорского царя Асандра[604], который, по сообщению Страбона, отгородил стеною «перешеек Херсонеса у Меотиды» (Strab. VII. 4. 6). С этим выводом Н. И. Сокольского вполне можно согласиться[605], но возведение оборонительной системы не ограничивалось Фанталовским полуостровом, укрепления сооружались и в других частях азиатского Боспора[606].

В числе перечисленных выше правителей Боспора особенно примечательна фигура Аспурга. Его происхождение обычно связывают с сарматской

этнической средой, о чем свидетельствует его имя, близкое этнониму «аспургиане»[607]. С. Ю. Сапрыкин, правда, настаивает на связи Аспурга с династией, восходящей к Митридату Евпатору[608]. Это предположение, однако, не должно противоречить основной версии об его этническом родстве с сарматами. Известно, что Митридат отдавал своих дочерей замуж за самых могущественных из вождей прокубанских племен (Арр. Mithr. 102), в том числе, конечно, и сарматов. В. П. Яйленко в связи с этим правильно указал, что эти династические браки должны были привести к появлению большого числа потомков Митридата, имевших право на боспорский престол[609]. По мнению Ю. Г. Виноградова, при Аспурге «режим наибольшего благоприятствования» на Боспоре получили сарматы, причем совсем не обязательно только аспургианe[610]. Именно сарматы, вероятнее всего, стали опорой Аспурга в его внешнеполитических устремлениях, с их помощью он сумел подчинить крымских скифов и тавров (КБН. 39, 40). Это подчинение, разумеется, следует считать не полным включением названных народов в состав Боспорского царства, а лишь приведением их в состояние трибутно-вассальной зависимости от царя[611].

Борьба за престол, наполненная самыми трагическими событиями, продолжалась приблизительно до середины I в. н. э. Последним ее аккордом стала война 45–49 гг., в которой столкнулись сыновья Аспурга — Митридат VIII и Котис[612]. Митридата в этой борьбе поддержали сираки, а Котиса — римляне и аорсы; победа досталась Котису.

В результате этих событий на Боспоре утвердилась власть потомков Аспурга, получивших в дальнейшей истории Боспора имя Тибериев Юлиев. Среди ее представителей весьма популярным было имя Савромат, что некоторым исследователям позволяет считать династию «сарматской». В. Ф. Гайдукевич указывал на условность этого термина, поскольку владыки Боспора, несмотря на свое родство и тесные связи с аристократией местных племен, возглавляли государство, остававшееся в своей основе античным, хотя в известном смысле греко-варварским[613].

Для рассматриваемого периода, как и для эпохи Митридатовых войн, на Боспоре нет показательных элитарных погребений, которые помогли бы нам лучше понять основное направление политических и культурных устремлений боспорской аристократии в окружающем варварском мире. В этом отношении особый интерес представляет единственное в своем роде погребение, открытое на мысе Ак-Бурун в 1874 г., которое можно датировать второй половиной I в. до н. э.[614] Некоторые драгоценные предметы, происходящие из этого комплекса (золотая фибула-брошь с вставкой в центре, крупные золотые бусины, украшенные зернью, и др.), характерны для аристократической культуры Прикубанья, а золотой наконечник ножен кинжала (?), орнаментированный вставками из камней, вероятнее всего, роднит это погребение с позднескифской культурой Крыма. В целом же этот археологический памятник, как никакой другой на Боспоре, свидетельствует о начале новой эпохи в истории Северного Причерноморья, связанной с включением этого региона в орбиту интересов Рима[615].

Последний расцвет Боспорского государства

Период с середины I в. по середину III в. н. э. в истории Боспорского царства в целом можно назвать вполне стабильным. Любопытно, но именно в середине I в. н. э. в степях произошла очередная демографическая перемена, связанная с появлением аланов[616]. Эти весьма воинственные номады, пришедшие, как представляется, из областей, прилегающих к Аральскому морю, расселились между нижними течениями Волги и Дона, а также в северном и восточном Приазовье, вплоть до среднего течения Кубани[617]. Необходимо подчеркнуть, что на сей раз проникновение нового кочевнического этноса в степи северного берега Понта не стало причиной заметной дестабилизации военно-политической обстановки в регионе. Нет сомнения, что аланы совершали походы на территории, весьма отдаленные от их кочевий, но эти походы все-таки не стали причиной масштабного изменения военно-политической ситуации в степях Северного Причерноморья. В чем же кроется причина такого, в общем, необычного положения? Одно из объяснений, возможно, заключается в раздробленности аланов (Amm. Marc. XXXI. 1. 17). Не исключено также, что их военный и демографический потенциал не позволял им осуществить подчинение обширных пространств Причерноморских степей. Во всяком случае, ясно одно — появление новых номадов в середине I в. н. э. не вызвало масштабной дестабилизации военно-политической ситуации в регионе, как это бывало ранее. Аланы, расселившись на территориях нижнего Подонья, Приазовья и Прикубанья, стали поддерживать тесные отношения с Боспором. Благодаря надписи на надгробии, обнаруженном в Тамани, известно о существовании коллегии аланских переводчиков в Гермонассе, во главе которой стоял главный переводчик (КБН. 1053). На этом надгробии был к тому же высечен тамгообразный знак, о распространении которых на Боспоре следует сказать особо.

Тамги — родовые знаки сарматов, которые наряду с сакрально-магическим значением являлись и знаками собственности. Распространение их на Боспоре, безусловно, было связано с усилением сарматского влияния в первые века н. э.[618] В высшей степени показательно, что появились даже тамги боспорских царей[619]. Из Керчи происходит любопытнейшая плита, испещренная тамгами (рис. 23), которую Э. И. Соломоник с полным основанием назвала «энциклопедией» сарматских знаков[620]. Нетрудно заметить, что изображенные здесь тамги имеют различные размеры и иногда перекрывают друг друга. Совсем не исключено, что пантикапейская «энциклопедия» является материальным свидетельством некоего договора между боспорским царем и варварскими вождями. Если следовать этому предположению, то становится понятным, почему представленные на плите тамги отличаются по размерам — самые крупные, вероятно, принадлежали вождям наиболее сильных и влиятельных кочевнических объединений, а относительно маленькие и нечетко прочерченные — предводителям менее важных родов, возможно, зависимых от первых[621].

Любопытной особенностью некрополей Боспора этого времени стало появление погребений с деформированными черепами, их число невелико, но в высшей степени значимо. Изменение формы черепов достигалось с помощью наложения повязок на головы детей, что ранее на берегах пролива, да и в других греческих государствах Северного Причерноморья никогда не практиковалось. Знаменитый российский антрополог, этнограф и археолог Д. Н. Анучин почти 140 лет назад был склонен связывать проникновение населения такого «экзотического» облика с разновременными волнами выходцев из степей Средней Азии, которые «распространялись затем в Южную Россию, в ущелья Северного Кавказа и в Западную Европу»[622]. В современной научной литературе преобладает точка зрения, что обычай деформирования черепов был связан с аланами[623], и с таким заключением вполне можно согласиться.

Все категории источников, относящиеся к середине I — середине III в. н. э., позволяют с уверенностью судить о заметном росте боспорской экономики, развитии внутренней и международной торговли, расцвете культуры. Боспор в очередной раз оказался на вершине своего могущества, но на сей раз это было могущество вассала Римской империи. Для имперской администрации Боспорское царство стало важным пунктом, расположенным на границе двух миров — цивилизации и варваров[624], что позволяло ей если не держать под контролем эту границу, то, по крайней мере, получать достоверную информацию о военно-политической ситуации в степях региона.

Контакты с номадами сыграли важную роль в изменении структуры боспорской армии. Ее основной ударной силой по-прежнему оставалась конница, изображения всадников, вооруженных характерными для этого времени мечами и луками, в большом количестве представлены на каменных надгробиях (рис. 24). Важным нововведением этого времени в военное дело Боспора стала тяжелая аристократическая кавалерия, система вооружения которой была заимствована у сарматов[625]. Тяжеловооруженные всадники-катафрактарии, о которых кратко говорилось выше (см. гл. 2, раздел «Номады и оседлые народы. Соперничество на поле боя» и гл. 3, раздел «Боспор и падение Великой Скифии»), появились в сарматской среде, они имели великолепное защитное вооружение из пластинчатого панциря и конического (каркасного) шлема (рис. 25)[626]. Пример такого нововведения на Боспоре можно видеть на посвятительном рельефе Трифона, обнаруженном в Танаисе (рис. 26; КБН. 1238). На нем изображен всадник в пластинчатом доспехе с коническим шлемом на голове, мчащийся на врага с тяжелым копьем наперевес.

Сцены, связанные с ратными подвигами боспорских конников, представлены на росписях склепов, которые в основном были открыты во время раскопок на горе Митридат в Керчи[627]. Почти все они датируются первыми веками н. э. В их ряду особый интерес представляет склеп Анфестерия, на одной из стен которого изображена многофигурная композиция, представляющая, выражаясь сугубо условно, сцену из степного быта (рис. 27): шатер, приближающиеся к нему вооруженные всадники, длинное копье, прислоненное к шатру, горит с луком, висящим на ветке дерева, и т. д. Л. Г. Нечаева считала, что на росписи этого склепа можно видеть юрту, принадлежащую знатному кочевнику[628]. Правда, сразу надо отметить, что этот шатер никак нельзя назвать юртой хотя бы по той причине, что в плане он имеет не круглую, а, по всей видимости, четырехугольную форму[629]. М. И. Ростовцев видел здесь картину идиллического оттенка, навеянную жизнью пантикапейского «помещика» в степи, среди своих табунов[630]. Предположение, что боспорские аристократы первых веков нашей эры могли вести кочевую жизнь, сейчас не выглядит убедительным. Другое дело, что они были прекрасно знакомы с реалиями быта номадов — их жилищами, особенностями вооружения, снаряжения коня и т. д. Нет сомнения, что эта композиция имеет явный сакральный смысл и связана с представлениями о пребывании усопшего героя в загробном царстве; тем не менее, в ней отразились сугубо земные реалии, близкие и понятные населению Боспора этого времени. Близость степного мира, как видим, наложила отпечаток даже на отрасль искусства, связанного с погребальной практикой.

С отмеченным сюжетом росписи склепа Анфестерия можно связать серию моделей повозок, обнаруженных в боспорских погребениях второй половины I — начала II в. н. э. Они неоднократно привлекали внимание исследователей, которые пришли к заключению об их связи с миром кочевников[631]. По мнению Э. Р. Штерна, эти модели являются подражаниями повозкам, «действительно существовавшим в Скифии»[632]. Его как будто совсем не смущало, что от скифской культуры эти любопытные предметы отделены временным отрезком, по крайней мере, в три столетия. Совсем недавно эти находки были основательно изучены А. М. Бутягиным[633]. Он убедительно показал, что аналогии почти всем моделям повозок можно найти в изображениях на римских фресках. Тем не менее, исследователь связал боспорские находки с обычаем, сложившимся в результате проникновения в греческую среду выходцев из варварского мира, вероятно, из сармато-аланской среды[634]. Среди боспорских моделей в этом отношении особенно любопытна повозка с четырехугольным кузовом и возвышающейся в задней части конструкцией в виде усеченной пирамиды (рис. 28). В кузове сделаны отверстия, возможно, имитирующие окна. В пирамидальной конструкции тоже имеются отверстия спереди и сзади, при этом над передним даже обозначен козырек. Все эти особенности позволяют считать, что боспорская терракотовая модель сделана по образцу кочевнических кибиток. В ней даже предлагали видеть каркасную юрту, поставленную на телегу[635], но опять же надо отметить, что искать здесь юрту вряд ли возможно, а вот определенное сходство с четырехугольным шатром склепа Анфестерия здесь как будто имеется.

Другая существенная особенность рассматриваемого периода заключается в существовании целой серии небольших укрепленных городов, расположенных на сельскохозяйственной округе государства[636]. В их ряду на европейской стороне Боспора очень показательным является исследованное в недавнее время городище Артезиан[637], но наиболее известным и хорошо изученным памятником такого рода по-прежнему остается Илурат[638]. Эта крепость была построена по регулярному плану, ее оборонительные стены первоначально имели толщину приблизительно 2 м, позднее они были усилены и местами достигали 6,40 м. Материальная культура города демонстрирует любопытное смешение греческих и варварских черт. Показательно, что на обломке штукатурки, найденном в одном из илуратских домов, было прочерчено изображение катафрактария (рис. 29)[639].

Некоторые исследователи трактуют этот период как время сарматизации боспорской культуры. Такое представление, восходящее к идеям М. И. Ростовцева[640], нашло развитие в трудах некоторых советских ученых[641]. Естественно, в вопросе о роли сарматского элемента в культуре и истории Боспора недопустима абсолютизация; «сплошной сарматизации» здесь, естественно, никогда не было[642]. Варваризация античной культуры, характерная для всех окраин греко-римского мира этого времени, на Боспоре была связана с сильным импульсом, исходящим не столько с севера, из степей Северного Причерноморья, сколько с востока, из районов расселения меото-сарматских племен в Прикубанье.

В предыдущих разделах этой главы было немало сказано о том, как много дает изучение элитарных курганов Боспора для понимания основных направлений политических, экономических и культурных связей государства с господствовавшими в степи объединениями кочевников. Не будет большим преувеличением сказать, что наиболее показательные погребения такого рода относятся к IV–III вв. до н. э. Для времени позднего эллинизма они очень редки, а вот в отношении римского периода можно признать, что большие курганы насыпались тогда только над царскими гробницами[643], и по этой причине их очень немного. Наиболее замечательным памятником такого рода является гробница с золотой маской (рис. 30), открытая А. Б. Ашиком в Керчи в 1837 г.[644] Автор открытия признал, что в этом кургане была погребена царица. Однако среди драгоценных находок, происходящих из раскопанной им гробницы, было серебряное блюдо, на дне которого начерчено имя боспорского царя Рескупорида. Тогда была высказана догадка, что здесь была похоронена жена этого царя. Вопрос интерпретации погребения в кургане 1837 г., как видим, очень непрост.

Дело осложняется тем, что часть обнаруженных в гробнице предметов характерны для женской субкультуры, но наряду с ними имеются и другие, которые могли принадлежать только мужчине. Современные исследователи спорят, портрет какого царя воспроизводит золотая маска — Рескупорида III (210/211–226/227 гг.) или Рескупорида IV (242–276 гг.)[645]. Среди предметов, связывающих этот археологический памятник со всаднической культурой, — два уздечных набора, состоящие из серебряных удил с пряжкой и остатками кожаных поводов, к которым прикреплены прямоугольные орнаментированные золотые бляхи, украшенные красными камнями. Систему таких украшений обычно называют полихромным стилем. Показательно при этом, что две из золотых блях имеют изображение тамги, принадлежащей династии Тибериев Юлиев (рис. 31)[646].

Анализ письменных и эпиграфических источников, разнообразных археологических материалов показывает, что в истории Боспора этого времени принципиально важное значение имели контакты, с одной стороны, с Римской империей, а с другой — с варварским окружением. Вся эта устоявшаяся система была разрушена в результате вторжения в степи северного берега Понта германских племен готов. Боспор даже стал базой для их морских походов по Черному и Средиземному морям[647]. М. И. Ростовцев вполне обоснованно считал середину III в. н. э. концом греко-иранского периода в истории юга России[648]. Этот рубеж в истории Боспора некоторыми современными исследователями понимается как завершение эллинского периода развития, поскольку тогда, по их мнению, царская династия, восходящая к Митридату, была заменена чисто варварскими правителями, и все государство, как представляется, стало более варварским во всех сферах жизни[649].

Несмотря на это, следует подчеркнуть, что готское вторжение не привело к краху Боспорского государства[650]. В аристократических погребениях этого времени сохраняются традиции предшествующего периода. Очень показательно открытие, сделанное А. Б. Ашиком в 1841 г. В кургане, расположенном по дороге к Аджимушкайским каменоломням, он обнаружил склеп с уступчатым перекрытием[651], который, скорее всего, был построен в IV в. до н. э., но повторное погребение в нем, как показал О. В. Шаров, было сделано значительно поздней — в первой трети IV в. н. э.[652], т. е. уже после готского вторжения. Среди показательных находок из этого комплекса — узда, украшенная золотыми накладками, сходными с аналогичными предметами из погребения с золотой маской (рис. 32), но наряду с ними здесь имеются украшения в виде позолоченных ослиных голов, а также золотая пластинка с изображением крылатой женской фигуры с венком в руке.

Закат античного Боспора

Завершая очерк истории взаимоотношений Боспора со степным миром, необходимо хотя бы кратко сказать о таком важном историческом событии, как вторжение в Северное Причерноморье гуннов. Аммиан Марцеллин по этому поводу сообщает: «Этот подвижный и неукротимый народ, воспламененный дикой жаждой грабежа, двигаясь вперед среди грабежей и убийств, дошел до земли аланов <...>» (Amm. Marc. XXXI. 2. 12). Тесня аланов и готов, гунны начали свое продвижение на запад в 70-х гг. IV в. н. э.[653] Историк Евнапий, современник этих событий, описал их следующим образом: «Побежденные скифы[654] были истреблены гуннами, и большинство их погибло; одних ловили и избивали вместе с женами и детьми, причем не было предела жестокости при их избиении; другие, собравшись вместе и обратившись в бегство, числом не менее двухсот тысяч самых способных к войне, сошлись. Двинувшись и став на берегах Истра (Дуная. — Ю. В.), они издали простирали руки с воплями и криками и протягивали молитвенные ветви, прося позволения переправиться через реку, оплакивая свои бедствия и обещая присоединиться к союзникам (римлян. — Ю. В.)» (Eunap. Fr. 42; ВДИ. 1948. № 3: 273).

О взаимоотношениях гуннов с античными государствами северного берега Понта нам известно очень немного. Тем не менее, до сравнительно недавнего времени было принято считать, что описание Евнапия вполне соответствует ситуации, сложившейся тогда на Боспоре[655]. И. Т. Кругликова по этому поводу нарисовала почти апокалипсическую картину: «Данные древних историков о вторжении гуннов на Боспор подтверждаются археологическими раскопками. Все города и поселения азиатской части Боспора подверглись разгрому во второй половине IV в. Небольшие поселения были уничтожены полностью, крупные города — Фанагория, Патрей, Кепы — были сильно разрушены. Переправившись в европейскую часть Боспора, гунны подвергли опустошению и эту часть государства. Даже хорошо укрепленные крупные города типа Пантикапея сильно пострадали от разрушений. Боспорское царство так и не смогло оправиться от потрясений. С гуннским погромом кончается история античного Боспора»[656].

В отношении столь красочного пассажа необходимо заметить, что античная письменная традиция о гуннских погромах в этом районе вообще ничего не сообщает. Она сохранила информацию о переправе гуннов, следующих за ланью или быком, через Керченский пролив; этот переход якобы и вывел гуннов на историческую арену[657]. Некоторые исследователи считают, что переправа была связана с одним из маршрутов продвижения номадов на запад[658], другие настаивают на ее сугубой мифологичности[659]. Вслед за А. А. Васильевым все же предпочтительней полагать, что основная масса гуннов устремилась на запад, перейдя Танаис, но часть их, вероятно, не очень многочисленная, прошла через Боспор и Крым[660].

Известный специалист в области средневековой истории Крыма А. И. Айбабин считает, что гунны появились на территории полуострова после своего утверждения в Северном Причерноморье, т. е. лишь на рубеже IV–V вв.[661] В отношении Боспора эта точка зрения вызывает некоторые сомнения, если учесть, что кочевники обычно быстро брали под свой контроль этот важный, можно сказать, стратегически важный пункт. Дело в том, что есть основания, пусть и не очень надежные, взглянуть на проблему несколько иначе и предполагать, что Боспор был затронут гуннским вторжением с самого начала. Имеется в виду одно загадочное место из «Римской истории» Аммиана Марцеллина, где он повествует о деяниях императора Юлиана (361–363 гг.), вошедшего в христианскую историографию под прозвищем Отступника. Военная мощь империи и вызванный ею страх были столь велики, что ко двору этого владыки устремились посольства от различных народов. По словам историка, «ехали посольства боспорцев и других неведомых ранее народов с мольбой о том, чтобы за внесение ежегодной дани им позволено было мирно жить в пределах родной их земли» (Amm. Marc. XXII. 7. 10). Пассаж действительно кажется загадочным. Откуда взялись «неведомые ранее народы»? Почему все они, а в особенности боспорцы, молили императора позволить им проживать в родных краях? Соответственно, почему они были вынуждены их покинуть?

Не претендуя на бесспорность ответа на эти вопросы, рискну предположить, что виновниками описанной ситуации были гунны, которые в тексте Аммиана не упоминаются, но очень может быть, что в начале 60-х гг. IV в. они уже продвинулись к Танаису и Меотиде, т. е. к границам Боспорского государства. Такие передвижения, как правило, сбивали с «насиженных мест» народы или какие-то их части, оказавшиеся на пути кочевнических орд. Так на исторической арене появлялись этнические группы, которые условно можно назвать беглецами или «неведомыми ранее народами». До этого времени они могли вообще никогда не проявить себя в орбите интересов цивилизованных государств, но тут невольно были вовлечены в водоворот большой истории. В отношении боспорцев вполне допустима догадка, что часть их, сильно напуганная вторжением азиатских варваров, решила покинуть родные края и перебраться в более безопасное место. Узнав о мощи армии Юлиана и активности его действий против врагов империи, они сделали попытку вернуться назад под защитой императорских войск. Позднее, как сообщает Прокопий Кесарийский, жители Боспора «отдали себя» под власть императора Юстина (518–527 гг.) (Procop. BP. I. 12. 8).

Такое объяснение может показаться слишком умозрительным, но в истории греческих государств Северного Причерноморья имеются прецеденты такого рода. Из декрета в честь Протоген (IOSPE. I2. 32) известно, что в III в. до н. э. часть ольвиополитов, узнав о планах нападения на город галатов в союзе со скирами, решила покинуть Ольвию (см. гл. 3, раздел «Боспор и падение Великой Скифии»). В греческом городе Никоими, расположенном западнее Ольвии, ситуация была еще более драматичной.

Из декрета, найденного в 1986 г., стало известно, что граждане вынуждены были покинуть его где-то в начале III в. до н. э., но при поддержке Истрии вернулись в родной город в 70-х гг. этого столетия[662]. Однако прошло совсем немного времени, и, как показывают археологические материалы, Никоний прекратил свое существование приблизительно в середине III в. до н. э.[663]

Возвращаясь к гуннской истории в Северном Причерноморье, можно согласиться с точкой зрения исследователей, которые считают, что к 420 г. эти варвары не владели Боспором Киммерийским[664]. В более позднее время они, однако, стали для Боспорского государства очень важным внешнеполитическим, а, возможно, и внутриполитическим фактором. Прокопий Кесарийский в «Войне с персами» засвидетельствовал: «Расположенные между Херсоном (Херсонесом Таврическим. — Ю. В.) и Боспором местности заняты гуннами» (Procop. BP. I. 12. 7). В том же сочинении историк рассказал о посольстве императора Юстина на Боспор, направленном, «чтобы, склонив дарами войско гуннов», послать их на Кавказ (Procop. BP. I. 12. 6).

Археологические исследования последних лет позволяют считать, что тотального разгрома боспорских городов, связанного с появлением новых номадов в степях Северного Причерноморья, не было[665], хотя, по всей видимости, обстановка на берегах пролива периодически была очень напряженной. Вероятно, после смерти Аттилы через Боспор прошли гунны-утигуры, которые «решили вернуться домой», т. е. в Приазовье (Procop. BG. IV. 5. 16–17)[666]. Гунны обрушились не только на Европу, они прошли через Кавказ и прорвались в Междуречье и сиро-финикийское побережье[667]. А. И. Айбабин полагает, что именно тогда, в 395 г., одно из гуннских племен по пути на Кавказ напало на боспорские города, оставив следы разрушений[668].

Тем не менее, приходится повториться, что к катастрофическим последствиям для Боспора все эти передвижения не привели. В отношении Пантикапея А. К. Амброз даже заметил, что при гуннах город, вероятно, несколько оправился от последствий готского нашествия III в.[669], и этот исследователь, скорее всего, был абсолютно прав. В конце IV–V в. в Пантикапее существовали некрополи, в которых представлены весьма богатые захоронения[670]. Имеющиеся материалы позволяют считать, что гунны оказали определенное влияние на историческое и культурное развитие Боспора, но о степени гуннского воздействия мнения исследователей расходятся диаметрально.

По заключению Ю. Г. Виноградова, эпиграфические памятники позволяют судить о стабильном существовании боспорской монархии вплоть до конца V в.[671] А. И. Айбабин уверенно утверждает, что Боспорским царством управляла прежняя династия, а археологические материалы V — начала VI в. не подтверждают точку зрения о захвате Боспора гуннами[672]. Н. Н. Болгов трактует эту проблему совсем по-другому: «Сохранив в неизменности внутренний уклад своей жизни, Боспор органически вошел в систему культуры южнорусских степей гуннского времени»[673]. В научной литературе даже осторожно ставится вопрос о гуннском «протекторате» над Боспором[674]. Пока трудно сказать, кто из участников дискуссии ближе подошел к истине, но не очень верится в то, что в это время Боспорское государство вообще было независимо от влияний, исходивших из степей.

Археологические материалы демонстрируют наличие на Боспоре погребений гуннской аристократии, которые М. М. Казанский определил как «вождеские» или «воинские»[675], однако в их составе имеются и женские комплексы. Наиболее известный памятник такого рода — «Марфовский клад», т. е. женское погребении, открытое в 1925 г. в Восточном Крыму[676]. В него входили замечательные золотые украшения, исполненные в полихромном стиле, — диадема, кулоны и колты[677]. Датировка этого комплекса у современных специалистов вызывает споры — последняя четверть IV — первая половина V в.[678], 420–445 гг.[679], конец V в. н. э.[680] Несмотря на имеющиеся расхождения, нет сомнений в том, что погребение у деревни Марфовки относится к эпохе Великого переселения народов и принадлежит культуре кочевых гуннских племен.

В высшей степени показательна диадема, украшенная гранатовыми и стеклянными вставками, которая была найдена на северном склоне горы Митридат в 1907 г. (рис. 33). Она принадлежит к числу типичных женских украшений степных кочевников гуннского времени[681].

Как это ни странно, но важная находка, относящаяся к рассматриваемому периоду, была сделана еще в конце XVIII в., т. е. на заре боспорской археологии, но долгое время она не была идентифицирована[682]. В те годы голландский военный инженер Г. Ван дер Вейде предпринял раскопки курганов под Фанагорией. В одном из них ему удалось открыть каменный склеп, состоящий из двух помещений. Скорее всего, склеп был построен в III в. до н. э., но, наряду с находками, относящимися к эллинистическому времени, из него происходит золотой браслет с головами драконов на концах, украшенный вставками гранатов и пр. (рис. 34). Его можно уверенно относить ко времени Великого переселения народов и датировать концом IV — первой половиной V в. н. э.[683] Вряд ли можно сомневаться, что в античном склепе было совершено еще одно, гуннское погребение.

По мнению М. М. Казанского, наличие гуннских вещей в Восточном Крыму и на Тамани, а также наличие «степных» обычаев в погребальной практике боспорского населения в конце IV — середине V в. связано лишь с эпизодическим присутствием гуннов на территории Боспора. Его реальное вхождение в состав «гуннской империи», как ему представляется, имело место в 440-е гг., когда Аттила подчинил гуннов-акациров[684]. Признавая допустимость такой трактовки, необходимо еще раз отметить, что наличие кочевнических погребений на территории греческих государств Северного Причерноморья служит важным указанием влияния номадов. Более того, его нельзя исключать даже в том случае, если такие погребения здесь вовсе отсутствуют. Номады могли осуществлять свой контроль над важными для них центрами, базируясь при этом на кочевья, расположенные за сотни километров от них.

Вновь возвращаясь к трудам Прокопия Кесарийского, следует привести его свидетельство из сочинения «О постройках». В нем древний историк сообщил, что Юстиниан, преемник упоминавшегося выше Юстина на византийском престоле (527–565 гг.), много сделал для укрепления городов Крыма. «Особенно он укрепил стенами Боспор (Пантикапей. — Ю. В.); с давних времен этот город стал варварским и находился под властью гуннов; император вернул его под власть римлян» (Procop. Ad Aedif. III. 7. 12). Этот, к сожалению, очень краткий пассаж Прокопия, а также другие его замечания, приведенные выше, заставляют считать, что роль гуннов в боспорской истории IV–VI вв. была весьма существенной и, разумеется, не только разрушительной.

Вряд ли можно считать, что деяния Юстиниана в Крыму вообще и на Боспоре в частности имели сколько-нибудь продолжительный стабилизирующий результат. Евразийские степи продолжали быть открытым, широким путем, по которому на запад устремлялись новые и новые кочевые народы. По заключению А. И. Айбабина, в 571 или 572 г. степи, граничащие с азиатским Боспором, были захвачены тюрками, подчинившими утигуров и аланов. По всей видимости, во время их нападения были разрушены жилые кварталы на горе Митридат[685]. Так волны Великого переселения народов постепенно захватывали остатки Боспорского государства. Теряя связь со средиземноморской цивилизацией, Боспор превращался в придаток варварских государственных или полугосударственных образований Северного Причерноморья. Гуннский эпизод стал важным звеном в цепи событий, которые вели к такому результату.