Брак как произведение искусства

Предисловие Юлии Кристевой

Намекая на «Убийство как одно из изящных искусств» Томаса де Квинси (1827–1854), название нашей книги «Брак как искусство» также отсылает к «О литературе, рассматриваемой как тавромахия» Мишеля Лейриса (1945–1946). Но какое отношение имеет брак к преступлению, корриде и литературе, скажете вы? На первый взгляд — почти никакого. Будем ли мы иронизировать над институтом брака, который с древнейших времен был призван обезопасить для людей сексуальность, или эстетизировать жизнь вдвоем? Или узаконивать условности?

Не совсем так. Скорее, попытаемся рассказать все о страсти, откровенно и бесстрашно, не искажая прошлого и не приукрашивая настоящего, без сенсационных откровений о любовных наваждениях и эротических фантазиях, которыми отныне изобилуют мемуары-«селфи». А также обойдемся без напыщенности и готического трэша, таящего в себе немую боль.

Однако, если страсть не избавляет ни от тревоги, ни от агрессивности, ей не чужды ни острая плотность (тавромахия), ни сладострастие стремления к смерти (убийство, самоубийство). Может ли брак стать местом этой алхимии? Ответ: да, но при определенных условиях.

Насколько велики были шансы, что Юлия (родившаяся в 1941 году в болгарском городе Сливене) и Филипп (родившийся в 1936 году во французском городе Бордо), в романах которого описываются несоизмеримые сингулярности, встретятся в Париже в 1966 году? Что они будут любить друг друга до, во время и после майских событий 1968 года? Что они поженятся в 1967 году? Невелики. Вероятность этого события составила бы ничтожно малое число…

И тем не менее «эта штука» существует. Этот брак действительно был заключен в мэрии; он длится и по сей день, безусловный и живой, потому что всегда подчинялся лишь собственному закону: беспрестанная подстройка, любовная и осознанная, питаемая двумя взаимными и беспрекословными свободами.

Она: пережившая больше испытаний, с замкнутым характером и византийским происхождением, чужеземка, сбежавшая от коммунистического режима, которой Фрейд не дает утонуть в водоворотах глобализованных веры и знания. Он: в большей степени хитрец и экстраверт, уроженец департамента Жиронда, житель Венеции, любимец женщин, анархист, тайный проводник божественной жизни в безупречность французского языка, запечатлеваемую им в литературе и политике.

Остановимся на этом: впереди — не шокирующие факты о жизни и творчестве двух главных персонажей, но исследование двух путей, которые сходятся, расходятся и дополняют друг друга, очерчивая пространство, конкретное, бесценное место, коим является ИХ брак. Непрестанно принимаемый, сооружаемый, разрушаемый, восстанавливаемый с того момента, как они ощутили необходимость в СОВМЕСТНОЙ ЖИЗНИ. Живое, словно организм, место, где целые пласты в каждом из супругов одновременно исчезают — убитые или покончившие с собой во имя свободы одного из них, и оживают в непредсказуемых, поразительных, стыдливых проявлениях в ходе непрекращающегося повторения.

Вы приблизитесь к этому месту посредством бесед. Слова, размышления, вопросы, мнения и смех являются элементами, присущими супругам, неотделимыми от личности каждого из них. Они напоминают об этом сосуществовании — сначала вдвоем, затем втроем, с сыном Давидом, рождение которого расширило уязвимое пространство брака.

По правде говоря, брак имеет лишь один возможный смысл — сингулярный. Ни романтическая иллюзия быстротечной «любви с первого взгляда», рискующая погибнуть в сжатии вне времени и мира; ни совершенство «симбиотической» пары, члены которой проявляют во всем единодушие, здесь неуместны. Нет, брак двух сингулярностей опирается не столько на закон, который лежит в его основе, сколько на глубокую убежденность, которую не поколеблют ни радости, ни горести, коим нет числа, — убежденность в том, что «это то место, где нужно быть»[1].

Слово «брак» стало для нас обоих — с течением времени — реальностью, которая нас воссоздает «в моменты, когда время останавливается, как милость и невидимая угроза, как субстанция, которая питает и окружает каждую вещь, не смешиваясь с ней». Она не устраняет боль от отказов, жертв, убийств, кратких возрождений в нем и вне его; она не отрицает наши животные рефлексы, жестокость и безумные порывы, поражения, болезни и лечение или неминуемую смерть. В ней и с ней эти треволнения сменяются высшей связью — единственно возможной по причине своей ясности, — которая заставляет меня быть там, где я должен быть.

На каком языке? На языках, которые были нам даны для того, чтобы учиться, приручать, модулировать. Чтобы превратить наше согласное несогласие в нечто гораздо большее, чем защищенность — в фундамент, на котором строят долгосрочные отношения существующие вместе порознь два человека, не являющиеся жертвами войны и мира полов, но старающиеся мыслить их, каждый — всем своим телом, невероятно, правда? Чтобы жить, давать жизнь и делать менее тягостным осознание ее конца, не позволяя «умереть двум полам поодиночке» (как того опасались и то предсказывали Вилье де Лиль-Адан и Марсель Пруст).

На последующих страницах нашли свое отражение сегодняшние переживания, связанные с браком. Без иллюзий относительно невероятного слияния двух тел в одно и предложения «разнообразия» в качестве отличного решения для спасения идиллической, неудавшейся «совместной жизни». Вас просто и честолюбиво приглашают рассмотреть опыт брака как один из видов искусства.