Босс для разведёнки

ЭПИЛОГ

Мы с Кнопкой ждали Кощея почти три дня.

Он уехал из-за звонка столичного филиала в день нашего с ней возвращения сразу после бурного секса у стены отеля.

Выдвинул мне строгие распоряжения о немедленном переезде сюда в пентхаус отеля, прикрепил охрану со словами «урою, если что не так» и, оставляя крепкий дурманящий поцелуй на моих губах при свидетелях, улетел в Москву.

Насчёт переезда я была не согласна, так как это казалось мне поспешным, но когда вышла из отеля, то на меня снова накинулась неугомонная пресса.

Моя теперь личная охрана блюла периметр строго, так что до меня доносились только их крики.

— Ева Леонидовна, не обращайте внимания, — это с переднего сиденья сочувственно посоветовал мне Виктор, один из парней Аренского.

— Они ведь не успокоятся? — с надеждой в голосе поинтересовалась я.

— Не в ближайшее время.

Вздыхаю, понимая, что придётся переехать к Богдану. Квартира у меня небольшая, чтобы там жить вместе с охранниками, да и безопасность в обычной панельке мнимая.

— Можно вас попросить помочь с чемоданами? И ещё у меня собака и тётя Таня.

Так непривычно перекладывать на какого-то свои проблемы, но я учусь жить по-новому.

— Конечно. Мы всё устроим, Ева Леонидовна. Не переживайте. Только указывайте, что нужно сделать.

Виктор вежлив и учтив, как и остальные парни, представленные ко мне с малышкой.

Чемоданы собрали, тётю Таню с Ричардом временно перевезли в коттедж в реки, но нам с Эвой там не позволили остаться.

— Богдан Анатольевич попросил вас, пока он отсутствует, занять его место в офисе. Сабуров, его второй зам, отошёл временно от дел.

Кирилл. Стрела печали пронзила моё сердце. Они друзья детства, а теперь … но я не дала чувству вины меня поглотить.

Я виновата. Такая вот цена у нашего с Богданом счастья. Тем более Кир умный, поэтому со временем успокоится и вернётся. Да и кажется, что не я та причина, из-за которой горит пожар в душе моего бывшего жениха.

И вот три дня я жила вдвоём с дочкой и охраной по периметру как у Христа за пазухой, но по ощущениям как три года. Без любимого.

Мне не спалось без его рук и тепла, нервы были на пределе, но я должна пройти этот путь. Ради себя, его, Эвы… нас.

Наверное, только поэтому каждое утро я улыбалась дочке, хоть и после бессонной ночи, а потом, приготовив вкусный завтрак и литр чёрного кофе, как любит Богдан, мы ехали по своим делам: я на старую и любимую работу, Эвелина в новый детский сад. И срать я хотела, что кричит общественность, пока они не могут тронуть меня на физическом уровне, а тут парни всегда на подхвате.

Богдан не звонил, написав мне ещё в первый день о том, что если услышит мой голос, то всех пошлёт на хуй и вернётся домой к нам, а ему крайне важно сейчас быть там и работать.

Ну как тут будешь на него сердиться … правильно, никак! И приходилось довольствоваться нечастой и короткой перепиской.

Одна радость — работы было не то что вагон, там даже составом сложно измерить. Я конкретно напрягла Алёну, делая её временным замом меня самой, и, закатав символические рукава, мы с ней впряглись как две лошадки, а потом нас поддержали остальные.

Никто не лез в мою личную жизнь. Возможно, большие тени парней, что постоянно маячили у меня за спиной, были тому ответом, но и тут мне действительно было всё равно. На вторые сутки волна общественного прессинга уменьшилась, и я не знаю, что-то послужило тому причиной или просто людям надоело мусолить одну и ту же тему «лихой разведёнки и её босс». На третий день неожиданно главной темой дня стал сам Аренский, который являлся безжалостной сволочью, бросившей беременную жену, которая в итоге потеряла ребёнка.

Эти заявления меня так бесили, что хотелось вырвать глаза и патлы всем девицам, которые обсасывали эту новость. Дошло до того, что меня от всех этих переживаний чуть не вырвало прямо на ноги одной журналистки, что караулила нас с Кнопкой в кустах возле её нового детского сада.

Совсем юная девушка выскочила как чёрт из табакерки перед нами, напугав нас с дочкой. Этой восходящей звезде колонки светских новостей очень повезло, что у парней из охраны нервы гораздо крепче моих и её не пристрелили на месте.

А потом явился он, как в сказке.

Усталый, с щетиной на лице и горящим взглядом из-под хмурых бровей.

Эвелина первая вылетела его встречать, ну, я и не спешила им мешать.

Чмоки, подарки, рисунки и угрозы ребёнка снова усадить его на карусели, если посмеет исчезнуть так надолго, Аренский стойко перенёс и взамен одарил чемоданом с изображением Микки Мауса, полного подарков.

— Больше не исчезну, Кноп, — клятвенно произнёс мой мужчина, положив руку на сердце.

— Правда-правда?! — удостоверилась дочь, с прищуром рассматривая преклоненного перед ней Кощея.

— Конечно, а то вы тут с мамой без меня совсем над златом исчахнете.

Богдан улыбается сразу нам обеим и поднимется с корточек, шагая ко мне навстречу. Прихватив свой новый чемодан, Кнопка уносится в гостиную, оставляя нас друг другу.

У меня сбивается дыхание и учащается пульс до состояния неадекватного, едва между нами начинает сокращаться расстояние. Хотела сделать шаг к нему, но ноги словно вросли в каменный пол просторного холла.

— Ева, ты решила сегодня продолжить ровно с того момента, как мы закончили три дня назад?! — намекая мне, что пора прекратить играть роль подставки под колонну.

Ухмыльнулся мужчина и, кажется, даже облизнулся как кот на сливки и без хозяйки.

— Ну кто-то обещал большие комиссионные, а сам свинтил в прекрасную столицу, оставляя меня на растерзание этих полоскунов нижнего белья и многотонного завала в твоём же рабочем кабинете.

Улыбка Аренского обретает хищный оскал, а широкие ладони оплетают мою талию, чтобы рывком оторвать от колонны и впечатать в своё тело.

— Ммм… у мадам Шарфик претензии? — рокочет он в районе моей шеи, не целуя, а дразня своей отросшей щетиной и горячим дыханием.

— Мадам Шарфик?! — смеюсь я над своим прозвищем. — Как мило, но насколько я помню, ты не любишь этой моей привязанности к шарфикам.

— Почему же?! — тут же возмущается мой мужчина и наконец-то оставляет жадный поцелуй возле уха, что у меня разом слабеют колени. — Я люблю их снимать, рвать, чтобы добраться до вот этой шеи.

— Извращенец, — нежно шепчу я, путаясь пальцами в густых волосах на затылке, пока притягиваю его голову ближе к себе.

Мне всё мало.

— Какой есть и теперь весь твой. Смирись, женщина, — рычит Богдан за секунду до поцелуя.

И, наверное, вернись Эвелина к нам минутой позже, я бы кончила просто от напора его языка и губ.

— Мам, а когда будет ужин? Ой!

Первым опомнился Аренский, но и он не спешил, завершая наше объятие громким чмоком в мои губы с намёком на продолжение за дверьми спальни.

— Кнопка, привыкай. Я же Кощей Бессмертный, а чтоб моё бессмертие не закончилось раньше времени, мне нужны особые силы и чары, которые, как выяснилось, есть только у твоей мамы.

Эвелина смотрит на нас по очереди с самым серьёзным взглядом, обдумывая услышанное, а мне дико смешно и дивно. Вот откуда в Аренском просыпается эта бурная фантазия и любовь к сказкам?!

— Ладно, Дан. Договорились, но маму не обижать, — сурово выносит заключение моя любимая защитница.

— Да ты что?! Чтоб мне сдохнуть! — выдаёт очередной перл мой мужчина, а у меня уж и слов нет.

Богдан шагает к своим двум чемоданам и большой термосумке, что я, по сути, только сейчас и заметила.

— Кто-то тут упоминал про ужин?! — подмигивая Эве, таинственно начинает он. — А что у меня есть в этой сумке?

— Что?! — тут же подхватывает игру дочь и мчится на помощь к своему Кощею.

— Кроме пирожных, мороженого?!

— Ааа! Круто! А что ещё?

— Ужин, который ты сейчас весь слопаешь, а иначе все пирожные перестанут быть волшебными.

— Это ещё почему?

— Ну так Фея-крёстная задумала. Она сделала все вкусняшки очень полезными, но только если их кушать после ужина.

Полный фарс, и я вижу глубокие сомнения на лице моей не по годам мудрой малышки, но она соглашается на эту сказку. Ей искренне нравится Богдан и всё, что он делает, так что Кнопка играет по правилам и до конца.

Я же в нирване. В моём теле, голове и сердце наконец-то наступил покой. Моя семья счастлива и рядом со мной, а большего мне и не надо.

Кощей самолично укладывает спать свою помощницу-фею, и спустя время я, когда в ожидании мужчины в спальне плаваю между сном и явью, слышу шум льющейся воды в ванной. Улыбаюсь и сладко нежусь в пледе.

Он рядом.

Меня снова утаскивает дремота, и второй раз просыпаюсь от сквозняка, что пробегает по моим открытым плечам. Открываю глаза и вижу Богдана, стоящего у окна. Он почему-то снова одет в брюки и рубашку, что настораживает меня.

Поднимаюсь с постели и бреду к окну. Встаю у него за спиной, утыкаясь носом между лопаток, но мне мало контакта, поэтому оплетаю и талию обеими руками, сжимая так сильно, как только могу.

Не пущу!

— Я никуда не ухожу, — успокаивает меня, поглаживая мои ладони и переплетая наши пальцы у себя на животе.

— Тогда зачем оделся? Я думала для разнообразия можно заняться сексом в постели и голыми.

Он тихо стонет, сжимая до боли мои руки.

— Ева, не будоражь раньше времени мою и так буйную до тебя фантазию и тело.

Мне нравится чувствовать эту маленькую власть над ним.

— У тебя ещё дела?

— Одно.

— Даже так! — удивлённо тяну я, оставляя поцелуй на спине прямо через тонкую ткань рубашки.

Аренский делает резкий вдох, и я повторяю поцелуй.

— Негодница, — шепчет, но не спешит развернуться и продемонстрировать свою страсть, которая заставляет биться его сердце в три раза быстрее.

— Что за дело? — понимая, что для него это что-то важное.

— Вот на столике. Я потому и оделся, решив, что делать предложение руки и сердца голым или пусть даже в полотенце не клёво.

Поворачиваю голову в указанном направлении, и рядом с нами на столе с букетом цветов в вазе действительно стоит открытая чёрная ювелирная коробочка с кольцом. Я спокойна до украшений, поэтому не могу по-настоящему оценить прелесть огранки большого чёрного камня посреди полоски золота, но уверена, что это что-то нечто и в духе Аренского — всё или ничего.

— Очень красиво, но почему чёрный цвет. Знак твоего траура? — шучу я, отворачиваясь от украшения и снова целуя спину моего мужчины.

— Ев, ну ты как всегда. Люблю я чёрный.

— Врушка, — вспоминаю его обращение ко мне, когда мы только познакомились.

Теперь я понимаю, почему он меня так звал: постоянная ложь самой себе из года в год.

— И ещё мне сказали, что это редкий камень.

Вот это ближе к правде, но меня больше интересует, как долго Аренский будет стоять одетым.

— Знаешь, Дан, лучше бы решил сделать мне предложение голым, — тяну свою волынку. — Повернись, пожалуйста.

Он отпускает мои пальцы, медленно проворачивается в моих объятиях, и я сразу же приступаю к задуманному. Ряд пуговиц на удивление легко мне поддаётся, и вот я уже с вожделением стягиваю ткань с сильных плеч, что кажется, за три дня разлуки стали ещё больше.

— Богдан, ты качался что ли всё эти дни или стероиды? — мимоходом спрашиваю его, разглаживая руками шрамы, мышцы груди, кубики пресса.

Мне достался просто офигенный экземпляр мужчины, и я хрен кому его отдам.

— Ну знаешь, выбора-то у меня не было- или дрочить в душе как подросток, зная, что тут меня ждёт моя ненасытная женщина, или три раза в день ходить в спортзал.

Прикусываю нижнюю губу, чтоб довольно не улыбаться, но Дан, как всегда, легко читает мои эмоции. Да в принципе я их и не скрываю. Не от него точно!

— Вот тебе весело, а мне было хуево работать в таком темпе.

— Ну я тут тоже, между прочим, трудилась.

— Знаю. Успешно и благотворно, но, дорогая, мы отошли от первоначальной темы.

— Предложение руки и сердца?! — он кивает. — Богдан, ты так спешишь. Тебе не кажется?

Мужчина вздыхает, и его руки, что до этого спокойно лежали на моей талии, спускаются на бёдра, неуловимо подтягивая вверх ажурный край моей сорочки.

— Придётся снова уговаривать, — бурчит он, и я не против уговоров, но чувствую, что именно сейчас надо разобраться в тёмных переулках наших непростых отношений.

— Богдан, ты не понял. Это был не отказ.

— Да?

— Да. Когда три дня назад я прилетела к тебе, то уже заранее была согласна на всё. Ты только мой, целиком и полностью — от каждого шрама на твоём теле и душе до дурной привычки повелевать всеми подряд.

— Ев, это признание в любви?!

— Богдан, сейчас получишь в глаз. Какая любовь? Ты мой раб, и на меньшее я не согласна.

Мы смотрим друг другу в глаза, и там на дне я вижу беспокойство и сомнение, но не во мне или нас.

— Я согласен, Ев, на твоё рабство, но прежде, чем мы подпишем договор и скрепим его кольцом хозяйки, хочу, чтобы ты знала, с кем имеешь дело.

Он удивил. Молча жду, когда мужчина соберётся с силами и скажет то, что его так тревожит.

— В юности, возвращаясь из ресторана, наша машина попала в чудовищную аварию.

Дан делает паузу, а я пытаюсь контролировать дрожь в теле, что вибрирует от боли в его голосе. Глажу его грудь и не отвожу взгляда — ничто меня не отвернет от него.

— Нас было пятеро в машине, — надтреснутым голосом продолжает он, и я вцепляюсь пальцами в кожу груди, предчувствуя самое дурное. — Мои родители, я с сестрой и Оксана — жена Тихомирова, моего бывшего тестя. Выжил, как ты понимаешь, только я. Отец был за рулём и не справился с управлением на гололёде, нас вынесло на встречку под фуру. Дальше ничего не помню. Я был в коме три месяца, а когда очнулся, то моя семья была похоронена Тихомировым, а мне остались чувство вины за отца, признанного виновным в аварии, небольшой кондитерский бизнес матери — большой любительницы сладкого и браслет моей сестры.

— Чёрный, — и, интуитивно нащупав его запястье с теми самыми бусинами, которые уже давно приметила, погладила тёплое дерево, отдавая дань памяти частичке его сердца, что ушла вместе с сестрой.

— Младшая?

— Да. Она дружила с Сабуровым, тогда он ещё был тоже Тихомировым. Они были ровесники с Киром, вместе учились, гуляли с пелёнок и с благословения матерей-подружек собирались пожениться, когда вырастут. Это после аварии и смерти Ярины мы сплотились с ним, а после появления Роксаны в их семье он взял девичью фамилии матери в знак неповиновения перед выбором отца и отделился от него. Мы с ним вместе тосковали по ней лучезарной.

Боль. Километры боли выплывали из него, пытаясь задушить, утопить нас обоих, но я была начеку.

— Ты не виноват, что жив. Дан, ты был богом дан для меня и моей дочери. Богдан.

Он, вроде бы, улыбается, но его губы дрожат, словно он силится что-то промолвить, но не может.

— А ты, Ева, мне. Возродить меня заново, — наконец-то шепчет он, от чего у меня щемит невыносимо глаза.

Слёзы рвут меня на части — за него, за себя и всё то, что выпало на наши плечи, пока мы путались в темноте в поисках друг друга.

— Сейчас пойду притащу яблоко первородного греха, — шепчу ему, глотая слёзы, не давая им испортить весь момент.

— Не суетись, Ев. Я уже давно подсел на тебя и твои грешки, — и крепко обнимает, утыкаясь носом в моё плечо. — Мой грех.

Мне нравится его открытость и слабость, которая только ещё больше подчеркивает силу моего любимого.

— Женитьба на Роксане — это дань за потери Тихомировых? — тихо спрашиваю я, понимая, как узорно переплелись судьбы всех нас.

— Да, — грустно вздыхает и выпрямляется. — Там своя история, потом расскажу.

Киваю, чувствуя, что мы оба вымотаны эмоциями от непростого разговора и желанием поскорее забыться друг в друге.

— Значит, согласна? — подхватывая коробочку со столика и тут же извлекая из неё кольцо, спрашивает Аренский.

— Ты не успокоишься? — тихо смеясь, спрашиваю этого упрямца.

— Неа. Хочу знак своего рабства на твоём теле.

— Можешь покусать меня, — тут же выкручиваюсь я.

— Обязательно. Сразу, как только ответишь, и покусаю, и полижу, и до оргазма многократного доведу.

— Хорошо, Богдан. Ты меня буквально вынудил, — игриво недовольствую я, протягивая вперёд правую руку. — Да, я согласна стать твоей женой.

— Слава богу! Дождался!

И я. Его. Любимого босса моего счастья!