Буймир (Буймир - 3) - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Константин Гордиенко Алексеевич (ч. 2)

Женщинам, что шли впереди, не всем удалось уберечься от расправы. Хведь Мачула, бешеного нрава полицай, приволок к старосте Меланку Кострицу, в годах уже женщину, припрятавшую мешочек с зерном.

- Это что? - грозно налетел на нее Селивон. - Ты знаешь, как немцы наказывают за кражу?

Женщина оцепенела от страха; зная, что судьба ее целиком в руках старосты, смиренно просит не наказывать ее, у нее дети...

- Заработать некому, дочку угнали в неметчину...

Девчата тоже заступились за вдову, просят пана старосту пожалеть, подумать о голодных детях... Надеялись тронуть этим старосту. Все ж таки не без сердца он.

- Помощница матери - дочка - в неметчине.

Селивон ответил, всему селу в науку:

- Хлеба захотелось? Да ради этого хлеба немецкая кровь лилась. Нет вам ни грамма! А если голодны - ешьте полову!

Несомненно, слова эти, вырвавшиеся из глубины души, не останутся в безвестности, разлетятся по всей округе, дойдут до коменданта, ефрейтор Курт передаст гестапо, а там уж обратят на Селивона внимание.

Ошеломили людей эти слова старосты, постичь невозможно, откуда у человека столько ненависти.

Нечего было и голову ломать. Селивон сам дал ответ:

- Вы меня двадцать лет мучили! Кровь из меня по капле выпускали! Двадцать лет я ждал этого часа! При советской власти я никого пальцем не тронул, даже под пьяную руку... А теперь...

Сильный взмах нагайки - и Меланка Кострица забилась на земле...

Весть о новом наборе молодежи в Германию растревожила девчат. Молотили цвелый хлеб на току, а мысли и взгляды тянулись к Текле. Так уж повелось, что в трудный час обращались к ней за советом. Не потому ли, что невзгоды горой валились на ее худенькие плечи, а она устояла, не ныла, не жаловалась никому, наоборот, подбадривала подруг, хотя самой ей грозила смертельная опасность. Верховодом была... В эти беспросветные осенние дни опереться на кого-то хотелось, кто бы не дал угаснуть надежде.

В обеденную пору, когда люди сбились вокруг молотилки, чтобы немного отдохнуть, перекусить, а поблизости не оказалось немецких надзирателей, Текля сказала подругам:

- Гитлеровцы хотят, чтобы даровая сила на них работала, а немецкое население чтобы воевало против нас...

- Потому посулами всякими и заманивают молодежь... - ввернула Галя Черноморец.

Текля предостерегает девчат:

- Плакатами-то заманивают, и продажные газеты тоже усердствуют, небылицы расписывают, а берут силой... Попробуй не подчиниться...

Тут стали думать сообща - что можно предпринять, на какие хитрости пуститься, чтобы избежать набора...

Когда начали угонять людей в Германию, буймирские девчата неузнаваемы стали: ходили нечесаные, неумытые, в грязном рванье, лишь бы не обратить на себя внимание какого-нибудь гитлеровца. На животы подушки навязывали... Надевали старые материнские юбки, драные кофты, натягивали изношенные до дыр, стоптанные сапоги и, вымазав сажей лицо, низко надвигали черные платки.

В таком виде ходили по воду к колодцу.

Теплое время Галя Черноморец в терновнике отсиделась. Дерюгу накинет на плечи, в бурьяне притаится, передремлет ночь - полынь, осот да лебеда как лес стоят. Пока уснет, все звезды пересчитает, все думы передумает. Горько девушке, песню бы тоскливую затянула, да нельзя. "Звезда моя вечерняя, взойди над водою..." С песней-то, может, и отлегло бы немножко от сердца. И она мысленно поет ее, а из головы Сень не выходит. Прогрохочет ночью машина, в дрожь бросает девушку: уж не за нею ли?

Под осень на чердаке в полове ночевала. Тихон с полицаями ходил по дворам, девчат искал, тыкал железными вилами в полову, проткнул Гале ногу, она даже не ойкнула, затаила дыхание - надо же такую выдержку иметь.

Санька на улице трещит без умолку, напевает, девчат приманивает. Немцы с полицаями устроили облаву, девчат ловят. Санька в заговоре с ефрейтором Куртом: "Я тебе этой ночью девчат наведу", - заводит песню на всю улицу, выговаривает:

...Козак до дiвчини щовечера йде...

Никто не отзывается. Глухо на селе. Девчата уже раскусили Санькины уловки. Было время - песни разливались по селу как море, а теперь онемели девчата, в бурьяне прячутся.

Санька подговаривает девчат, хлопцев: приходите в воскресенье в кино, танцы будут, немецкая музыка будет играть, весело будет. Галя с Теклей вовремя узнали про ее затею, предостерегли: не ходите, тут западней пахнет, немцы хотят девчат с ребятами изловить... Не столько развлечься хочет молодежь, сколько посмотреть на гулянье. Подруги своевременно предупредили неосторожных.

Теперь немцы церковью приманивают молодежь.

Когда начали угонять девчат в Германию, Тихон перехватил Галю у колодца и давай запугивать:

- Будешь со мной жить, от Германии освобожу... Иначе несдобровать тебе, знатного отца дочь, активистка. Не помилуют. Я тебе и усадьбу выделю, и полдесятины прирежу, и от побоев освобожу...

- Ищи себе кого поглупей...

Разозлился, полоснул нагайкой дивчину - да я целую низку нанижу таких, как ты!

Тихон знает, как поступить. Обманул девушку, - мать предостерегает сына, - посыплются у нее дети, что путами опутают... "Прощевай, милая!" Добру молодцу быль не в укор...

Санька забирает у девчат золотые перстни, наряды, серьги - от угона в Германию выручает. Кто не угодил ненасытной старостиной дочке - стоит только шепнуть Тихону, - мигом шкуру спустит с непокорной. Боится полицай Саньку, знает ведь, что она с ефрейтором Куртом хороводится, а от ефрейтора зависит судьба Тихона. Мало того, Санька работает на гестапо: выведывает, вынюхивает, потом передает своему ефрейтору.

Жалийка обратилась к Селивону, чтобы дочь Оксану от неметчины спас.

- А у тебя есть чем дочь выкупить?

- Смилуйтесь, не отсылайте, одна она у меня.

- А мне двадцать надобно.

- Может, у кого двое, трое есть...

- Ты меня не учи, где брать.

Золотой крест старосте отдала, чтоб дочку не забирал. Поможет ли?

В хате пахло травами: убитая горем, враз постаревшая, Меланка Кострица, как малого ребенка, купала свою дочь в корыте. Причитала над истерзанным телом, ноги целовала, омывала слезами:

- Это ж ты умирать пришла...

Весть о том, что Меланкина Харитина бежала из Германии, вмиг облетела Буймир. Соседи через плетни, тайком, чтобы не узнал староста, передавали новость от хаты к хате.

Текля навестила невольницу. Иссохшая, без кровинки в лице, лежала она в белой полотняной рубашке. Крохотная рука в расшитом рукаве бессильно покоилась на рядне, беглянка помутнелыми, запавшими глазами водила вокруг... Без слов ясно было, как нелегко ей пришлось. Текля со слезами гладила холодную руку, слушала горестную повесть, всем сердцем сочувствуя несчастной, а сама глаз не могла отвести от тонкой шеи, от поседевшей косы, поредевших волос.

- Почему ты такая измученная? - допытывалась она у подруги.

- В колодках ходила, лебеду ела... Издевательств натерпелась. Вместо хлеба желудевыми галетами кормили нас - черствые, зеленые, цвелые, просто скрипят... Да еще буковых опилок подмешают, твердое дерево, зубами не перемелешь. Невыходившийся, невыбродивший, хлеб - как глина, к ножу липнет, расползается, будто только из печи. С голоду намучаешься, съешь еще того хуже, изжога изводит. Девчата капустный лист на огородах собирали, грызли, кто присоленный, кому и отварить малость удавалось. Как ни измываются над нами, а люди и на одном бурьяне живут.

В хате прибрано, стол накрыт белой скатертью, окна завешены: Меланка Кострица ради торжественного случая привела в порядок хату - из немецкой неволи дочь вырвалась. Едва стемнело, задворками, огородами, осторожно озираясь, потянулись к Меланке Кострице девчата. Каждой не терпится узнать, с какими вестями прибыла подруга. Поздоровавшись, садились на лавку, примолкшие, понурые - без слов видно... У каждой перед глазами судьба, которая, может, и ей суждена. Кто не помнит прежней, сильной, веселой Харитины? На прополке ли, на гулянке, коли песней зальется, любую за пояс заткнет.

- Взяла в руки кусок хлеба, задрожала вся, вот как изголодалась в неволе... - сказала Меланка Кострица.

- Почему же ты не давала знать о себе? - допытывались девчата.

- Я же писала, - если мать жива, пусть передаст луку, свеколки...

Да, видно, письма перехватывали, не доходили они до матери.

Пришли еще соседи. Лампа чадила, забивая ароматный запах ромашки, в хате рекой лились девичьи жалобы:

- Обкрадывают нас - везите, выходит, пшеницу, а сами ешьте опилки...

Харитина обернулась лицом к гостям и, не узнав никого, виновато сказала:

- Никудышная я стала... Туман застилает глаза... Все будто черным сукном застилает... Не знаю, куда деть ноги, ломит, сводит...

Мать кинулась к дочери, заботливо укутывает тонкие, как палочки, ноги, сквозь слезы приговаривает:

- Это ты умирать пришла... Я тебе на ночь керосином ноги натру...

Харитина слабо улыбнулась:

- Пусть умру, зато на родной земле...

Горько знать, что родная земля стала подневольной, все же девушка верит, что не удержаться врагу... Белые бороды, прославленные в свое время воины, успокаивают людей, упорно твердят, что Красная Армия непобедима.

Запавшую грудь разрывал кашель. Харитина изнеможенно застонала, захрипела, подушка окрасилась кровью. Обессиленно сказала:

- Подкованными конями нас топтали... Я призывала девчат одуматься, неужели мы станем для братьев своих делать колючую проволоку? Забастовали мы... Попадали на землю... Лежим... Гитлеровцы секут нас нагайками... Потом лошадьми давай топтать... Семь человек насмерть затоптали. Кому проломили грудную клетку, раздробили ребра.

Хата в немой печали слушала суровую повесть непокоренной девичьей воли.

Когда на следующий день ефрейтор Курт с полицаями пришел за девушкой (дошла весть о ней до гестапо, Санька рассказала) - Харитина лежала на лавке мертвая.

- А что Текля делает?

- Коросту...

Непривычные для слуха буймирцев разговоры велись теперь у колодца, на базаре, в церкви, по хатам - всюду, где только встречались люди.

Очень обрадовалась Галя Черноморец Мавре - мало того, что пришла проведать, еще и тыквы печеной принесла. А Мавра все извинялась перед больной: если б не подкарауливали, чаще бы навещала. И так уж украдкой, огородами, через терн продиралась, чтобы полицаи не заметили.

Галя спросила, что делает подруга Текля.

- Принесли повестку на комиссию, коросту себе делает.

Покой потеряла, готовится в дорогу.

Тихон рыскал верхом на лошади по деревне, выгонял девчат. Грозно приказал Текле явиться на комиссию.

- Машинами теперь тебя не будут возить, как прежде, - бросил он глумливо.

"Малый ребенок у нее... С ребенком не возьмут", - говорю полицаю. А он мне в ответ: "Немцы детей расстреливают, а ты думаешь, не возьмут".

Поразительную осведомленность проявил полицай.

- Сам Гитлер дал на то разрешение.

Кстати, полицай ни на йоту не погрешил против истины. С ефрейтором Куртом знается, видно, от него кое-что выведал... Известно, разве полицай признается, что он у ефрейтора на побегушках.

Уж не сам ли полицай решил отправить на комиссию Теклю, чтобы не маячила перед глазами.

"Берите корову, только дочку не трогайте", - говорю. "Корову мы и без того возьмем". - "А как же ребенок?" - "Партизаны присмотрят".

Мавра на все готова, лишь бы враги оставили в покое, совсем голову потеряла. Всего уж не рассказывала дочери, как изгалялся Тихон, - с партизанами, мол, нагуляла ребенка!

- Старосте, подстаросте, полицаям просто хочется завладеть нашими хатами, - высказывает свои подозрения Мавра, - так ли, этак ли, а выкурят нас из села, не в Германию, так в землю загонят...

- А мы не дадимся, - со слабой усмешкой сказала Галя Черноморец, чтобы рассеять страх, который нагнала на нее Мавра, да и самое Мавру отвлечь от мрачных мыслей.

Под надзором полиции жили семьи активистов. От старосты строгий приказ был, на собрании зачитывал, чтобы женщины не смели по хатам друг к другу ходить. Тайные разговоры, наверно, между собой ведут, начальников позорят, клевещут на них, агитацию разводят против немецкой власти. Может, советуются, как помочь партизанам? Почем знать. И по соседям чтобы не шатались, не собирались в хатах без дела. И соседи чтобы не вступали в разговоры с семьями активистов, избегали, обходили стороной! Не знались! И в колодцах воду брать чтобы не позволяли! Селивон в ярость вошел, стращал: если где толпа соберется, чтобы не смели выходить на улицу семьи активистов, не растабарывали! Полицаям приказал строго следить за этим, и если заметят где нарушение порядка - карайте, я за то в ответе! Так люди додумались, носили воду на свой двор, а потом, через плетень, переливали в соседские ведра.

Бояться стали оккупанты, как бы люди не сговорились промеж себя. На работах есть надзиратели, надсмотрщики, там не очень-то поговоришь, а дома кто уследит, подслушает?

Под вечер навестил Галю садовник Арсентий. Вошел, и сразу повеселела хата, пахнуло болотным духом, принес свежую рыбину, жирного линя, велел сварить борщ. Напустился на девушку, что по сию пору лежит больная. Чего скулишь? Интеллигенция! Принес полыни, целый веник, - на, ешь! Всю хворь как рукой снимет! Я всю медицину прошел!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Несмотря на все предостережения и угрозы, Галя, как только поднялась на ноги, решила навестить подругу, хотя это и небезопасно. Узнают полицаи, что на ноги стала, - мигом заявятся по ее душу.

Текля только что вернулась из Лебедина, страшная, измученная, губы синие.

- Со Страшного суда пришла дочь, - сказала Мавра.

Когда-то здоровые, румяные подруги исхудали, кожа желтая, не могли без жалости смотреть друг на друга.

- А если бы забрали? - спросила Галя.

- Дорогой сбежала бы, - решительно ответила Текля.

Чаю накурилась, напилась отвару из махорки перед тем, как пошла на комиссию. Сердце бьется, голова кругом идет, нутро горит, изжога мучает, тошнит, сердце колет, глаза опухли, куда ни глянет, все желтое вокруг. Да разве одна Текля калечила себя? Как начали в Германию девчат угонять, чего только не делали они над собой! Другие матери задаривали старост да полицаев, откупались, а комсомольцев Селивон не помилует! Семьями активистов решил Германию строить. Текля расчесала до крови руки, плечи чесноком натерла, густо высыпали прыщи на теле, больную не возьмут, на месяц уж обязательно оставят, а нам каждый день дорог, может, что выяснится. Соленую воду пила, распухли ноги, что колоды. Ядовитый лютик к ногам прикладывала, ноги горят, гноятся, сапога не обуешь. В другое время мигом бы вылечила, через золу перегнала бы воду, попарила ноги, щелок вытягивает гной, затягивает раны. Либо марганцу развела, враз бы вылечилась...

Галя тоже рассказала чудовищную вещь: на кладбище паслась чесоточная лошадь, так девчата и хлопцы, узнав про беду, про новый набор молодежи в Германию, потными руками терлись об струпья и тоже заражались чесоткой. Галя лежала больная, избежала набора. Прошлый раз натерлась крапивой, по телу пошли волдыри, они лопались, тем и спаслась.

- Возьми у меня лютик, - предлагает Текля, - помогает...

Когда уходила на комиссию, все пальчики девочке перецеловала. Склонилась над колыбелькой - мать еле оторвала. Взяла сумку с сухарями, печеную тыкву, бутылочку масла. Сыпанула в глаза мелкой соли, из глаз слезы ручьем полились, ничего не видит вокруг.

Доктор успокаивал:

- Это ты наплакалась, ветром надуло, не близкая дорога...

Посмотрел, что ноги гниют, показал немецкому лекарю.

- Давно это у тебя? - спрашивает.

- Давно, - говорю, - туберкулез кожи доктора признали.

Послушал сердце, велел через месяц снова явиться. Нечаянно коснулся рукой плеча - передернуло всю...

- Куда деваться, где искать спасения? - в отчаянии повторяла Галя.

- В лесу, - решительно сказала Текля, видно, давно эта мысль назрела.

Хоть бы скорее из лесных чащоб пришла весточка, подруги знали бы тогда, что им делать, не стали бы сидеть дома, коптить небо, терпеть издевательства да ждать бесславной гибели.

Где они, милые, дорогие Марко и Сень, помнят ли еще о своих верных подругах?

Над головой нависло серое небо, студеные ветры гуляют на просторе, сметают березовую листву, глаз притягивают сочные зеленые всходы, лесные сполохи осени. Грозные взрывы сотрясают воздух, мощный гул волнами разносится далеко окрест. Истомленные, обросшие лица темнеют. Трое брели навстречу людскому потоку, день и ночь валом валившему на восток. Чавкает грязь под ногами, ревет скотина, глухо урчат тракторы, вязнут по ступицу телеги. На телегах матери с детьми, домашний скарб. Заляпанные грязью пастухи гонят гурты коров. Старики и дети, платки и бороды, молчаливые, изнемогшие, придерживаются обочин. У каждого в руках узелок.

Трое идут навстречу людскому потоку, приближаются к селу.

- Не уведи Перфил коней, не месили бы теперь грязь, - угрюмо буркнул Марко.

- Нет худа без добра, - заметил Мусий Завирюха, - пустит слух, что мы подались на Волгу.

- Передохнём здесь, - кивает Павлюк на хату в стороне от дороги, на пригорке.

Мусий Завирюха пристально всматривался в раскинувшиеся перед ними окрестности - леса да овраги, - что-то обдумывал. Невысокий, коренастый Марко шел следом.

Двери в хате распахнуты настежь, посередине сеней круглая яма, куча свежей глины. Друзья поняли, что пришли не вовремя, однако хозяйка, пожилая, седая женщина, повела путников в просторную хату, усадила за стол - теперь не разберешь, когда кстати, когда нет. Поставила крынку простокваши, миску огурцов, помидоров. Хлеба и сала у путников своего хватало.

Над селом нависла угроза фашистской неволи, и хозяйка с молодухой хлопотали возле ямы. Обложили толстым слоем пакли, поставили туда кадку, насыпали зерном - не заплесневеет, не вздуется, не отсыреет. Накрыли досками, засыпали землей. Марко хотел было помочь, да женщины сказали обойдутся без посторонней помощи. Не мешает и домашние пожитки припрятать - верхнюю одежду, обувь поновее. Враг на все зарится. Вдалеке гремели пушки, в хате тревожно звенели стекла.

Скоро прибыли еще постояльцы - молодая женщина с изможденным лицом и с нею две девочки и мальчик, почти ровесники. Через плечо у женщины висела сумка с мукой, крест-накрест другая - с одеждой. У детей тоже были узелки. За семьей бежала коза, она осталась за порогом и теперь тыкалась головою в дверь.

- Беда с этой козой, - словно оправдываясь, сказала женщина, красноармейцы по дороге взяли нас на машину, так коза принялась так жалобно кричать, что дети с плачем вылезли из машины, жаль стало бросать ее. А с козою кто возьмет? И без козы плохо. Дорогой подоим, сварим галушечек, так и перебиваемся...

При этих словах хозяйка втянула в хату козу, дала капустного листа; завидев детей, коза мигом освоилась с новой обстановкой, повеселели и дети.

Мусий Завирюха пригласил семью к столу, нарезал хлеба, сала, хозяйка поставила миску слив и яблок. Изголодавшиеся дети несмело присели к столу. Мусий Завирюха вложил каждому в руку по куску хлеба и сала. Хрустели огурцы на зубах. Коза потянулась мордой к столу, и мальчик, опасливо озираясь, дал ей корочку хлеба. Будь это свой хлеб, заработанный, он бы ни минуты не колебался. Белоголовый мальчуган и чернявенькие девчонки заинтересовали Павлюка. На какое-то время изба превратилась в детский сад. Озабоченности на лице как не бывало, взгляды прояснились. Смуглая, приятной наружности женщина не столько ела сама, сколько старалась накормить детей.

- Все ваши? - нечаянно вырвалось у Павлюка.

- Мои, - чуть замявшись, ответила мать, и губы ее дрогнули в слабой улыбке.

Павлюк больше не расспрашивал, хотя и почувствовал - женщина что-то недоговаривает.

Наевшись досыта, дети примостились на полу. Павлюк, сняв с них ботинки, попросил у хозяйки теплой воды - промочили ноги ребята.

Незаметно надвинулись сумерки, глухо позвякивали стекла от взрывов, дети, устав за день, спали крепким сном, а взрослые слушали невеселую повесть женщины.

...На Житомирском шоссе народу - хоть пруд пруди, сбились в кучу сутолока, паника... Кто станет под бомбами убирать с дороги искалеченных лошадей, разбитые телеги с домашним скарбом, покореженные тракторы, образовался затор. Бомбы падали на беззащитных людей, на мирные хаты, куда ни глянь - горят села. Люди сквозь смерть рвались на восток, не останавливаясь ни днем ни ночью, - боялись, как бы не накрыла гитлеровская орда. С обожженным ребенком на руках бежала мать, с перебитыми ногами лежали на дороге женщины, старики, изувеченные, растоптанные дети, стояла девушка без рук, кровь ручьем сбегала на дорогу...

Учительница Галина Петровна с двумя девочками свернула с шоссе, кинулась напрямик полем, перелеском. Кормилица коза не отставала от них ни на шаг. Кто обзавелся телегой или тачкой, - имущества прихватил побольше, зато связал себе руки.

Расположились лагерем в редколесье, в ложбинке, на некотором расстоянии от шоссе. Занимался малиновый рассвет. Клокотало варево в котелках. Костры раскладывали из сушняка, бездымные. Заморенные, истомленные люди, хоть и проголодались, нехотя хлебали горячую жижу, кормили детей.

Белоголовый мальчуган отбился от семьи, потерял мать, бросившуюся в лесок с сестричкой. Бродил среди чужих людей, смотрел голодными глазами, как дети располагались вокруг мисок. Закутался с головой в свою одежонку, прилег под кустом, укрылся от людских глаз со своей тягостной думой.

Смуглая, худенькая учительница скупыми словами передавала эту печальную историю, но тем сильнее брала она Марка за душу. В трудную минуту, когда смерть витает над головой, не каждый заметит голодного и беспомощного, разглядит горечь и отчаяние в детских глазах. Мальчуган сам ведь не осмеливается обратиться к людям за помощью, у них своего горя хватает.

Марко ушел в свои мысли. Сколько их нынче, таких вот отощавших, натерпевшихся страха детей. Он ясно представляет себе, как теплая рука коснулась мальчугана, что накрылся с головой, только чтобы скрыть от посторонних глаз детскую свою обиду да и самому не видеть, как дети мотают ложками.

Ласковая женщина разбудила мальчика, подвела к чугунку, за которым сидели две чернявенькие девочки, которые охотно отдали белобрысому своему соседу тепло своего сердца и ложку в придачу. Мальчик несмело начал вытаскивать из чугунка галушки, а на ресницах дрожали слезы. Вся эта сцена четко и ясно встала перед Марком - и взгляд, и выражение, и движение руки, - будто он сам там присутствовал.

Мальчугану впервые пришлось познать горький жизненный опыт.

Случайно встретились в деревенской хате, судьба сроднила их. Хозяева легли спать, света не зажигали, а печальный женский голос льется и льется во мраке ночи.

Привязался мальчик к своей новой матери, пригревшей его. Как ни трудно приходилось, а бросать на произвол судьбы беспомощного мальчонку совесть не позволит. Решила Галина Петровна принять его в свою семью. Где двое своих, там и третьему будет место. Да и девочки - Галя семи лет, Аленка восьми - привязались к Сашку. Еще бы, такая новость - мальчик объявился в доме. И уже Сашко стал как родной, только козу пусть не кормит, потому что коза наша. А Сашко чей? Разве не наш? - поправляла мать семилетнюю дочку. Так добрели до Харьковщины, где учительница и застряла в сельской школе. Работала у молотилки, присматривала за коровами, белила школу, возила торф, и эта будничная работа давала столько радости и удовлетворения, что вовек бы, кажется, ее не оставила, если бы не подступившая вплотную беда... В темноте кивнула на окна, как раз в эту минуту они жалобно зазвенели. У Марка защемило сердце. Женщина примолкла, видно озабоченная мыслью, где искать спасения. Такая с виду хрупкая, а душой стойкая, не растерялась, не пропала с тремя детьми. Марко интересуется, есть ли у них родные.

Есть, да никто не решился бросить родное гнездо. Муж, политрук на Западном фронте, одобрил ее решение, когда узнал, что она подобрала потерявшегося ребенка, написал письмо мальчику, чтобы хорошо учился, а добьем фашистов, тогда и родню найдем. Просил девочек не обижать Сашка, жить дружно.

Мальчик оказался послушный, картошки с детьми начистит, нарвет травы, приберет в доме, пока мать придет с работы. То, бывало, девочки скучали, а со скуки ссорились, теперь с Сашком им веселее - игры, затеи разные выучил их песням про Чапаева и партизан, и уже нет того, что Сашко не наш. А детские мечты, забавы устремлены в одну сторону - Галя мечтает стать пилотом, разить врага, как гордый сокол Супрун. Сашко непременно будет танкистом, а самая маленькая - Аленка, насмотревшаяся страхов, хочет стать доктором...

Учительница примолкла, и друзья, хоть и не видно было в темноте, почувствовали, как по ее исхудавшему лицу пробежала мягкая и вместе с тем горькая усмешка. Друзья не сомневаются, что Сашко в заботливых руках, что дети - вся радость, вся утеха этой хрупкой женщины. В отчаянии тянется к детям, словно чайка крыльями, прикрывает их от всякой напасти. И Марко почуял, как эта, вроде бы будничная и в то же время волнующая, встреча закаляет волю, вливает в человека новые силы. Суровая пора поставила народ перед испытанием духовных сил, и Марко, в который уже раз, проникается твердой верой, что мы непобедимы.

Женщина прикорнула рядом с детьми, друзья тоже вздремнули на лавке, не заметили, как ночь прошла. Под утро окна в хате зазвенели еще звонче, видно, враг наседает. Друзья успели сродниться с молодым семейством, прощальным взглядом окинули детей, спавших глубоким, безмятежным сном, простились с учительницей, - кто знает, доведется ли встретиться после победы? Нате вот харчей на дорогу. Поклонились гостеприимной хозяйке, давшей им приют.

Опять сечет колючий ветер, гонит листья, отливающие всеми красками осени. Молчаливые, хмурые бредут они трое навстречу огненным сполохам и громам.

Селивон очень мягко обошелся с Теклей, не ругал, не кричал, напротив, вразумлял молодицу:

- Знаешь, в какое время мы живем? Из какой ты семьи? Отец твой погнал скот для Красной Армии. Всякое может с тобой случиться... Либо в Германию загонят, либо здесь повесят... Вот мне нужно двадцать девчат набрать. Где я их возьму? А тебе так ли, эдак ли не миновать беды. Никто добрым словом не вспомянет... Так ты обменяй свою корову. Я тебе телочку дам. Все равно ведь заберут. Не все ли тебе равно? Я породистый скот завести хочу. У тебя корова племенная, удойная...

- А я чем ребенка кормить буду? - строго спрашивает Мавра старосту.

Текля, которая все еще не могла оправиться, гадливо отмахнулась от старосты - отстаньте вы!

Не пожелала по-доброму договориться, только пуще разозлила Селивона, он грозился разнести, разметать усадьбу, а Теклю сгноить в гестапо, на барабан иссушить...

Нет, староста слов на ветер не бросает, семья очень скоро получила возможность в том убедиться.

Селивон с полицаями устроил контрольный удой и наложил на каждый двор по девятьсот литров молока в год! Пошла после того слава, что сам гебитскомиссар отметил его вниманием. У соседей по шестьсот, семьсот литров, а Буймир все села перещеголял. Сама Санька, - уж она ли не прославленная доярка! - проводила контрольный удой. И очень тем кичилась она-де тоже не сидит без дела, помогает немецкому командованию, услужила коменданту, можно не сомневаться, что до Шумахера дойдет, Курт даст знать...

Меланка Кострица у колодца жаловалась: я корову корми, а гитлеровцы молоко будут пить! Чтоб вы смолы напились!

Да разве ж она одна? Все село роптало, только потихоньку от полицаев.

Вышел приказ от коменданта отобрать у активисток коров. У старосты, известное дело, все активисты на учете, не приходится голову ломать. Кому лучше знать, как не ему? Всяк дрожит за свою судьбу - откуда знать, на кого староста покажет.

Селивон высматривает по дворам, у кого получше корова. Зашел к бабке Капитолине - где твои сыны, а? Открывай-ка хлев! - хотел страху напустить, да увидел, что корова непородистая, ушел со двора.

Тихон, тот чувствует себя полновластным хозяином на чужом дворе, шагает прямиком к хлеву, накидывает корове веревку на рога, не смотрит, что все домочадцы высыпали на порог, онемевшие, перепуганные, рта раскрыть не смеют. Что они могут поделать? Попробуй возрази. Длинный, как жердь, Панько Смык выводит из хлева корову, та послушно идет за полицаем. Тихон мало ему, что разоряет людей, еще и на смех поднимает Теклю:

- Знаешь, какого ты роду-племени? Активистка! Веди корову! Хватит партизанам молочком лакомиться!

Ни мать, ни дочь словом не обмолвились, не противились, не просили, не плакали, только с презрением посматривали на полицаев. Это еще больше разозлило Тихона, и он решил сбить спесь с активисток. Не привык он тихо и мирно уходить со двора. Озирался вокруг, ища глазами, что бы такое выкинуть. Хороший погреб выложил Мусий Завирюха! Тихон вмиг сообразил, что к чему. Замечательная мысль пришла ему в голову. Схватив бутылку с керосином, стоявшую в сенях у порога, метнулся в каменный погреб, облил все квашенье - капусту, огурцы, помидоры - пусть теперь наслаждаются! Довольный собой, выскочил на освещенный солнцем двор, глянул победителем на сумрачных женщин. На что уж Панько Смык мастер на всякие штуки, и то бы не додумался! Панько Смык в восторге от своего атамана.

Полицаи навеселе, покрикивают на женщин, тащат со всех концов села коров.

Матери выбегали на дорогу, смотрели вслед, плакали - оторвали от детей кормилицу...

Под присмотром ефрейтора Курта полицаи согнали коров на выгон, - тут сбилось целое стадо, все как на подбор, бока лоснятся... Пиликала гармоника. Курт при всех нахваливал Тихона: "Карош, карош полицай!" - даже по плечу хлопнул. Тихон так и таял от высокой ласки - он все задания привык выполнять быстро и весело.

Полицаи гнали стадо на станцию, где стояли занаряженные для скота вагоны с надписью: "Подарок немецким женщинам от украинского народа".

Желтобрехливые плакаты зазывали молодежь в Германию, расписывали, какая там роскошная, беспечная жизнь их ждет.

...Разряженная, намалеванная девица с гитарой прогуливается в саду, рядом молодецкого вида парень растягивает гармонь, лица сияют довольством и счастьем - не жизнь, а масленица на Западе!

В школе в райцентре стояли крик и плач. Девчата с опухшими глазами взывали, сами не зная к кому, - да куда же вы нас берете, куда нас везете? Разлучаете с родной матерью. Две девушки, рослые, плотные, обхватили друг друга за плечи, заливаются слезами. Да так крепко обхватили, что немцы-полицаи с трудом растащили их за косы. Еще в сердцах хорошенько крутанули вокруг себя. Девчата, не столько от страха, сколько от обиды, заголосили.

Матери на дворе тоже плачут, тужат, от окна к окну мечутся - понизу окна забиты досками, - заглядывают в щели, не в силах ничего предпринять в ответ на отчаянные вопли: ой, матинко, спасите нас, вызволите!

По этому случаю в просторном классе собрались гитлеровские начальники. Обеспокоенный Шумахер совещался с лейтенантом полиции Шульцем. Уж не растерялись ли они?

Как вывести на люди эту неистово вопящую ораву? Пожива для большевистской пропаганды - гонят в неволю! Пойдут толки - гонят на каторгу в Германию! Что, безусловно, подрывает авторитет рейха. Не говоря уже о пересудах среди населения. Хотя на это, правда, мало кто обращает внимание. Или дойдет до генерал-комиссара, тоже добра не жди. Впрочем, подобную картину можно наблюдать не только у нас.

Городской голова Гаранджа с начальником полиции Шпанько из небольшой школьной канцелярии через распахнутые двери украдкой следили за сотрудниками комендатуры, оживленно что-то обсуждающими. Что с того, что полицай-начальник с городским головой здесь вроде бы главные. Нет, они нисколько не обманывались и не чувствовали себя на равной ноге с немецкими начальниками. Покорно ждали приказа. Когда Шумахер спросил, есть ли у них на примете человек, который смог бы угомонить ошалелых девчат, Гаранджа, не долго думая, указал на Селивона, топтавшегося в коридоре. Надо сказать, большинство девчат было набрано в подвластном Селивону Буймире. Дебелый Шпанько целиком присоединился к мнению городского головы.

Опять без Селивона дело не обходится. Похоже, в большое доверие вошел. По задворкам он теперь не ходит. Никому другому, именно ему поручили унять девушек. Знают, на кого можно положиться.

Пригодилась Селивону старинная чумарка* из тонкого синего сукна. Подпоясанный зеленым поясом, староста в ней сразу бросался в глаза, внушительная фигура.

_______________

* Ч у м а р к а - мужская верхняя одежда в талию со сборками сзади.

Селивон обратился к заплаканной толпе девчат с напутственным словом, соблазнял благами, которые ждут их, всякими выгодами, - мол, каждый шаг ими усыпан там, только некому пользоваться.

- Люди добрые! - надрывался староста, перекрывая шум толпы. - Здесь много слез и материнской скорби... Знайте, вы едете в страну богатую, высококультурную...

- После собак помои есть? - выкрикивали девчата, обыденными словами нарушали высокий строй мыслей старосты.

Селивон все же сумел привлечь внимание девчат, стихли вопли, крики, и уже начальники одобрительно кивали ему головами. Подогретый их благосклонностью, Селивон вразумлял девчат, чтобы не с плачем, а с песнями собирались в дорогу.

- Выбьетесь в люди, посмотрите, как другие живут...

- Чтоб по тебе попы пели! - долетали сквозь шум не совсем почтительные, к тому же недоступные для немецкого уха выкрики.

Девчата с недоверием и презрением принимают наставления старосты, видно, набрались партизанского духу.

Словно ветром сдуло девичий плач. Заплаканные глаза метали искры.

- На чужой сторонушке - кланяйся воронушке! - долетали крики.

Шумахер сколько ни прислушивался - ничего не мог понять. Будто и украинский язык, а ничего не разберешь. Зато в языке взглядов и жестов разобрался...

Про Селивона и говорить нечего - чего только он не наслушался! И "желто-блакитным гадом" его называли, и всякие другие неподобающие слова сыпались на его голову, из-за шума и гама трудно разобрать толком, кто сказал и что сказал... Правда, он не очень-то прислушивался, но все же уши не заложишь. Оно и лучше, что угонят молодежь в Германию, кто их знает, всякое может статься, - как волки, все в лес смотрят... А обрабатывать землю кто будет? Ум за разум заходит у Селивона. Начитались газет, наслушались агитаторов... Всякая неотесанная девка лезла учиться на агронома, на пахоте вертела мужиками, как хотела. Ну да прошло их время. Новый порядок наступил. На чужой стороне научат. А пока Селивон должен отбывать свою службу.

- ...Одна деревенская дивчина письмо прислала, - хитро повернул староста, чтобы привлечь внимание.

Люди насторожились: что же она пишет?

Староста начал медленно, словно нехотя:

- Пишет: и воды не пью - только молоко!

Ой боже, что за вздор староста несет, кому голову затуманивает?

Ничему не верят, попробуй тут докажи, какие выгоды ждут девчат, где они спят и что едят, - в палатах ночуют девчата наши...

- В хлевах...

Не сладишь никак с ними, во всем наперекор идут.

Начальники стоят поодаль, прислушиваются, приглядываются. Они, слов нет, не могут не отметить стараний Селивона. Но о девчатах у них складывается не очень приятное впечатление - своевольны, упрямы, строптивы.

Когда одна худощавая дивчина завопила в самое лицо старосте, что на каторжную работу их гонят, Селивон не стерпел.

- Ты что хочешь, чтобы тебе немцы копали землю да били камень? А наши люди на что? - брякнул Селивон и сам не мог понять, угодил или нет Шумахеру, потому что поднялся возмущенный крик. Сознательно или не отдавая себе в том отчета, староста повторил приказ Гитлера.

Чтобы унять девчат, Селивон с победным видом сообщил еще одну новость: некоторые девчата понакупили себе в Германии полные сундуки нарядов, повыходили замуж...

- С сырою землею повенчались! - куда и девался плаксивый тон, гнев слышался в девичьих голосах.

Шумахер и на этот раз не мог добраться до смысла, о чем идет речь? Словно и обычные слова, никакой политики, а невозможно понять, что к чему...

Высохли слезы, лица горят, глаза мечут стрелы ненависти. Неужели не известно, как живется невольницам в Германии? В колодках да в мешковине ходят, желудевый хлеб едят! Печальная судьба Харитины у всех перед глазами.

Девчата и не подозревали, что эти выкрики их были, собственно, ответом на указание Геринга, чтобы обувь для рабочей силы была, как правило, деревянная и чтобы людей не баловали немецкими харчами.

Селивон из кожи вон лез, расхваливал подневольную жизнь в Германии, вовсю старался угодить коменданту, услужить гестапо. Городской голова Гаранджа, начальник полиции Шпанько, в свою очередь, нет-нет да подкидывали от себя словечко.

Что старосте проклятья? Выслужиться больше жизни хочется. Нелегкая ему выпала доля. Партизан остерегайся, немцев бойся. Угодить немецкой власти надо, ведь отруб даром не нарежут. Задобрить начальников надо. Призрачное видение стоит перед глазами Селивона - хутор посреди поля! Кругом приволье, река Псел, лес, выпасы - Селивон и бог! Батраки косят зернистую пшеницу - славен род Деришкуров! А там, гляди, немцы гетмана посадят, тогда люди опять будут работать на Селивона за кусок макухи. Его ли учить, как надо жить? Может, Селивон заслужит "почетного гражданина Германии", тогда уж ему ничто не страшно.

Староста стоял как бы в забытьи, не заметил, что начальники теряют терпение, убедились - Селивон бессилен утихомирить разбушевавшуюся толпу. Шумахер подал знак, загремели трубы, заглушили людские вопли. Селивон пришел в себя, радужное видение исчезло как сон.

Чтобы девчата, чего доброго, не разбежались, школу охранял отряд пеших полицаев и конных немцев. Когда загремели трубы и колонна двинулась на станцию, а обезумевшие от горя матери бросились к дочерям, охрана выставила заслон. Полицаи в живот, в грудь тычут прикладами - назад! Немцы секут нагайками - цурюк! Матери, всхлипывая, причитая, бегут за колонной, надеясь на случай, чтобы сунуть дочери узелок. Когда отправляли девчат, полицаи, по приказу Шпанько, поснимали с них пояса, позабирали иголки, зачем?

...Матери взывают к белому свету, к праведному солнцу... От родной земли, что пока подневольная, задумал враг оторвать дочек. Пушки грохочут под Москвой, к нашему сердцу враг подбирается. Сыночки наши дорогие, голубчики наши милые! Все наши думы материнские устремлены к вам в этот тяжкий час, витают над вами как благословение... Хоть и не слышите вы нашего голоса, да матери верят, - долетит до вас наше слово, придаст вам силы и мужества... Сегодня гонят наших дочерей в неволю, но может ли враг сладить с людьми, когда в каждом сердце бьется ненависть и дух сопротивления!..

На станции под парами стоял поезд, двери товарных вагонов гостеприимно раскрыты, у каждых дверей немецкий часовой и два полицая. Девчат загоняли в вагоны, куда они с трудом влезали, так как не было ступенек. Где додумались поставить ящик, там толчеи не было.

Гремели трубы...

Из вагонов летели комья навоза.

Поодаль теснилась огромная толпа...

Матери наготовили узелков с едой, с теплыми вещами - чтобы не голодали, не мерзли девчата в дороге, - так не допускают...

В медном звоне тонули крики, надрывные вопли, девчата прямо руками выгребали из теплушек навоз, - вагоны подали из-под скота.

Воздух разрезал пронзительный свист паровоза, заглушив громкие марши оркестра и плач матерей...

Разряженная Санька, пышная, румяная, со сладостной усмешкой смотрела вслед поезду.

- А чтоб тебя бомба разорвала!

Санька и раньше с девчатами не церемонилась, а война обогатила ее словарь, и она теперь на новый лад кляла своих недругов. На Теклю напустилась. А что та могла поделать? Обидно сознавать свою беспомощность... Да кто нынче не беспомощен? Санька теперь над всеми девчатами верх взяла.

- Хоть на колодец не ходи...

Текля поставила ведра на лавку и стала рассказывать матери, как дочка старосты сулила сжить ее со свету. Грозилась всех девчат в бараний рог согнуть. Встретила Теклю на улице:

- Я вас всех в порошок сотру!

Думала, с ней кто-то станет связываться, потешить свою душеньку хотела. Девчата берут воду - и ни словечка в ответ. Кто не знает этой немецкой потаскухи?

На крик выбежала из хаты распалившаяся Соломия, начала девчат на все лады честить да Селивона нахваливать.

- Мой мужик еще при большевиках хлеб поджигал да скот травил! Зато теперь староста над всеми старостами! Верный слуга у немцев. Было время, не замечал никто, теперь каждая поганая курица кланяется: спасите, дядечка, от неметчины...

Вот когда правду сказала Соломия, хотя все и без того знали, кто собирался породистое стадо извести, колхоз развалить.

Когда начали угонять девчат в Германию, Соломия то кожухи, то мед и масло, то рядна домой стала тащить: мол, из неволи девчат вызволяю. На базар матери хоть не ходи - одним велит достирать, тем - хату побелить или выбрать из воды коноплю - самой-то неохота руки студить, иным велит шинковать капусту. Матерям как не угодить старостихе - мол, подойдет время, дочку выручит. Бес с ним, с кожухом, лишь бы дочка осталась дома.

Жалийка сама набивалась старостихе:

- Может, вам поделать чего надо, Соломия?

Селивон тоже ничем не брезгует, все берет - кожухи, платки, сапоги, кожу, сукна, швейные машины, золотые перстни, патефоны, велосипеды, зеркала, никель, кресла, приволок пианино - всё выкуп за тех девчат, что освобождал от Германии. А разве Родион Ржа, который заправляет теперь общественной усадьбой, или колхозом, мало нахапал добра? Или полицай Тихон - мало он нажился на людском горе?

Селивон весь двор завалил досками, лесом, красит новую крышу, штукатурит стены, ставит забор, амбар, в полном порядке держит усадьбу, как и положено хорошему хозяину! Соломия по своей женской линии тоже не отстает, благо сила даровая. Достаток сам плывет в хату, того и гляди стены треснут, так добром набита. Кому война, а кому корова дойна. Люди старосте пашут, сеют. Санька отъелась на даровых хлебах, немцам первая советчица.

Текля у колодца попрекала девчат, зачем спину гнули на Саньку-бездельницу, и этим вогнала в страх Мавру, - еще беды накличет на свою голову, долго ли старостихину дочку разозлить. Лучше с ней по-хорошему, смотришь, и защитит от угона в неметчину. Ведь она с гестаповцами водится.

- Нас не защитит, - насмешливо отвечала Текля.

Мавра уговаривала дочь, чтобы не шла наперекор начальникам. С вороньем живешь - по-вороньему и каркай. Притворись тихой да послушной... Угождай, покоряйся... Помалкивай. Сама знаешь, где твой отец.

- Скоро и я там буду, - дерзко заявила дочь.

- Узнают, нам несдобровать. Долго ли до беды? Вон и курица петухом запела.

Как ни горько было, Текля не могла сдержать улыбки.

Уж что верно, то верно, тут без беды не обойтись - немцу в борщ попадет... В шутку обратила опасения матери. Никак мать не может избавиться от старых привычек - верить в сны, в приметы. А того не понимает, что Текля у всех на виду! И чтоб она старосте покорилась? Перед оккупантами унизилась? Когда у каждого на сердце накипело? Нет, не станет Текля прикидываться покорной овечкой.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Соломия выговаривала мужу - староста он или нет? Почему Теклю к рукам не приберет? Докуда она будет новый порядок хаять? Не признавать новый строй? Оговаривать всех? Сеять враждебные слухи среди сельчан - немец, мол, недолговечен здесь. Что тогда с нами будет? - вразумляла Соломия мужа, старалась страху нагнать, - ведь нам несдобровать, если вернутся красные. Староста первый в ответе. Почему Текле не заткнут глотку? Активистка! Медалистка! Она всегда на нас шипела. Чем ты был плох для людей? Разве ты смотрел, кто брал, кто крал? Давно хотела тебя со свету сжить. И теперь позорит. Над Санькой в глаза смеется. Немецкой потаскухой обзывает. Вот и сегодня у колодца при всем честном народе срамила. Высмеивала, что даровой силой пользуемся.

Селивон громко чавкал за столом, перемалывая сильными челюстями жилы, молча слушал женины попреки, внешне сохраняя спокойствие, лишь мясистое лицо все больше наливалось кровью, видно, крепкого характера человек...

- Староста ты или тюфяк?

Селивон не стерпел тяжкой обиды, грохнул миской так, что разлетелась на черепки, - дадут ему, наконец, спокойно ложку борща съесть? Обзывать так мужа! Самого Селивона! Над старостами старосту... Он столькими людьми управляет, одного духу его боятся. Взгляда. Голоса. В волостном присутствии столько требуют от него - хоть разорвись... И в собственном дому покоя нет. Селивон не стерпит попреков.

- Не твоего бабьего ума дело! - рявкнул он на жену. - Этак всех тут придется перевешать, кто же в поле будет работать? В Германию стараешься побольше девчат отправить - уж это ли не каторга? - отличиться хочется перед Шумахером. Так что же я, по-твоему, с одними стариками в поле должен управляться? Тут еще на всех хвороба напала, как колоды лежат. Не управились с работами в поле - опять я перед Шумахером в ответе. К коменданту затаскают, не обрадуешься, - угроз всяких не оберешься, с грязью тебя смешают, наизмываются... А тут жена пристает, в печенки въелась. Найдем управу на Теклю. Чего ты хлопочешь? Гестапа знает, что делает. Надо узнать, не связана ли она с партизанами. Не думай, не помилуют. Разве забудет кто обиды, которые Мусий Завирюха нанес самостоятельным хозяевам? Как он вместе с Павлюком пустил по миру богатый род Деришкуров. Нет, семья Мусия Завирюхи в наших руках, никуда не денется. Яблоко от яблоньки недалеко откатилось... Найдем управу и на Теклю, активистку-медалистку.

Старостиха немного успокоилась после этих слов. Дождаться не могла, когда наконец эта Текля на виселице будет качаться, чего тянуть, докуда она будет позорить нас?

Каждый прожитый Теклей день терзает Санькину душу. Она вся дрожала от злости, слыша о Текле, и вне себя завизжала:

- Хочу, чтобы Текля на морозе босыми ногами месила глину!

Чуть только созреет пшеница, мышь стебелек наклонит, отгрызет колос, сложит кучкой колосок к колоску, землей закидает - заготовляет корм на зиму. Голодные харьковчане с узелком за плечами бредут по осенним, раскисшим дорогам, холодные ветры насквозь продувают плохонькую одежонку, секут дожди; обессилев, понуро стоят посреди поля, под открытым небом, беспомощные, обреченные... Слоняются по окрестным селам, выменивают вещи на горсть зерна. Иные бродят по стерне, разгребают окоченевшими пальцами кучки земли, пока снегом не замело, выкапывают мышиные захоронки. Кому первому пришло это на ум, трудно сказать, голод научит. Рвали стручки акации, зерна перетирали на муку, мешали с мукой из липовых листьев, которая вяжет, пекли лепешки. Хорошо, если был рыбий жир, а если не было, сковороду натирали парафином. Ну а если попадались каштаны, так это уже роскошь...

В Буймир забрели две молодички, в грязи по пояс, усталые, переминались с ноги на ногу, не зная, куда бы ткнуться с убогим скарбом своим, в какие двери постучаться, в какую душу. На ту пору Перфил подвернулся, окинул опытным глазом прохожих - что с таких возьмешь? - и хмуро потащился дальше, не ответив на приветствие, нагнал страху на молодичек, боязливо покосившихся на его красный затылок... Пусть спасибо скажут, что не поволок к старосте. Правда, указание было не давать посторонним людям приюта - пока только мужчинам.

В те дни столько горя ветры гнали по дорогам, что кое-кто просто отворачивался от печального зрелища. О смерти говорили как о самой обыденной вещи - мертвецы, что шпалы, валялись на дорогах. Да и то сказать, у каждого над головой висела угроза. Гитлеровцы вешали харьковчан на балконах, на деревьях и все же не могли сломить дух непокорства, объявший город. Весть о том разлетелась далеко вокруг, да ведь и в селах было не менее тревожно.

Текля, встретив измученных молодичек, повела их к себе в хату, нагрела чугун воды, и путницы, улыбаясь сквозь слезы, смывали усталость с разбитых ног...

Мавра, боясь коснуться душевной раны - по себе знает, как это больно, - ни о чем не расспрашивала женщин, лишь заменила истлевшие рубашки их своими, хорошо, что дочка запаслась. Молодички нерешительно натягивали их, не зная, чем отдарить хозяев.

Льняное полотно приятно освежало, худенькие руки несмело тянулись к миске, спирало дыхание от горячей картошки, душистый запах подсолнечного масла дурманил голову. До глубины души трогало радушие хозяев, теплота, с которой их приняли. Со слезами на глазах взяли по куску свежего хлеба, и Мавра, которой хотелось сказать - последний хлеб едим, вовремя спохватилась... Жаль было смотреть на молодичек - глаза ввалились, на лице выпирали острые скулы, жилы на тонкой шее вздулись, губы потрескались...

От старосты строгий приказ был - не пускать в дом прохожих людей, не оставлять на ночь; если обнаружат в доме чужого - могут расстрелять всю семью. Староста, конечно, не сам придумал это - приказ комендатуры. Каждое нарушение приказа рассматривалось как саботаж, грозило расстрелом. Люди привыкли к этому и ничего не говорили пришлым, зачем зря их пугать. Путницы тоже свыклись с обстановкой - запрещено было ходить в села за продуктами, за это отвечали головой. Отчаянный народ пошел - мол, что с голоду умирать, что от фашистской пули.

Понемногу завязалась беседа, и прохожие молодички поведали хозяевам:

- Народные мстители взорвали немецкий штаб, гестаповцы за это все балконы превратили в виселицы. Казнили мирных жителей.

- На живых пленных гитлеровцы учат своих солдат орудовать штыком...

Звереет враг оттого, что не в его силах подавить сопротивление, ненависть голодных людей, ненависть без конца и края.

Мавра спрашивала, чем кормят население.

На изможденных лицах сквозь слезы пробилась горькая усмешка.

Ответила низкорослая, худощавая - правда, обе они были худенькие Мария:

- Главным образом свеклой, картошка теперь роскошь, о хлебе и говорить нечего...

- Как же дети?

- Немцы даже из детского дома забрали все продукты, обрекли детей на голодную смерть.

- Из больниц тоже...

- Дети набрали в парке каштанов, теперь пекут и едят...

Конечно, люди могли и не знать того, что поведение оккупантов никак не шло вразрез с приказами гитлеровского командования, в частности фельдмаршала Рейхенау: "Снабжение питанием местных жителей и военнопленных является ненужной гуманностью".

Дикий произвол и голод выгнали подруг из Харькова, - да где лучше-то?

На улице любой гестаповец мог взвалить вам на плечи свою ношу, заставить старуху стянуть с него сапоги...

Две подруги-библиотекарши, Мария и Анна, такие хилые, но выносливые, работали на складе, что находился на улице Красина.

Учителя, врачи, инженеры с ног падали, а ворочали тяжелые ящики, таскали на себе всякую кладь - военное снаряжение.

Хозяева вызывали доверие; подруги отдохнули, освоились и теперь охотно рассказывали о своем харьковском житье-бытье.

На складе они были под началом обер-инспектора Мюллера, немолодого уже, сухопарого и долговязого немца. Распоряжения он отдавал скрипучим голосом, очень напоминая этим дергача.

При упоминании о дергаче на истомленных лицах женщин впервые за весь вечер промелькнула спасительная усмешка, которая поддерживала людей в горе, помогала сохранять душевное равновесие, остроту мысли.

Этот обер-инспектор каждое утро, пощупав кур, сыпал им корму и с довольным видом запирал сарайчик. И все шло, надо сказать, довольно гладко.

Однажды в обеденную пору Мюллер в ярости выскочил из сарайчика и набросился с бранью на женщин, которые понять не могли, что вывело из себя начальника. Мюллер неистовствовал, брызгал слюной, обзывал "украинских фрау" последними словами. А людям невдомек, какое событие могло так разъярить начальника, что он потерял всякую власть над собой.

Оказалось, из сарайчика исчезли "яйки", и Мюллеру померещилось, что это дело не миновало женских рук. Он приказал наказать злодеев - лишить их обеда, просяной похлебки.

Подруг это не очень опечалило: раз в день похлебаешь того пойла разве силы прибавится? Некоторые говорили, что в похлебке семена веников. Всяк на свой лад утешал себя.

В те дни в каждом доме хватало своих бед, но мать с дочерью не могли не откликнуться на чужое горе, они слушали рассказчиц с болью в сердце.

Подруги смирились с карой обер-инспектора, хотя одной просяной похлебкой держались на этом свете. Бескровные лица харьковчанок светились умом и твердой волей.

Когда настала обеденная пора, женщины собрались в кружок, сели на ящики. Как дыхание весны, забилась, понеслась вдаль песня... Подруги думали о своем, как бы взывали к защитникам, - и в сердцах пробуждалась надежда, пробивался просвет в черной мгле.

Из подвала выполз Мюллер, ошеломленный уставился на них: голодные женщины поют! Свет перевернулся! Будто и не было сурового наказания! Нет, он их проучит... Живо успокоит!

Он приказывает из подвалов носить тяжелые ящики на пятый этаж. Покрикивает на слабосильных:

- Шнеллер!

Над городом опускается вечер. Женщины просят инспектора отпустить их домой, дорога дальняя, ходить по улицам разрешается только до сумерек, не то патрули могут подстрелить. Инспектор понимает: молчаливое сопротивление сломлено наконец, однако остается неумолим - пойдут, когда он разрешит.

Уже стемнело, когда подруги бежали по Сумской улице к дому. К запоздавшим женщинам приставали солдаты, наперебой зазывали на ночь:

- Ком шляфен...

Подруги испуганно жались одна к другой, отмалчивались.

Солдаты обещали за ласку щедрые подарки, сначала брот (хлеб), а когда подруги прибавляли шагу, - буттер (масло), если же и это не помогало марки.

Упорнее других преследовал подруг мешковатый солдат, никак не понимавший, почему страх и голод не сломили этих женщин. Похотливо ощупывая их взглядом с ног до головы, он настойчиво убеждал, что Фриц гут любит, Фриц ездит в Богодухов за продуктами и по этому случаю надеется на их сговорчивость. Он даже может на машине отвезти за солью - с тачкой далеко не уйдешь, а из поезда турнуть могут.

Когда же и тут женщины промолчали, только чаще застучали каблуками, солдат грубо выругался.

Так, сквозь строй надругательств и унижений, проходил день за днем в Харькове. Чтобы не погибнуть с голоду, и отправились подруги в село...

Усталых женщин валил сон, Текля не стала посвящать их в здешние порядки, - что зря пугать людей, ставших ей такими родными? В горестном молчании она стелила постель.

Строго наказав караульным, двум старикам, чтобы стерегли как зеницу ока сельскую управу, - как бы кто часом не повыколол глаза фюрерам, Селивон отправился в поход. Разве не его обязанность знать, что творится под каждой крышей? Все подчинено ему - мысли и желания, сон и веселье... Больше всех дрожат, заслышав имя Селивона, семьи активистов.

Не то ночь, не то страх накрыл село. А глухая ночь - приволье для молодецких затей. Буйная кровь в Тихоне так и кипит. Тихон властвует над деревенскими закутками, оврагами, над зарослями, что тянутся по-над Пслом. Под его рукой отряд полиции. Все подвластно ему, просится, молится. Девушки просят: выручи от неметчины! Тихон принимается "выручать". Хочет карает, хочет - милует. С самим Куртом запанибрата, Куртом отмеченный, всегда рад услужить ефрейтору, девушек на выбор берут... На страже нового порядка поставлены, не жалея жизни служат рейху, лишь бы своим усердием снискать внимание гестапо и зондерфюрера... Ведь недаром за убитого немца расстреливают сто крестьян! Голова полицая, правда, идет дешевле, расстреливают всего десятерых...

В доме все спали крепким сном. Зеленоватый луч осветил земляной пол, побежал по хате. Раздался громкий стук в дверь. Услышав властный голос старосты, Мавра кинулась в сени. В ту пору люди не раздевались, даже обуви не снимали. Текля засветила лампу. Грузная фигура старосты загородила дверь. За старостой ввалились Тихон с винтовкой и ефрейтор Курт с автоматом. Лоснились сытые лица. Хату обдало водочным перегаром. Стояли у порога, супя брови, в грозном молчании, словно выжидали, не то раздумывали, устрашающе водили по хате глазами. Все вокруг запугано, падает ниц перед ними, все покоряется им - день и ночь, - люди не имеют права усмехнуться без их разрешения! Убедившись, что ему не грозит никакой опасности, ефрейтор Курт выступил вперед. Кружило голову ощущение безграничной своей власти... Брезгливо водил по углам глазами - над шестом развешены валенки...

Мать с дочерью приникли друг к другу, Мавра встревоженно смотрела на начальников, - уж, верно, не с добром пришли. Те молчали.

Селивон шагнул к Текле, обдал водочным перегаром, испытующе поводил глазами по ее бескровному лицу. "Гм, да", - протянул загадочно. Усмехнулся, подмигнул, кивнув в ее сторону, - полюбуйтесь, дескать, на эту зловредную бабу. Уставилась, как на диво какое, на начальников, и не сморгнет, будто ей дела нет, что в их руках жизнь человеческая!

Было время, гремела на всю округу, Москва и та ее пригрела, газеты прославляли, радио жужжало - потешался над Теклей староста. Одним взмахом руки перевернула тогда Селивонову судьбу! А Селивон и в огне не горит, и в воде не тонет...

Староста, как и положено человеку государственному, не стал больше канитель разводить.

- Пришла бумага из гестапы, - объявил он Текле, - чтобы снять с тебя автобиографию...

Подметив, что это ничуть не подействовало на Теклю, Селивон вышел из себя:

- Земля гудит, а ты что? Помогаешь Красной Армии? Партизанишь?

Тихону не терпится доказать, что и он не безголосый в этом доме. Он тоже накинулся на молодицу:

- Допрежь активисткой была!

Селивон:

- Советскую власть защищала!

Тихон:

- Депутаткой была, на конференции ездила!

Селивон:

- Зерно давала на Красную Армию. Скот угоняла.

Тихон:

- Агитировала против немецкого командования!

Ефрейтор Курт имел случай убедиться в достойном поведении старосты и полицая, - наверняка ничего не забудет, коменданту передаст, на примете у начальства будут. Из кожи вон лезут староста с полицаем, чтобы выслужиться перед ефрейтором, дружно напали на зловредную бабу.

- Ты на легистрацию ходила? - задает вопрос Селивон.

И Тихон туда же:

- С партизанами гуляла? В лес ходила?

- За валежником дочка в овраг ходила, топить хату нечем... заступилась Мавра за дочь; та упрямо отмалчивалась, лишь с презрением поглядывала на полицая.

- Партизанам еду носила? А может, спала с партизанами? Или отправляла кого? Куда? - не унимался Тихон.

Текля как воды в рот набрала. Что даром слова тратить...

Тут Селивон внушительно заявил, что без разрешения полиции Текля шагу не имеет права ступить из хаты. Ни в лес, ни на луг, ни на реку.

- Если же пойдешь за валежником - будешь иметь связь с партизанами! пригрозил Тихон.

- Так, значит, на Псле и постирать рядна нельзя? - задала вопрос Мавра.

- Нельзя! - твердо сказал Селивон и обратился к Текле: - На работу не ходила?

- У нее руки от тачки покорежило, - поспешила прийти на выручку Мавра.

- Молчи! Не тебя спрашивают! - прикрикнул Селивон. - Чересчур говорлива. Волю взяла! Будто и не перед начальником стоит. Да ты знаешь, какого ты роду? Чья ты жена? Какой у тебя муж?

- Ага, партизан! - угрожающе подал голос ефрейтор Курт, шагнул к Мавре, обвел помутневшими глазами, приказал обыскать хату.

Поняв, что дело оборачивается из рук вон плохо, Мавра решила, что без хитрости тут не обойтись. Не столько за свою судьбу дрожала, как боялась за дочь. Не натворила бы беды, уж больно непокорлива. Мавра стала отпираться: слыхом не слыхала, где Мусий Завирюха... А что подался в эвакуацию, это все село подтвердит... Сам пан староста видел. Попал ли он в окружение или в дороге погиб, того не знает.

- Кто хотел, тот назад вернулся, еще и с лошадьми! - отрезал Селивон, имея в виду Перфила. - Никто, к примеру, не скажет, что наш конюх неблагонадежный человек.

Перфил пустил слух, что был окружен немцами, едва вырвался. Табун лошадей с собой привел. Селивон горой стоял за конюха - смерть грозила человеку... Другие проклинали.

Ефрейтор Курт, как попугай, кричал в лицо Мавре - партизан! А что еще мог он сказать?

Мавра стала уверять старосту и особенно ефрейтора, каким богомольным человеком был Мусий Завирюха, смирным да тихим...

- Не разводи агитацию! - сурово оборвал говорливую бабу Селивон.

- Он даже в церкви пел... Басом. Ирмосы выводил... Пускай вон пан староста вам, пане офицер, скажет, - словно не слышала окрика Мавра.

С горя и не так осмелеешь. Напрасно Текля пыталась остановить мать, чтобы не говорила чего не следует, отец испокон веку был атеистом, - Мавра ничего слушать не хотела - пусть вон люди подтвердят...

И Селивон сказал. Оборвал болтливую бабу. Развякалась тут.

- Заморочить голову мне хочешь? Или мы не знаем твоего роду? Какой же он богомольный, твой Мусий Завирюха? Смолоду, может, и пел на клиросе, зато потом председателем комбеда был, хозяев разорял, а теперь в лесах партизанит!

Выходит, Мавра сама накликала на себя беду.

Убедившись, что староста не в силах укоротить язык старухе, ефрейтор движением руки приказывает: перевернуть все в доме!

Старосту в жар бросило.

- Открой сундук! - велит он Текле.

- В Москву ездила? Золотой медаль дадено тебе? - напомнил Тихон.

Хищно водил глазами по углам, подсвечивал себе фонарем - всякий хлам, картошка, свекла... Будто совсем мирная хата, а на деле?

Тихона учить не надо, ничто не укроется от его глаз, даже под землей найдет, мигом заметит, где земляной пол потрескался или запал, где что припрятано, в стене замазано или закопано под припечком. Что лежит в навозе или на дне колодца, что засунуто под стреху.

Однако, как ни старался Тихон, все перерыл, из сундука все женские тряпки повыкидал (теплая одежда, юбки, кофты - все поношенное, новое где-то укрыто) - ничего запрещенного не нашел.

- Где твой медаль? - заорал на Теклю. - Я всю хату разнесу, а найду!

- Давно сбыли, нужда заставила, на продукты выменяли, - уверяла Мавра полицая, - чего ты привязался?

Еще больше насторожила Тихона. Он завертелся туда-сюда по хате... Вдруг его осенило. Бросился к люльке. Отчаянный крик вырвался у Текли.

- Не смей! - кинулась она к полицаю.

Селивон преградил ей дорогу. Ефрейтор с любопытством следил за происходящим. Тихон почуял, что напал на след. Разбудил ребенка, выдернул из-под головы подушку, вспорол. По хате разлетелись перья. Тихон расплылся в самодовольной улыбке. Ну уж и поиздевался, потешил душеньку... Перед изумленными глазами ефрейтора и старосты заблестела золотая медаль. У Текли слезы залили глаза - как она дорожила ею! На Сельскохозяйственной выставке в Москве наградили.

- Знаешь, что может быть за укрытие золота? - сказал староста и сделал выразительный жест - петля.

Полицай услужливо подал медаль ефрейтору. Староста убедился, - ну и чертов пройдоха этот Тихон, сквозь стены видит! Под землей найдет!

Ефрейтор бережно протирал медаль пухлыми пальцами, взвешивал на ладони. Для полиции прямая улика. Однако он еще подумает, золото и ему пригодится.

Женщины стояли как вкопанные. Что теперь будет? Тихон скалил зубы, он знает, чем можно Теклю в самое сердце поразить.

Хотя полицаи и нагнали страху на женщин, все же так просто повернуться и уйти из хаты не годится. Видно, та, молодая, не из пугливых, упряма. И собой недурна. Ефрейтор плотоядно улыбнулся, нагайка обвила худенький стан, будто огнем опалила, но молодица превозмогла боль, не вскрикнула, лишь гневно свела брови. Заголосила мать.

Разве так бьют? Тихон докажет, что он не любит с врагами рейха долго разговаривать. Ефрейтор, мол, только пощекотал нагайкой. Тихон схватил ухват, придавил шею упрямицы к стене и начал сапогом бить в живот. Мавра с воплем бросилась к дочери, чтобы закрыть ее своим телом, но та уже сползла на пол - лишилась сознания.

Ефрейтор имел случай убедиться, до чего лют полицай Тихон на расправу, прикончит хоть кого... В хате полно пера, черепков, разбито зеркало, задали хозяевам таску, теперь пора и уходить, теперь душа у полицая спокойна, натешился, да и ефрейтор доволен, кивнул Тихону и старосте, показал на дверь.

Когда полицаи ушли, мать с дочкой стали понемногу приходить в себя. Мавра переродилась. Напускного смирения как не бывало, с сердцем проклинала гитлеровцев и всех их прихвостней. Если бы староста не навел, откуда бы немцы узнали про медаль? Ну, да ладно. За собакой палка не пропадет. Ярыжник. Катюга. Утешала дочь, чтобы не убивалась. Красная Армия отомстит за все надругательства над людьми. Не повредили бы тебе нутро.

Текля кинулась к ребенку, взяла на руки, прижала, словно защитить хотела.

...Хрупкая былинка, не знаешь ты, что вокруг бушуют страсти, гуляют дикие ветры произвола.

И хорошо, что не знаешь...

Мавра приходит к выводу, что гитлеровцы ничего не знают про Мусия Завирюху, - иначе не то бы еще было.

Текля подавлена. Припала головой к колыбели.

Проходили через село, Марко раздобыл у бабуси клубок суровых ниток. Поди догадайся, зачем они ему. Раз просит, значит, нужны, не стала допытываться, по лесам мотаются, располосуют одежину, пригодится затянуть. Когда порой раскалывался воздух и немецкие поезда летели под откос - кому могло прийти в голову, что причиной тому послужил клубок суровых ниток.

Мусий Завирюха с Павлюком подрывали путь, по которому беспрестанно сновали поезда на восток с подкреплением для гитлеровской армии, а также уплывал хлеб и скот с Украины. Высмотрели подходящее место - на повороте, к крутой насыпи вплотную подступал лес. Немцы усилили охрану, на пятидесятиметровой полосе вдоль железнодорожной колеи вырубили деревья, создали сплошные завалы, нарвешься - трескотня пойдет по лесу. Зимой, как наметет снегу, следы будет видно, а пока что от станции до станции огни горят, комендант выгоняет людей на охрану железнодорожного пути. Прохаживаются взад-вперед немецкие патрули, не в одиночку - по трое.

Марко с Сенем из лесного завала всматривались в темноту ночи, ждали поезда. Еще когда гнали скот, в дороге осваивали подрывную грамоту. И теперь водили вдоль колеи опытным глазом. Не пропала даром Павлюкова наука. Немало способов знают они, как пустить под откос набитые фашистами поезда. На соединениях рельсов вынимали костыли, болты ослабляли - и эшелоны летели вверх тормашками. Старались так действовать, чтобы причинить станции побольше урона, подорвать стрелки. На этот раз друзья решили спустить поезд на крутом повороте с высокого косогора. Как ни тщательно охранялись пути, смельчаки все же перехитрили. В кромешной темени ползком взобрались на насыпь, заложили под рельс мину, отползли на некоторое расстояние, и теперь все дело зависело от прочности суровой нитки, которую они держали в руках. Правда, до этого способа додумались недавно. Поначалу делали так: закладывали ящик с толом под рельс, вставляли капсюль, продергивали кусок проволоки, натягивали, взводили боек, этой проволокой обвязывали рельс - колесом передавит, мина взрывается. Немцы стали пускать перед поездом три платформы с песком. Проходя как-то деревенской улицей, Марко увидел в руках у старухи клубок суровых ниток. Тут-то Марка и осенила мысль... Впрочем, кто первый додумался, трудно сказать, споров о том, во всяком случае, не возникало. Теперь друзья, притаившись среди завалов, лежали на мерзлой земле, усыпанной ольховым листом, и всматривались в ночной мрак, крепко вцепившись в заветную нитку, что несла врагам суровую кару - расплату за все их злодеяния. И завалы пошли на пользу. Конечно, если бы наступала целая рота, то завалы оказались бы препятствием, а так лишь укрыли двух смельчаков. И надежно укрыли, смельчаки залегли у самой колеи; выждав удобный момент, заложили мину, отползли назад. Не так-то просто тянуть нитку, как бы не дернуть нечаянно. И ослабить нельзя...

Мины разной силы изготовляли сами, под наблюдением Павлюка. В туго набитый толом мешочек вкладывали детонатор из гранаты Ф - мина. Отгибали усики, чтобы свободно выдергивалось кольцо. Из пятидесятикилограммовой бомбы - в ней до пяти килограммов тола - можно изготовить пять мин. Марко с Сенем долго в землянке не засиживались, как только на две-три мины соберут тола - отправляются в поход.

На этот раз мину заложили на стыках, чтобы вывести из строя разом оба рельса. Марко приложил ухо к земле, прислушался. Земные недра, казалось, отразили глухой гул. Друзья насторожились, то один, то другой припадал ухом к земле. Поворот здесь крутой, ничего не видно, но вскоре темная даль посветлела, над лесом побежали сполохи, друзья ясно видели, как летели искры - эшелон приближался. Сень взялся было за нитку, но Марко остановил его - паровичок толкал перед собой три платформы, по всей вероятности, с песком. Что ж, хорошая примета: значит, дорогу проверяют. Пусть платформы следуют дальше, никакой-де опасности нет. Похоже, что скоро пройдет эшелон с живой силой и техникой. Опять припали ухом к земле. Мощный гул разнесся по низине. Подрывники насторожились, затаили дыхание. Земля содрогалась, эшелон несся на всех парах. Пропустив три платформы, шедшие перед паровозом, дернули нитку. Грохот, пламя! Крепка суровая нитка, на смерть врагам хранила ее бабуся! Паровоз с разгона встал на дыбы, накренился и потащил за собой весь эшелон. Лязг, звон, грохот! Заложило уши. Голова будто не своя. Оглушило. Вагоны летят кувырком, трещат, разваливаются. Гул разносится по лесу, перекатываясь вдаль и вширь. Набитый фашистами и оружием эшелон полетел прямо в пекло! Незабываемое мгновенье! Марку хотелось бы обнять весь мир, всех обиженных прижать к сердцу. Он сжал кулаки, распрямил плечи, ощутил гордую силу. Будет что Текле рассказать. Друзья выбирались из завала, пора было - немцы взяли место взрыва в треугольник и начали садить по нему минами. Справа и слева засвистели пули. За ветку пуля зацепит, хлопает - разрывными обстреливали. Хотели загнать в незамерзающие зимой болота...

Родион примостился с краю стола рядом с бригадиром и завхозом, те неохотно потеснились, как-никак сыновья в полицаях ходят. Никто на Родиона не смотрит, внимания не обращает, на почетное место теперь его не посадят. Дородная Соломия ластится к Шумахеру, воркует ласковенько, а Родиона будто и нет. Новые начальники объявились! И чернявая завхозова Татьяна, обольстительная молодка, тоже не замечает Родиона, а ведь когда-то так и расстилалась перед ним, угодить старалась... Теперь к коменданту льнет... Завидный гость, молодицы с него глаз не сводят. А и то сказать, на что, собственно, смотреть: из себя неказист, кадык торчит, волосы рыжие, реденькие, начесаны на лысину, - да разве ее прикроешь? Чтобы такой человек пользовался вниманием женщин! Санька, в расшитой всеми цветами рубашке и сама как цветок, то и дело вскидывает белые полные руки, выпячивает грудь, поправляет тяжелую косу, уложенную венком вкруг головы, - соблазн для глаз! - не знает, как угодить, с какой стороны подольститься к Шумахеру. И белый-то рушник ему на колени стелет, и пышный букет осенних цветов перед ним ставит... Почетный гость! Пользуется всеобщим вниманием, сидит как раз под портретом фюрера, на него ниспадают расшитые рушники, подобострастие сельской знати.

Завхозова Татьяна, бригадирова Ульяна вокруг коменданта вьются, а у самих глаза по горнице так и бегают. Зависть их точит - ковры на стенах, ковры под ногами, ковры под столом, солнечный луч упал на пианино, от сверкающего блеска заслепило глаза. Столы накрыты голубыми скатертями, расшитыми мережкою да гладью, а на столах-то, на столах!.. Чего только не наставлено! Глаза разбегаются! Куры в румяной корочке, мясистые карпы, румянобокие яблоки. А каких пышных булок напекла Соломия, разукрасила калиной. И сама что калина! В хрустальных графинах играли радужными красками вишневые, золотистые напитки. Не дай бог, коснется солнечный луч такого графина - очарование для глаз.

Соломия не нарадуется, не наглядится на заморского гостя, голос медовый, душу готова положить, в себя не может прийти от радости:

- Уж мы вас ждали, все глаза проглядели... Сколько карты ни раскидываю - все выпадает благородный король! А тут как раз и вы!

Гость благосклонно улыбается, прикладывая руку к сердцу...

Шумахеру, конечно, приметны и просторная комната, и пригожая хозяйка, пышная, белотелая, - видно, в довольстве живет. Про Саньку-то и говорить нечего, - ходит по горнице как пава, подает на стол, покачивает крутыми бедрами, на полной белой шее нитка кораллов.

Санька обдавала ледяным взглядом переводчицу, которая сидела рядом с Шумахером, молоденькая, тоненькая, миловидненькая. Лицо, однако, невыразительное, никому не улыбнется, ни с кем не заговорит, не взглянет приветливо. От нее пахнет маем, волосы выложены волнами, костюм модный, сукно бостон и вдобавок белая пушистая шапочка на голове, которая очень к ней идет. Нужно, нет ли - переводчица наклоняется к Шумахеру, что-то чирикает по-ихнему. Уж не встала ли, не ровен час, стеной между Санькой и Шумахером? Откуда кому знать, что генерал-комиссар строго приказал своим подчиненным общаться с населением лишь на немецком языке, ибо, выступая на местном наречии, они возбуждают лишь смех среди населения. Хотя Шумахер и понимал немного "местную" речь и сам разговаривал, однако противодействовать инструкции не стал, более того, отнесся одобрительно.

Когда бокалы были наполнены огненной влагой, Шумахер встал, за ним поднялся искушенный в подобных делах староста, показывая, так сказать, пример, за старостой дружно повскакали гости, самозабвенно слушали, как Шумахер, словно подавая команду, что-то выкрикивал... Переводчица звонким голосом пояснила ("Панове!" - обратилась она к гостям) - герр комиссар провозгласил тост за здоровье фюрера...

У Селивона взыграло сердце, он не выдержал и упоенно завопил:

- Гитлеру Адольфу многая лета!

Знал, что сказать!

Это, должно быть, пришлось по душе комиссару, или, как его люди называли, коменданту, он одобрительно кивнул старосте, - все заметили, не могли не заметить. Селивон молодецки разгладил пышные усы, бороду и насадил на вилку изрядный кусище карпа.

А его заботливая дочка то и дело на колени Шумахеру вышитый рушник стелет, приглашая угощаться, - благо переводчица сидит с другого боку. Осушенная одним махом добрая чарка вина развязала Шумахеру язык, и потекла душевная беседа, уже без переводчицы. Гости узнали, что дома у него "драй киндер" и "драй фабрик", упомянув о своих фабриках, он невольно посмотрел в ту сторону, где, занимая чуть ли не все блюдо и распространяя дразнящий запах чеснока, румянилось тугое кольцо колбасы, что, вероятно, и заставило его вспомнить о собственной колбасной. Гости изумлялись, ахали, умиленные, растроганные. Краска бросилась в лицо Соломии, даже залила шею... Может, думаете, завхозова Татьяна и бригадирова Ульяна остались равнодушными? Да и все застолье было взволновано бесконечно, только вот беда, не знали гости, как держаться дальше, - до каких пор улыбаться веселенько. А что, если кто-нибудь недовеселится или перевеселится и это бросится в глаза коменданту - что тогда? Спасибо, выручил, как всегда, Селивон. Поднялся и, помедлив, пока на него обратят внимание, провозгласил тост за здоровье нашего благодетеля герра Шумахера! Не без умысла напирает на букву "р", не то люди могут и недослышать. Свете тихий! Что тут поднялось! Крики, рев, хлопки в ладоши, гости утробно ржали, усердно пили за здоровье коменданта... Долго еще не утихали страсти.

Расчувствовавшийся комендант показал даже фотокарточку детей. Они сидели на коленях дородной немки. Фотокарточка пошла по рукам. У Селивона лицо помягчело - мало сказать помягчело, оно сияло - лоб, борода и те, казалось, излучали умиление.

- Какие милые детки!

Соломия чуть не молилась на деток герра коменданта - как ангелочки!

Санька тоже не могла нарадоваться, хотя на сердце и ложилась досада.

Уж на что угрюмы, неприветливы усачи Гаврила с Перфилом и Родион с Игнатом, а и те не могли налюбоваться холеными детками, сразу видать воспитание!

Фотокарточка ходила по рукам - незабываемая минута! Дети - радость мира!

Нечего и говорить, что общество не меньше восхищалось и пышногрудой фрау. Правда, вслух своих восторгов не выражали, не попасть бы впросак, да все равно видно по тому, как светлели лица.

Налюбовались все вволю. Людское внимание растрогало коменданта. Небось при случае вспомнит Селивона, Родиона, может и еще кого.

Но больше всего обрадовался Селивон, когда узнал, что комендант - сын крупного землевладельца. Волнующая новость! Селивон сам, любого спросите, - из зажиточного рода. Мусий Завирюха его род ликвидировал. А нынче Селивон опять на виду! Ни в огне не горит, ни в воде не тонет. Гости сочувственно кивали головами, кто из них не испытал на себе капризов судьбы! Селивон, с приятностью поглядывая на коменданта, поспешил его заверить, что сын превзошел своего отца!

Шумахер, само собой, не сидел молчком, как чурбан, он обвел глазами застолье и, забыв о своей переводчице, обратился к гостям, показывая на обильное угощение:

- Украина - карашо: яплюко, цукор, мед, булька, риба, сало, мясо...

Гости рады-радешеньки, да и как не радоваться, слепому видно, какой горячий приверженец украинской земли сидит за столом, тронуты бесконечно, не сводят с него глаз. Когда Соломия взяла щепотку соли, чтобы посолить свежие помидоры, Шумахер сказал, чтобы не скупилась, соль будет.

Просиявшие гости еще раз убедились, что за щедрый человек комендант, особенно после того, как переводчица объявила:

- Герр Шумахер заверяет, что соль мы найдем вам...

Почем знать, так ли уж расположен Шумахер к этим неуклюжим мужикам хлебосольным, подобострастно угодливым? Захмелевшим, расчувствовавшимся? Дальновидные соображения заставили его сесть за стол. Ест, пьет человек, улыбается, "общается" с людьми, изучает, выведывает... В то же время побуждает деревенскую верхушку крепко стоять на страже интересов немецкого командования.

Все явственнее проступала на сытых лицах угодливость. Шумахер между тем сообщает еще новость, - уж не задался ли он целью озадачивать их? Переводчица предупредила, что пан комиссар хочет огласить приятную новость. Все насторожились, затаили дыхание, даже перестали хрустеть хрящи на зубах. Шумахер объявил, что вскорости на Сумщину прибудет потомок хорошо всем им известного культурного сахарозаводчика Кенига... И при этом наблюдал за тем, какое впечатление произвело известие на присутствующих.

Бурная радость осветила лица - день неожиданностей! Гости в себя не могли прийти. Вот это новость!

- Теперь будет порядок! - пришел к выводу Селивон, видимо, за всех высказался. Таяла от блаженства хуторская душа, витала над необозримыми, залитыми солнцем просторами, именуемыми в просторечии - отруб. За Кенигом и хуторянин, глядишь, притулится, получит надежную опору. Во всяком случае, такого мнения был Селивон.

Нечего и говорить, что подобное зрелище произвело на Шумахера наилучшее впечатление, внесло полную ясность насчет того, как восприняло население это событие. Хотя, правду говоря, никто не придает значения тому, что думает население. Кто посмеет противиться рейху?

Кому нужно считаться с тем, что за столом собралась одна деревенская верхушка - бывшие хозяева. Разве приводилось кому-нибудь в их роду гнуть спину на плантациях мирового обдиралы Кенига? Заробитчане - сельские батраки - уже давно прокляли его кости, весь его род. Да кого это волнует?

Когда Шумахер сказал, что "интернационал капут", путем никто ничего не понял, хотя лица гостей по-прежнему самодовольно лоснились. Улыбка вообще все это время не сходила с лиц; словно утренняя заря, сияла Санька, как жар, горела Соломия, разрумянилась Татьяна, полицаева мать. Не было хмурых лиц и среди мужчин, но улыбаться беспрестанно не так легко, у некоторых начало сводить скулы, и потому усачи улыбались уже не столь восторженно, а кое у кого, - к примеру, у Родиона, - все лицо на сторону перекосило, хоть он того и не замечал.

Когда Шумахер вытряс все новости, за столом установилось гнетущее молчание. Гости старались держаться достойно, опасались, не хватить бы через край, не брякнуть бы чего не следует, и потому молчали, пили да ели, хотя давно были сыты и пьяны. Да бес его знает, где он, тот край... Не будь здесь большого начальства, гости знали бы, что делать. Сидеть и молчать, да еще в компании, неловко как-то и даже непристойно. И Шумахер, чтобы расшевелить гостей, мешая русский с немецким, спрашивает старосту: не нуждаются ли они в чем?

Селивон только того и ждал. Пришла его пора. Он поднимается из-за стола, видный, плотный. Сукно на нем синее, гвардейское, сапоги так и горят, лицо лоснится.

- День и ночь трудились и трудиться будем! - решительно заверяет он коменданта.

Гости мотнули чубами в знак согласия.

Обведя глазами застольный круг, Селивон продолжает:

- Огороды нам прирезали и под усадьбу земли прибавили...

Тут завхоз, Игнат Хоменко, полицаев отец, выскочил наперед - спасибо вам за это, - низенько поклонился Шумахеру, что тот, конечно, оценил как голос массы.

Каждый лезет начальству на глаза, показать себя хочет, сорвать благодарность, только Родион не очень-то за этим гонится, станет он вытягиваться да распинаться перед Шумахером.

Подбодренный вниманием начальника, староста продолжал:

- Мы теперь хорошо живем, ходим в церковь, самогону хоть залейся, детей крестим, молебны служим за победу над супостатом...

А что за "супостат", никому здесь объяснять не требуется.

Переводчица, склонившись к Шумахеру, вполголоса пересказала ему слова старосты, хоть он и сам понимал, что к чему.

- Хлеб у нас не растащили, как в других селах!

При этом Селивон берет в свидетели всю почтенную чубатую компанию:

- Кто больше зерна, подсолнечника, скота вывез в великую Германию? Кто больше людей дал? Вспахал, засеял? Надоев молока собрал?

Понятное дело, Селивон не без хитрого умысла задает вопрос за вопросом не столько соседям, сколько самому Шумахеру, и тот одобрительно улыбается: гут, гут...

Разве Родион не понимает - славу себе зарабатывает староста, выслуживается перед рейхом, хочет быть на первом плане...

- Разве легко нам дались достижения? - спрашивает жалобным голосом. Не подумали бы часом - все само с неба свалилось...

- Бегай по дворам, ищи, собирай, где телега закопана, где плуг, борона...

- Хорошо, что пан староста припрятал молотилку, - напоминает комиссару Игнат Хоменко.

- Хорошо, что пан Перфил прихватил с собой коней, - в свою очередь напомнил староста.

Родион Ржа, несмотря на то что захмелел, затуманенным сознанием улавливает тончайшие оттенки застольной беседы. Слушает и наматывает на ус, как эти самохвалы стараются все заслуги себе приписать, а Родион, мол, у нас на задворках!

Селивон мыслью ушел в прошлое; нахлынули горькие воспоминания, он роняет пьяную слезу, тянет плаксивым голосом:

- Разорили отца... Хозяйство растащили... амбары, землю, лошадей...

И эта печаль, безусловно, засела в памяти Шумахера.

Староста вдруг на глазах меняется. Теперь он - олицетворенная решимость:

- Нет активистам земли! Обрезать усадьбы по самую хату!

Полетели дружные выкрики:

- Отчекрыжить к чертям!

- Опахать!

- Чтобы курице и той некуда было выйти!

Селивон точно в наитии каком-то продолжает, взвешивая каждое слово:

- Как кончится война - каждый сам себе хозяин...

Игнату Хоменко мало того, ему хочется докопаться до истины: по селу-де пошли слухи, что немецкая власть наделяет людей землей...

Хоть Шумахер и промолчал, Селивону и без того ясно, какие могут быть тому последствия... Узнают сыновья - как же не узнать? - ты в Красной Армии, а тебя немецкая власть уже наделила землей! Зачем же ты воюешь? Пора пахать, сеять!

Все получили возможность убедиться - на своем месте сидит человек.

Родион и тут раскусил, что к чему: хитрая лиса этот староста, хутор себе вымаливает!

У Шумахера впечатлений полно - наслушался льстивых речей, насмотрелся всего предостаточно - угодливые лица, услужливо согнутые спины, женское радушие... Однако что у самого Шумахера на уме - никому не удалось выведать.

Когда высокий гость поднялся из-за стола, повскакали за ним, словно по команде, и все остальные - Селивонова наука. Комиссар что-то сказал по-своему, переводчица повторила высоким звонким голосом:

- Герр Шумахер благодарит хозяина за гостеприимство...

Соломия сияла, у Саньки полыхали щеки...

Селивон с поклоном провожал важное начальство, Соломия пожелала счастливого пути, просила навестить еще. Гости высыпали за порог.

Шофер почтительно открыл дверцы машины, сел за руль, рядом с ним сел охранник. Пышная старостиха подала в машину букет осенних цветов. Шумахер поблагодарил кивком головы, цветы передал хрупкой переводчице, сидевшей рядом. Селивон так и не разогнул спины, пока не проводил машину со двора.

Спускались сумерки, по проселочной дороге беспрестанно сновали военные машины. Шумахер искоса поглядывал на невымолоченные скирды. Копны уже начали чернеть, проросли, не убраны плантации кукурузы, подсолнечника. Работы - непочатый край. А генерал-комиссар требует - великая Германия ждет хлеба! Что еще весна скажет, - вон сколько невспаханной, незасеянной земли, - на коровах да на лошадях много не вспашешь. Но уж Буймир наверняка постарается закончить все полевые работы до снегопада, - после сегодняшнего Шумахер убежден в этом. Он такого мнения, что даже приватные банкеты, от которых предостерегает подчиненных генерал-комиссар, можно использовать как политическое мероприятие.

Как только начальство выехало со двора, Родион подался улицей к дому, и никто не побежал за ним, не хватал за полы, не пытался вернуть, как в недавнем прошлом. Он, кажется, начал отбиваться от компании, будто и не были они старыми приятелями, будто не кружили ему голову, не завлекали пылкие молодицы... Что он теперь? Все вокруг Селивона теперь вьются, ему почет и уважение, за его здоровье пьют, перед ним стелются. Не столько даже перед ним, как перед комиссаром Шумахером, ефрейтором Куртом. Они теперь властители дум и сердец пышнотелого женского сословия. Чужим стал Родиону дом, когда-то манивший его своими соблазнами. Соломия словечком с ним не перекинулась, - полное равнодушие, Санька и не глянула, словно бы его и на свете нет. Теперь ефрейтор днюет и ночует у старосты. Что же, прикажете Родиону сидеть и наблюдать, как Санька к ефрейтору льстится? Мало того, что льнет, еще и насмехается над Родионом! Не раз прямо на глазах, бесстыжая девка, осаждала ефрейтора своими ласками - начхать-де мне на Родиона! Никакой силы теперь он не имеет!

Из-за кого Родион собственной семьи лишился? Слыханное ли дело - жена бросила, ушла к отцу в дальнее село - только ее и видели! Запустение в доме! Позор на всю округу!

В то время как Родион брел улицей, подавленный тяжестью воспоминаний, шумная ватага полицаев, с Куртом во главе, ввалилась в хату старосты. Сели за стол - и опять пошла гульба. Хотя Курта и посадили на почетное место, да к нему тут все привыкли, он тут как родной, льстивым голосом напевала ефрейтору Соломия - и потому все чувствовали себя свободно. Полицаи были под хмельком, не то чтобы пьяны в стельку, а так, малость навеселе, и потому дружно накинулись на ужин. Распоряжалась за столом Санька, угощала ефрейтора, поглядывавшего на дивчину осоловелыми глазами. Тихон наливал чарки, по-свойски держался с полицаями, даром что кустовой. Расшитая рубаха горит на нем, от новых сапог "благоухание" на всю хату, от синего сукна в глазах пестрит - не скажешь, что простой гость, заурядный... Перемалывает белыми зубами куски мяса. Полицаи народ балованный, скучать не любят. Любые развлечения у них в руках. Пышная дочка старосты баламутит кровь. Эх, унять бы чем сердечный голод! Дружно рванули голоса... "Ех, котилася ясна зоря, та за лiсом впала... Ой, зажурилась дивчина красна, де козацькая слава..." Санька выводит-заливается, покачивается, льнет полным плечом к ефрейтору. Диковинный чужеземец чарует всех вокруг, сеет томление, волнует кровь.

Ефрейтор совсем ошалел от первача, навалился на стол, что-то лопотал, все испугались, как бы в беспамятстве стрелять не начал. Да вовремя подоспел Селивон, повел ефрейтора спать.

Полицаи во главе с Тихоном, сытые, пьяные, - первач распалил кровь, подались в непроглядную ночь.

Ясное дело, Саньке среди ночи понадобился гребень, лежавший на столике у постели, где спал ефрейтор, храпевший на всю хату. Чтобы достать гребень, Саньке пришлось перевалиться через кровать, ефрейтор очнулся, спросонья решил, что это партизаны его душат, сунул руку под подушку. В нос ударил густой аромат духов. Ефрейтор пришел в себя, протер глаза. На округлые голые плечи, на полные руки, на белые, как лебеди, груди падал лунный свет. Сон как рукой сняло. Санька перепугалась насмерть от неожиданности, она не думала, что ефрейтор проснется, она гребень искала...

Утром, подавая Курту махровое полотенце, Санька с невинным видом поинтересовалась, что ему снилось. Ефрейтор, старательно растиравший одутловатое лицо, поднял на Саньку мутные глаза. Санька рассказала ему: красные ягоды ей приснились, к чему бы это?

Ефрейтору тоже невдомек, что сон предвещает.

В те дни часто случалось набрести на бомбы, снаряды, сложенные штабелями, а то и в беспорядке брошенные на дорогах войны. В ложбинке вдоль шоссе, неподалеку от села, прохаживался вразвалочку полицай, охранявший как раз один из таких смертоносных складов. С него-то и не сводил глаз Грицко Забава, что брел по дороге с порожним мешочком под мышкой.

- Здравствуй, Микита, - весело приветствовал он полицая.

- Здравствуй, коли не шутишь, - ответил полицай, находившийся в добром расположении духа. Еще бы, такая силища под его рукой! Весь Буймир можно поднять под облака.

Постояли, помолчали. Со скуки, верно, полицай завел разговор - целый день постой-ка среди поля, у всех на виду, - мимо мчатся немецкие машины, бредут понурые прохожие.

- С базара?

- С базара...

- Продавал кукурузу?

- Продавал кукурузу...

- Натаскал с поля?

- Откуда ты все знаешь? - подивился Грицко.

Микита загадочно усмехнулся, что должно было означать: его глаз ничего не упустит!

Тут Грицко, так просто, будто от нечего делать, сказал:

- Микита, дай одну "грушу"...

И после минутного раздумья добавил:

- ...Рыбы принесу...

Микита лукаво глянул на мальчугана, - чего надумал, таким рискованным способом глушить рыбу. Мог бы и не признаваться, Микита сам бы догадался, зачем Грицку понадобилась "груша". Для порядка пугнул:

- А может, ты в лесах партизанишь?

Грицка, видно, эта шутка позабавила, он весело засмеялся. Микита доволен, что насмешил парнишку. Заговорил почти как с ровней:

- У тебя часом нет ли закурить?

Грицко только того и ждал, на всякий случай в шапке держал несколько сигарет, которые стащил у ефрейтора. Полицай одобрительно кивнул головой, помял папиросу в коротких пальцах и снисходительно бросил:

- Бери, лишь бы донес. Вот эту, без взрывателя. И смотри, с пустыми руками не приходи!

Грицко, положив добычу в мешочек, с трудом поднял на плечи и пошел по заросшей сорняком полосе, по кукурузному полю прямиком к дому. Присев в канаве на кучу железного хлама, покопался и, найдя ржавый штык, принялся выскребать легко крошившийся тол, довольный, ссыпал его в мешочек: чтобы взорвать один паровоз - хватит.

Где только не терся Грицко Забава, чтобы выведать тайную грамоту, и теперь мог распознать мелкий сизоватый динамит, узнал, что аммонал без тола не взорвется. Да разве только это? Что краем уха слышал, а что на собственном опыте испытал. Так было с немецкими гранатами. Когда немцы гоняли закапывать трупы, Грицко находил винтовки, цинковые ящики с патронами, припрятывал в канаве.

Однажды пришлось Грицку рядом с Теклей ломать кукурузу, они приотстали от остальных, и Грицко сообщил ей по секрету, что раздобыл тол... Текля онемела от этой новости, сама не своя напустилась на мальчугана - хочешь без головы остаться? Ты что, смерти ищешь? Разве у тебя есть опыт в этом деле? И строго-настрого запретила ему играть со смертью. Откуда ей знать, что Грицко уже малость кумекает в этом деле. Он не рад был, что рассказал ей, - только страху нагнал...

Но что-то же надо предпринимать? И как только выдался первый дождливый день, почва раскисла и работать в поле не стало никакой возможности, Текля наложила ведро толу, набросала поверх маслят, стала бродить меж кустов - на случай если кто встретится, - ведро маслят набрала. Под березой было хранилище, припасали для партизан оружие. Выложила тол в ящик, заложила досками, дерном, листом, в ведро же опять набросала грибов.

Вечером у колодца Теклю встретил Тихон, припугнул:

- Ты чего это скликала курей на огороде да все в сторону кустов кричала - партизанам знак подаешь?!

- Неужели мне теперь и рта раскрыть нельзя?

- Чтобы я не слышал больше твоего голоса! Думаешь и теперь повелевать?

Граната за поясом, в коротком кожушке с автоматом за плечами стоял, едва видный в ночной темени, такой родной и - непривычный... Отвела в терновые кусты, руки сами потянулись - сердце мое, моя надежда... Грустно смотрела ласковыми глазами, гладила обросшее лицо - как он исхудал, вытянулся... И когда Марко попытался обнять подругу, она опасливо отстранилась, просила не дотрагиваться, - все тело горит, в чирьях, рубашку не может надеть.

- От Германии защищаешься?

- Разве я одна?

Марко, право же, чувствует себя в большей безопасности - кругом лес, друзья, оружие всегда с тобой, - а как они беззащитны!

- Может, и не совсем беззащитны, - с кроткой улыбкой сказала она.

Он понять не мог, каким образом Текля могла оградить себя от надругательств и произвола.

Недавно вроде бы расстались, а прошла, казалось, целая вечность. Не узнаешь людей. Текля сразу заметила, как изменился Марко, возмужал, куда делась прежняя робость, даже по тому, как он держится, как говорит, чувствуется в нем многое повидавший и переживший человек. Оттого ли, что была очень взволнована и обрадована встречей, Текля не скрывала своих чувств. Немногословный, сдержанный, осторожно прикоснулся к плечу, словно к ране, легонько погладил...

Текля первая опомнилась, спохватилась - дала себе волю, расчувствовалась, заговорила парня, а он, должно быть, голоден. "Немцы корову у нас увели, сейчас я тебе принесу повечерять". Кинулась в хату, принесла горшок теплого борща, - да вот беда, перепрел в печи. Марко присел на пенек, поставил горшок меж колен - и давай мотать ложкой, сделанной из обломков немецкого "мессера". Ел и думал, как похвастается в лесу, перед своими, вкусным семейным ужином, - можно малость и приукрасить, - и как станут завидовать ему...

Понятно, почему Текля не ведет его в дом - это небезопасно, и к тому же - колыбель в доме, видно, не хочет подруга расстраивать его.

Текля с восхищением смотрит на Марка, - неужели сбили немецкий самолет?

Марко может подарить ей эту ложку на память - как знать, может, и его пулей подбит, - упал на лес, густой черный дым столбом повалил, поднялся над лесом...

Текля с особенным чувством слушала рассказ Марка, перед нею раскрывался неведомый мир. Враг пытался запугать людей, подавить волю, посеять безнадежность, но тщетно. "Красная Армия обескровливает врага на фронте, а мы в тылу, - рассказывал Марко, - гремят пушки, несут грозную расплату..."

Хотя в этих словах слышались газетные обороты, которых набрался партизан, у Текли светлело на душе, ни одной подружке так не повезло: от народных мстителей получила весточку. Чуть не плача, смотрела, с какой жадностью Марко хлебал борщ, небось суток трое ничего не ел. Он отрицательно повел головой - порой случалось одними грибами без соли питаться, когда немцы гоняли нас по лесам и, окружив отряд, хотели уничтожить, да Мусий Завирюха вывел, спас от беды... А то бывает, что едим сало с салом, когда отобьем немецкий обоз или склад разнесем.

У Текли замирало сердце, - словно о самых обыденных вещах рассказывает, а трудно, должно быть, всем им досталось, хлебнули горя, не раз смерть стояла рядом.

- А иначе где бы мы взяли оружие? - нехотя говорит Марко, поправляя автомат и "толкушку" - так неуважительно партизаны называли немецкую гранату. - На дороге срезали мотоциклиста...

- Убил гитлеровца?!

Он пожал плечами: есть чему удивляться! - бывает, целыми днями воюешь, отряд Мусия Завирюхи все дни в боях.

Текля недоумевает: где Марко научился военному делу? Вертелась навязчивая мысль: не возле коров ли? Но вслух этого не сказала, чтобы не обидеть партизана, да он, видно, понял ее.

Несколько дней в Сумском обкоме учился военному искусству, еще перед эвакуацией, - как бросать гранаты, закладывать мины, а самый хороший учитель - ненависть.

Слушала его, - все это так, а в голове не укладывается, как мог до такой степени преобразиться человек? До войны буймирские хлопцы вечно поднимали на смех Марка за тихий нрав. А теперь он так спокойно, буднично рассказывает о партизанских походах! Да и не очень-то рассказывает, приходится тянуть за язык. Да, человек порой сам не знает, на что способен. Она и радовалась за Марка, и гордилась им. И в то же время боялась, как бы не утратил человек свою душевную мягкость. Такой ли уж в самом деле скромный, мягкосердечный Марко, как поначалу казалось? И спросила, чтобы разобраться в нахлынувших мыслях: когда кончится война, станет ли опять сидеть под коровой? Уж не испугалась ли часом, что может зазнаться храбрый партизан?

Марко прилег на мерзлую землю, устало потянулся, только сейчас ощутив разбитость во всем теле, и с лукавинкой ответил: "Там жизнь покажет..."

Пусть пораздумает над устоявшимся представлением о мужестве, которое порой может проявиться и в самом будничном труде.

Взял в свои широкие ладони ее холодные пальцы - как ты похудела! согревал...

Теплая волна прихлынула к сердцу... Села рядом, рассказала печальную повесть.

...В долгие осенние вечера чадит каганец, дымится печеная тыква на столе. И люди, как тыква, желтыми стали. Сядем вдвоем с матерью ужинать ложки из рук валятся, слезы набегают на глаза. Тихо, как в могиле. Днем боишься ночи, ночью - дня. Дом не твой, и сам ты - не ты. Чуть смеркнется, никто к колодцу не выйдет, как бы гитлеровец не уволок. Всю ночь не спишь - думу думаешь. Мать старается виду не подать, что тревожится за отца...

Марко перебивает ее, - все живы-здоровы, и, верно, чтобы успокоить, добавляет: настроение бодрое. Вот этого Текле не понять: какая уж тут бодрость!

...И во сне-то, кажется, об одном мечтаешь, - не летит ли где наш самолет, хоть бы подал весточку. Мать все о ферме тревожится, вспоминает своих любимиц - первотелок Нагидку, Ромашку, мол, поди не кормлены, не поены, без отдыха гонят скот, успеют ли уйти? Дойдут ли рекордистки Казачка, Нива, Самарянка?.. А какой уход в дороге, разве доглядишь, выдоишь как надо? Как бы не заморили удойное стадо.

Добрую весть Марко принес, вот мать порадуется, как узнает, что не пропали наши труды, фермы в надежных руках, осели за Волгой, под присмотром пастуха Саввы... Он не раз выручал ферму из беды.

Марко скрыл, чтобы не расстраивать мать, что скот гнали под бомбами, что несколько удойных коров погибло, в том числе и Ромашка...

Столько событий произошло, что не знаешь, о чем и рассказывать.

...Глухими ночами Тихон с полицаями шатаются по селу, измываются над девчатами, устраивают засады, партизан высматривают, не придет ли кто за хлебом или рубаху сменить. Марку повезло: нет снега - не видно следов, да и полицаи сегодня ушли на хутор, мальчишки передали. Хватают голодающих на дорогах, тянут в управу, и там уже не теряются. Разбогатели на ворованном добре. Кому война, а кому корова дойна...

Словно ядовитые мухоморы после дождя, вылезали гитлеровские прислужники, до того сидевшие тишком, не поднимая головы, не подавали голоса, хитрили да лицемерили... А теперь вылезли на свет, сбросили маски - и шипят словно гадюки, злорадствуют.

Кто-кто, а Марко с Теклей на своей шкуре в том убедились.

Нескладный Селивон, будто оборотень какой, принял новое обличье, "политиком" стал, перед фашистами выслуживается, запугал село. В черном гитлеровском прислужнике проснулся лакей и палач.

Обдирает село. Старостиха Соломия с дочкой ублажают немецких начальников.

Санька выслеживает всюду тех, кто ругает новый порядок, и доносит ефрейтору Курту. Подсказывает полицаям, у кого что закопано, спрятано. У Текли тоже забрали дорогую память - золотую медаль, полученную в Москве на выставке.

Чем Марко мог утешить подругу? Где найти нужные для того слова? Не покажутся ли они ей неживыми? Не в силах помочь, он гладил теплую женскую, с набухшими жилами руку. Одно он твердо знает, что никогда врагу не видать Москвы.

...Дары земли - буйство красок и плодов - проплывали у Марка перед глазами. Гитлеровский сапог наступил на цветущую землю. Ненавистью к захватчику бьется каждая земная жилка.

Марко подавил охватившее его волнение... Сказал Текле, что Красная Армия под Москвой здорово намяла фашистам ребра, разгромила врага, перемолола танковые дивизии, разбила мощную его технику, самоходные пушки... Отбила наступление, отбросила врага. Нет, не видеть гитлеровцам Москвы, как своих ушей.

Молча слушала, нет, не слушала, а вбирала всем существом своим отрадные слова, долго еще они будут согревать ее в лихую минуту.

- Лопнула надежда на "блицкриг", - продолжает Марко, и Текля робко, будто школьница, спрашивает, что это значит.

Нечто похожее на зависть испытывала Текля - у Марка совесть спокойна, а она терзается. Если бы не мать, не ребенок - что ей хата? - ушла бы с ним в лес... "Не бойся, обузой не буду", - прошептала чуть не плача, горе не знает пышных слов.

Места себе не находит женщина. Да разве она одна? Гитлеровцы запоганили все вокруг. Словно солнце затмилось и вернулся пещерный век.

Больно Марку от этой беспомощной жалобы и, чтобы отвлечь ее внимание, сказал, что карательные отряды всюду рыскали, никак нельзя было навестить. Нельзя ей бросать село на произвол судьбы, таково мнение партизанского штаба. Враг все делает, чтобы сбить с толку людей ложными слухами. Долг Текли - стоять на страже правды, раскрывать людям глаза на действительное положение вещей, необходимые директивы передадут из леса.

Враг думал, что Украина пластом ляжет перед ним. Но каждая стеблинка здесь дышит местью. Грабежами и притеснениями гитлеровцы долго не продержатся. Разобьет их Красная Армия, хотя и отступает пока. На войне необходима человечность, наше дело правое, мы победим. Говорил как умудренный опытом воин пропагандист, - надо утверждать в людях веру в нашу победу.

Попытки Марка "проинструктировать" ее вызвали у Текли добрую улыбку: сами научились защищаться от гитлеровцев. Где только можем, врагу наносим урон. В поле работаем напоказ, для вида, Родион не очень-то замечает да, видно, и не старается замечать. Остыл... А мальчишки даже оружие собирают, прячут, выводят из строя транспорт...

На вопрос Марка, кто их направляет, руководит ими, Текля ответила его словами: ненависть!

Вот и поговорите с нею!

- А как Родион? - спрашивает Марко.

- Не так зол, как глуп. Прибрал его к рукам Селивон. Может, и кается, да поздно...

- А ты разведай...

- Попробую...

- Насчет леса закинь слово...

Текля с сомнением покачала головой.

Когда Текля поинтересовалась, чем они уничтожают транспорт, Марко с трудом удержался от смеха. Вся земля нашпигована толом! Марко с Сенем не одно поле разминировали. Наши мины противотанковые, - запаслись взрывателями. Мало ли по канавам снарядов валяется!

Точно о простой будничной вещи говорили, Теклю даже страх взял - со смертью играют ребята...

- Действуем-то мы осторожно, - уверял Марко, - знаем, какую брать, к немецкой мине приступу нет - в ней три капсюля... Мадьярскую взять куда проще - пружинки разъединил, тарелку снял и вывертывай капсюль. А вот в стапятидесятидвухмиллиметровых снарядах головку вывернет не каждый. Устин Павлюк вывинчивает ключом, полегонечку, чтобы не стукнуть. Отверстие залепишь глиной, положишь снаряд на слабый огонь, черный дым повалит, потом оседает, тол плавится, течет, как олово в глиняные формочки.

- Мы тоже припасли вам немного толу, - сказала Текля.

Теперь пришел черед удивляться Марку.

- Где же вы взяли?

- Спроси Грицка.

- Пусть не лезет поперед батьки в пекло...

- Так-то вот...

О ней не забыли в отряде, только никак нельзя было связаться, переходы, стычки... Большую помощь она может оказать партизанам в борьбе за освобождение.

Марко говорит, как старший. Посерьезнел, движения стали неторопливыми, речь степенной, хоть и вели беседу шепотом. Будто и ростом выше стал, в плечах раздался, возмужал.

Чудачка, может, человек сызмалу не имел возможности быть маленьким, жизнь заставляла взрослеть прежде времени, а про теперешнее и говорить не приходится.

Помолчали, задумались. Текля была неспокойна, то и дело вздыхала, прислушивалась к редким выстрелам. В ночной темноте вспыхивали огни, зелеными полосами расчерчивали небо. Но молодость брала свое, и, хоть кругом был враг, сердца их бились любовью и верой.

- Черный конь подковами топтал меня - к встрече сон приснился... Как ни топтал, а я жива - и тебя довелось повидать, - прошептала с нежностью.

Марко улыбнулся, зная, что она не верит ни в какие приметы.

- ...А газеты и листовки в доме не держи, передавай в надежные руки. Одну листовку с обращением к полицаям и старостам, чтобы отказывались от каиновой работы, подбрось Родиону. Еще лучше - поговори.

Яснеет, ширится горизонт перед глазами женщины. Нет, уже не оторвана она от привычного большого, светлого мира, знает, как ей действовать, спокойнее стало на душе.

А Марко все о деле да о деле, уж не лекцию ли собрался ей читать? Скуп стал на теплое слово, почему не скажет о своем, о том, что рад ее видеть. Правда, сейчас не время для личных переживаний и вздохов, а все же... Сама не поймет, что творится с ней, никогда такого не бывало. Дала буханку хлеба на дорогу, чистую сорочку. Положила руки на грудь, доведется ли еще когда-нибудь увидеться, мой дорогой, мой родной, удачи тебе в бою.

Предостерегала Марка, чтобы сгоряча не лез на смерть. На что Марко задорно ответил: "Еще не отлита врагом пуля для меня". Вот уж действительно со смертью запанибрата, об руку с ней ходит, прогуливается... Какая уж тут осторожность!..

- Патроны, гранаты пусть собирают, только чтоб осторожно... И хранят не в селе... Я еще приду...

Стояла на взгорье над Пслом, обнимала ночь.

...Светлый день воскресенье. Вышла поутру Жалийка за ворота - ни звука, ни шороха, - глухая улица, унылые хаты. Присматривалась, не идет ли где дым из трубы. У старосты дым валом валит, да у Соломеи никогда жару не выпросишь - то солнце не взошло, то солнце зашло...

- А про "вермишель" и говорить нечего.

Так хозяйки называли порох, которым пользовались при растопке печи: уголек подложишь, и он вспыхнет, дрова или будылья займутся, как сухие.

Полевая дорога длинная, из-за бурьяна не видно поля - заросла бурьяном и людская судьба, - поблекли осенние краски, деревья стоят голые, подули студеные ветры, закаменела земля, потрескалась, как посыплют снега - отойдет. Черные платки с базара возвращались. Понурые, заморенные женщины шаркали заскорузлыми сапогами, Жалийка делилась своими печалями. День настает - не знаешь, за что браться.

Смуглое лицо Меланки Кострицы сурово-задумчиво.

- Нам еще полбеды - нам хоть воду из колодца можно брать. А как семьям активистов, им к колодцу не подступиться...

Времечко настало, хоть не заикайся о своем горе, - у людей еще горше...

Меланка Кострица похоронила дочь-кормилицу, разве это не печаль? Кое-кто дочерей выкупил, у нас нечем... Забрали дорогую труженицу на потеху и посмеяние... Хоть бы кто укоротил ночи, светить нечем, не спишь, думаешь...

Зимняя пора, темнеет рано, люди управляются с хозяйством при коптилке; Жалийка купила бутылку керосину, двести рублей отдала Селивонихе, старостиха еще и побожилась, что продешевила, - скидка, мол, только односельчанам. Селивон с Игнатом - это всем известно - привезли железную бочку керосина, теперь выручают хорошие деньги. Скажете, соли мало награбастали? Лошадь своя, Селивон навез сена целый стог, хлеба нахватал на три года, от сукна, хрома сундуки ломятся. Сказано, кому война, а кому корова дойна...

Соломия что пион, обставилась кубышками, торгует самогоном. Под столиком канистра с керосином. Известно, где самогон, там и веселье. Тоже ярмарку устроили! Молока немец не разрешает продавать - нигде ни кувшинчика не увидишь, а самогону - пропасть. Селивон с Игнатом подводами возили свеклу, сахар, теперь падкие на барыш хозяйки весь базар залили самогоном. Кожевники, сапожники, портные, шапочники, скорняки, кожушники, полицаи, старосты, подстаросты, всякий сброд - сбились оравой - люди дерзкие, денежные, - подшучивают над молодицами: почем молоко?

Соломия прямо-таки рассыпается, нахваливает свое пойло:

- Даже горит! Не мутный и сивухой не отдает. Как слеза! Не едучий! Без всякого настоя. Нет в нем ни махорки, ни перца, ни карбиду, ни чемерицы, ни майских жуков! Вот, отведайте!.. А запах! Не перекис, не затхлый. Не обалдеешь, как от едучего. Первачок. Может, подвеселить? Это вам не какая-нибудь "баламутка".

Патефон играет, зазывает народ, пьяницы самогон хлещут, похваливают как огонь! Согрел внутренности. Лица набрякли, не то от ветра, не то от самогона. Кое-кого уже покачивает, но все как воды в рот набрали - ни песен, ни шума, как на похоронах, немецкие полицаи хмуро наблюдают за порядком. Самогонщицы, правда, не так падки на деньги, как на соль и мыло...

Покупатель топчется возле соли:

- Не выварена ли из суперфосфата?

- Убей бог - славянская! - клянется Соломия. - Просто светится!

Покупатель заскорузлыми пальцами кладет щепотку соли на язык - не захрустит ли на зубах, не подмешан ли в ней песок?

Соломия нахваливает соль:

- Соленая, не мутная...

Покупатель с недоверием спрашивает:

- Может, мелу подмешали?

Грицко Забава тоже слоняется по базару, где же ему еще быть? Надо горсточку соли выменять на кукурузу.

Если мужик в заплатанной поддевке найдет в мешке листовку, в которой написано, что скоро гитлеровское войско поползет на четвереньках, кто догадается, откуда тот листок взялся? И если на здании гестапо, за спиной часового, вдруг появится листовка "Гитлер капут!" - кто подумает на Грицка?

Иной раз в базарной сутолоке у людей кое на что глаза открываются. Столько насмотрелись, наслушались, наудивлялись, что за вечер всего не переговорить.

Две уже немолодые женщины - Жалийка и Кострица, - ничем не примечательные рядовые полеводки, бредут себе с базара с узелками и, озабоченные чудовищными переменами, обсуждают происходящее. От их зоркого глаза ничто не укроется, они сквозь стены видят, сквозь века и поколения мыслью проникают. Никому не придет в голову, что полевой дорогой, в рыжих стоптанных сапогах, в черных платках бредет история Буймира!