Буймир (Буймир - 3)

Где еще и поговорить, где отвести душу, как не среди полевого простора!

Кожевенное ремесло хоть и запрещенное, зато денежное. За версту от человека довольством несет. Когда это слыхано, чтобы за простые сапоги сапожники семь тысяч драли. Сапожники, портные, шапочники, тулупники взяли патенты в управе и теперь торгуют на базаре, угощают магарычами полицаев, старост, что понаехали сюда из Чупаховки, Васильевки. Кожевники сдирают кожу с покалеченного войной скота, кожушники натаскали овец, шьют кожухи. В магазинах одежи нет, и магазинов-то самих нет, продуктовая лавка одна-единственная, да и та для полицаев.

Ясное дело, что кустари всю торговлю в свои руки забрали, барышничают напропалую, а бедная вдова мыкается по базару, чтобы выменять щепотку-другую соли, брусочек мыла или бутылочку керосина. Соседкам еще повезло, не с пустыми руками возвращаются домой.

Хорошо, что нам хоть в чужие горшки не приходится заглядывать. Собрали с огорода свеклу, картошку, наквасили помидоров, капусты... Служащие, те скупают у междуреченских гончаров горшки, носят по селам, там в обмен за горшок насыпают его доверху кукурузой, фасолью, горохом, а за просо надо отдать два горшка, а потом несут на базар, и уже на стаканы меряют. Кукурузный початок пятнадцать рублей. Жалийка сегодня наторговала на соль, на керосин, а на мыло уже не хватило.

В голове не укладывается - щепотка соли сто рублей! Не подскочила бы часом цена на кукурузу!

Да еще хорошо, если у тебя есть чем смолоть, если ты обзавелся теркой...

Рабочие ходят по селам, мастерят людям ручные мельницы-дерушки...

Селивонов родственник Гаврила - тот мешками муку гребет. В колхозе не видно, не слышно было человека, молчун, недотепа, молоко возил. Теперь, смотри, в какой азарт вошел! Мельницу завел. Притащил тайком два большущих каменных круга - точила у кузни лежали, приладил жернова. Подкормил двух приблудных лошадок. Даровая сила. Навозил лесу. Нанял мастеров, и те ему поставили мельницу. Но уж только к нему с узелком не суйся - что я тебе, вхолостую буду гонять лошадей? А уж везти, так чувал. На всю округу теперь известен. Все начальники у него пьют-гуляют.

День уже угасал, а соседки все еще не наговорились, не вытрясли всех новостей. Иной, смотришь, пойдет на базар, где скопилось людское сборище со всего света со своими заботами, протопчется там целый день, да так ничего не увидит и не услышит. Высмотрит он, к примеру, что на базаре появились иконы - рядом с Георгием Победоносцем продают портреты Гитлера, да что-то не очень покупали, а около самогона - народищу, не продерешься... И Селивон - навеселе, конечно, - по майдану расхаживает, свою душеньку тешит: хошь покупай, хошь продавай - вольная торговля! Забыл, как на прошлой неделе в Буймире прошелся сапожищами по торговому ряду, раскидал пшено, фасоль, кукурузу. "Я кому сказал, чтобы никаких базаров! Марш в поле к молотилке!" Бабы от него врассыпную, попрятались в церкви.

Смеркалось. Пахло дымом и кизяками. Жалийка с Кострицей шли сельской улицей, теперь уже молча.

26

Шумахер бил Родиона не то чтобы со зла, скорее надменно-пренебрежительно "гладил" сложенной вдвое нагайкой по мясистой роже, размеренно, с брезгливой гримасой полосовал румяное, с каждым ударом все гуще синевшее лицо, похоже, больше со стыда, чем от боли... Молодицы, девчата смотрят - при всех так обойтись с Родионом. Человек стоит во главе крупного хозяйства, распоряжается, руководит, - какой же он теперь начальник над людьми?! Родион, переминаясь с ноги на ногу, в замешательстве таращил обалделые глаза, криво усмехался, мол, не в шутку ли бьет комендант его по роже... Да еще у самой дороги, машины мимо проносятся, немцы ржут, гогочут... Какие тут, к дьяволу, шутки, когда все лицо распухло?

Рядом с комендантом мрачно супил брови староста, осуждающе посматривал на Родиона. Натворить такого: подсолнечник не собран, кукуруза не выломана, хлеб не успели перемолотить, а он в воскресенье дал людям выходной день! Кого спросил, кто тебе позволил? Подсолнечник уже наполовину высыпался, ветром выдуло семена, какие не высыпались - погнили, зацвели, плесенью покрылись, прогоркли, какое из них масло.

Не то чтобы у Родиона недоставало сил дать сдачу коменданту, он бы одним махом мог припечатать к земле этого плюгавого гитлеровца, да от неожиданности оторопь на него нашла, растерялся, сник, ослаб... Действительно, его вина, он и расхлебывай... К тому же руки неизвестно куда девать - держать на поясе или по швам? Собственно, тут и вины нет никакой - людям отдохнуть надо, у себя во дворе малость порядок навести, подсолнечник уже давно сгнил, истлел, один навоз, не подсолнечник... Так неужели без всякой вины взыскивать с человека? У всех на глазах комендант хлещет Родиона, как собаку, и не жди сочувствия, голубчик, немецким прихвостнем величают тебя люди...

Родион забормотал в свое оправдание:

- С кем я соберу - пахота, сев, молотьба, а людей раз-два - и обчелся...

Не успел еще комендант уразуметь, что к чему, староста напустился на Родиона:

- Приказ даден тебе? Не смей разводить дискуссию!

Слов нет, комендант получил возможность убедиться, до чего же благонадежный человек староста. Но Селивон на этом не успокоился.

- Немецкому командованию надо помогать! - продолжал он, поглядывая на Родиона.

Неужели Родион не понимает, куда гнет староста, - я-де из кожи вон лезу, тружусь на пользу немецкому командованию, а Родион - спустя рукава!

Безусловно, вся вина за несобранный подсолнечник падает на Родиона. Разве староста не принимал мер? Мало он мотался в райцентр, или, как его, в гебитскомиссариат? Он договорился и получил инструкцию, или там приказ, от коменданта, уладил дело в сельуправе, дал задание Родиону, и вот пожалуйста - задание не выполнено! Староста опять напустился на Родиона:

- Делай уважение начальникам!

Мол, староста почитает начальников, а Родион нет!

Шумахер, видимо, устал хлестать Родиона и теперь в бешенстве вопил: работа не закончена, а они позволили себе выходной день? Это же саботаж! Хозяйственные работы имеют военное значение!

Воспользовавшись тем, что у Шумахера от злобы перехватило дыхание и он запнулся, староста опять принялся шерстить Родиона:

- Герр зондерфюрер еще милостиво обошелся с тобой. За это знаешь что бывает? Разве так наказывают?

Селивон знал, что сказать и когда сказать. Он всегда угадывал мысли своего повелителя. Бывало, тот еще только думает пошутить, - Селивон уже в улыбке расплывается. Комендант еще сам не знает, что разразится гневом, Селивон уже нахмурился. Это надо уметь.

К Шумахеру наконец вернулась речь, и он приказывает Родиону до первого закончить все полевые работы, обмолотить хлеб, собрать подсолнечник, убрать кукурузу. А то заметут снега. О вспашке он уже не поминает: ударил сапогом по кочке - земля как камень.

- Только в таком случае, - предупреждает комендант, - Родион избежит наказания! Если же не выправит положения... не кончит... - Тут Шумахер без лишних слов сделал жест, словно затягивал петлю на шее, и, круто повернувшись, сел в машину, стоявшую у дороги, так что старосте пришлось раскланяться с его спиной.

Родион столбом стоял посреди поля - опозоренный, уничтоженный, может, впервые за всю жизнь испытал он такое тяжкое надругательство и чувство полной своей беспомощности... Ему-то известно, что комендант на ветер слов не бросает.

Люди старательно принялись за работу, отводя глаза от Родиона, жизнь человека под угрозой. Работа кипела в их руках. Сочувствовали ему, что ли?

На поле, пожалуй, не было человека, кого бы не взбудоражило это событие, только взбудоражен был всяк на свой лад.

Перфил, бывший в подчинении у Родиона, злорадствовал, теперь он подгонять себя да понукать председателю не позволит. Какой ты председатель, когда тебя бьют по морде? Перфил лелеял далеко идущие планы: не справится Родион с работами, кому тогда быть председателем? Кто будет повелевать людьми? Правда, радости от этого мало. Староста, хитрая лиса, всегда отбрешется, а ты, Перфил, отвечай. Подставляй свою морду...

Игнат Хоменко - тот давно говорил, что Родион - бестолковый человек, что не на своем месте он, и потому не питал уважения к Родиону, - никакого авторитета не имеет человек. Теперь и говорить нечего, какой может быть авторитет, когда тебя бьют по морде? Авторитет - это сила, власть, слава.

Женщины в ватниках и шерстяных платках, срезавшие подсолнечник и ломавшие кукурузу - там, где сближались поля, - искоса поглядывали на подавленного Родиона, но никто не пялил глаза, не злорадствовал, не злословил, люди были напуганы расправой коменданта.

- Комендант нагнал страху на Родиона, теперь он со старостой сдерут с нас шкуру, - приходит к печальному выводу Килина Моторная.

- А то они нас баловали, - насмешливо ввернула Жалийка. - Теперь на базар, в церковь забудьте, бабы, дорогу, - сокрушалась она.

- Пускай бы не лез в начальники, не угождал немцам, не рычал на людей, - неодобрительно отозвалась Меланка Кострица, - а то выслужиться захотел.

- Собака свою палку найдет, - завершила разговор Веремийка.

Нельзя сказать, чтобы это происшествие не встревожило старосту, до сих пор прятавшегося за широкую Родионову спину. Что будет, если того накажут? Тогда не жди добра, Селивон, вся тяжесть на тебя падет. Придется еще кого-то подыскать, да новому человеку ничего не будет. Немилость, всегда пугавшая его, до сих пор обходила стороной Селивона, над домом старосты витало благодетельное покровительство властей. Соломия с Санькой знали, кого чем задобрить, попотчевать.

Бросив хмурый взгляд на Родиона, который по-прежнему не двигался с места, оглушенный происшедшим, староста сказал уже мягче:

- Скажи спасибо, кум, что так счастливо обошлось...

"Кумом" назвал Родиона, тоже нашелся "побратим", точно никто не знает, что это за ловкий, изворотливый хитрюга, Селивон.

Не сам ли напустил коменданта на Родиона - без моего ведома, дескать, дали выходной день... Сам же на базар ездил... Как же, станет он свои бока под тумаки подставлять!..

У Родиона сознание мутится - неубранного поля глазом не охватить. И он в отчаянии завопил:

- С кем же мне прикажете управляться - с детьми да с бабами? Девчат угоняют в Германию. Сумская управа издала постановление, ясное дело, по приказу комендатуры, о трудовой повинности молодежи, начиная с тринадцати лет. Какая от них польза? Какой толк с того, что родители, в случае неподчинения, заплатят пятьсот рублей штрафа? А лебединский гебитскомиссар приказал вывести детей в поле с девятилетнего возраста! Мол, на "вспомогательные" работы! Все равно с детьми поле не уберешь, пусть даже на родителей наложат тысячу карбованцев штрафа и даже корову заберут либо свинью, если кто пожалеет ребенка... Легко ли родителям смотреть, как надрываются дети?

Родион разошелся - не может остановиться. Все равно попал в немилость, так чего теперь бояться! Одна-единственная минута может порой перевернуть всю жизнь человеку. Чего только на свете не бывает!

Староста тер лоб, словно не мог сообразить, что к чему... Но все же дал Родиону выговориться, хотя кое-что и намотал на ус. Так-то оно так, да куда ты, однако, клонишь? Не ждешь ли часом сочувствия? Не пахнет ли тут недовольством? Чуткое ухо старосты уловило в тех словах дух непокорства. Куда ты гнешь, голубчик? Уж не порочишь ли новый порядок? При первом удобном случае надо бы разнюхать, чем ты дышишь.

27

...Топчутся по кругу широкозадые кони, вертят жернов, плывмя плывут в Гаврилову хату доходы. Весь двор заставлен санками, мешками - перед рождественскими праздниками. Гаврила похаживает по двору, сам похожий на чувал, прикидывает наметанным глазом, сколько же это сегодня набежит зерна - пятый ковш мельнику! А мука-то как пахнет, дух захватывает от нее, в голове мутится.

Гаврила вспоминает старое доброе время, дедовы повадки, ему хочется побалагурить, подурачиться, и он поворачивается к пригожей молодице:

- У кого мед - ставь мешки наперед!

Молодице, видать, не по нраву пришлась шутка, она криво усмехается.

Мельник бросает рыжей бороде:

- А у тебя что, горелка? Вот тебе и мерка!

Надо же потешить людей, часами толкутся здесь, на морозе. Однако они не очень расположены к шутке, хмуро посматривают из-под насупленных бровей.

Мельница-топчак! Благословенная старина!

Жалийка, неуживчивая баба, попрекает Гаврилу, будто он располовинил мешочек ее зерна.

- А ты что, баба, хочешь, чтобы я тебе на даровщинку молол?

- У меня кормильца нет, заработать некому, на моих руках дети, плачется Жалийка.

Плачется, а самое страх берет - на его стороне сила, как бы не выгнал со двора, вари тогда, баба, опять кутью...

К ней присоединяется Варвара Снежко - слишком дорого за помол берет Гаврила.

- Мне патент пришлось оплатить! - громко, чтобы слышали все, кричит Гаврила. Мало того, что кричит, - патент этот с немецким гербом, в позолоченной раме, под стеклом висит на мельнице, украшает, придает вид предприятию, каждый понимает - новые владельцы завелись в Буймире.

Гаврила наладил в хлеву мельницу, и теперь все у него в руках. Хлев просторный. Земли нет, зато зерно само течет в амбар. Кто мешал другим заняться этим же? Обзаводились бы тоже. Вон и рыжая борода завистливо косит глазом. Гаврила отвечает настырным бабам, что разболтались, развязали языки:

- Может, вам в ступе лучше толочь зерно да теркой драть... Пока натолчешь, живот к спине присохнет!

Разве мало ему забот с мельницей? Почему никто не додумался до этого, кроме Гаврилы? Возле кузницы, в бурьяне, лежали каменные круги, колеса на них клали, когда натягивали шины. Стояло два больших точила - камень что колокол! Никто камень так не выкует, как Гаврила! Для точильного камня нужны молотки крепкого закала, острые, как зубило, чтобы выбрать середину. Не каждый с этим делом справится.

Брошенные кони сами во двор приходят, едва на ногах держатся, загнанные - берите меня...

А чем кормить коней прикажете? Хорошо хоть растащили стога, которые были предназначены для фермы, - все равно коров отправили за Волгу. Накопали свеклы, картошки, наломали кукурузы, нарезали подсолнечника. Гавриле все во двор шло. Пока немцы не наложили запрет. Поставили старосту и полицаев для охраны имущества.

Мельница-топчак! Седобородые умельцы дошли! На топчаке все деревянное, не требуется ни чугуна, ни железа, как на приводную мельницу. Деревянный помост, дубовая зубчатка, большое колесо, которое вертит вал, концы его проварены в масле. Гнезда, или, по-теперешнему, подшипники, - из дикой груши - крепкое, гладкое дерево. Кони ходят по деревянному кругу, поставленному под углом в сорок пять градусов, гонят верхний жернов, нижний недвижим.

Правда, кони день потопчутся и валятся с ног, - ноги дрожат, не сгибаются колени.

А Жалийке все кажется, что мельник дерет за помол! Дорого платят!..

Гаврила тычет Жалийке под нос горсть зерна и обращается к старикам, точно ждет от них подтверждения своим словам:

- Это что блестит - щирица? А это куколь? На засоренность надо накинуть. А на влажность?.. А труд, по-твоему, не стоит ничего?

Вон на хуторе Дыбка мелет - грубая мука! Разве из такой муки хлеб испечешь? Полопается, потрескается! Надо картошки подмешивать, чтобы не расползалось тесто - крахмал вяжет. Может, скажете, что у Гаврилы стертый жернов? Мука белая, аж скрипит, выгодна на продажу - словно пух - меньше на мерку идет.

Легкое ли дело соорудить мельницу? Тут все на магарычах! Дерево, патент, плотники... Разве Гаврила не знает, кто на мед лаком, кто на индюков, кто на первач, а кто на золото? Всех начальников задобрить надо! Комендатура, управа, полицаи, староста... Сложная грамота, не каждому под силу. Гаврила-то свое возьмет... Тут еще кони садятся на ноги, пойдут на колбасы. А кожи выделать надо?

В колхозе не знали цены Гавриле, на задворках держали, возил на волах молоко на маслозавод.

...Цветет гречиха. Пряный запах дурманит голову. Пленящий душу звон плывет над полями, летают пчелы, неторопливо переступают волы, Гаврила лениво помахивает ременным кнутиком, и никому невдомек, что у человека ума палата.

Самая пора подоспела на деле проявить свои способности. Ныне Гаврила на всю округу известный человек. Мельник! Первые люди к нему в гости ходят. Со всеми начальниками теперь запанибрата. И дочку свою выдал замуж - при советской власти сидела в девках, - с руками вырвал полицай. Гаврила еще и не так развернется! Приладит вальцы, крупу станет драть гоп, мои гречаники! В старину гречка была дороже пшеницы. Только бы двигатель раздобыть. Приладить просорушку - толченое просо хорошо идет, от него не першит в горле, как от обдирного, каша рассыпчатая, быстро разваривается...

Гаврила строит планы один грандиознее другого, а был ведь когда-то рядовым человеком. Теперь все убедились - нет цены человеку... Он, правда, дернул сегодня чарку, в таком деле можно, однако голова у него трезвая.

А приладит винты, станет и масло давить. Обтянет железом деревянные барабаны, сделает терку, будет перетирать картофель на крахмал. Это пока лишь начало.

Во дворе словно на ярмарке - санки, мешки. Гаврила весело поглядывает на иззябших, хмурых людей и подбадривающе покрикивает:

- У кого мед - ставь мешки наперед!

Скрипели санки, женщины брели нога за ногу, злые, брови насуплены, везли полегчавшие мешки, проклинали мельника - располовинил зерно. Деришкурово отродье! Награбил добра - амбары трещат. Одного приданого сколько за дочкой отвалил. Жалийка может подтвердить: кругом тоска, горе, а у Гаврилы дым коромыслом - веселье, танцы, песни, дочку замуж выдает...

Варвара Снежко:

- Зять полицай, ко всему есть доступ...

Жалийка:

- Когда везли невестино имущество, вся улица сверкала - никель, зеркала, штанина...

Варвара Снежко:

- Будто Ивга знает, с какого боку подступиться к той пианине?

Жалийка:

- Для красы... Поверх сундука, набитого одежей, ковров настлали мол, не из простой семьи девка!

Варвара Снежко:

- Горланит баян, Санька с дружками выводит на морозе: "Загребай, мати, жар", забулдыги отплясывают гопака, знатные гости на свадьбе у Гаврилы гуляют - полицаи, старосты... Сапожники, портные, - все народ при достатке...

Жалийка:

- Перехватывали приблудных коней, сдирали шкуру, выделывали, шили сапоги, набивали колбасу, наживались...

Варвара Снежко:

- В церковь не протолкнешься, паникадило горит, ковры разостланы, батюшка молодых к престолу ведет, наверху хор гремит: "Исайя, ликуй"...

Жалийка:

- Сказано - кому война, а кому корова дойна.

28

Староста дал Родиону возможность выговориться, с определенной, конечно, целью. Будто ненароком завел к себе домой, посадил в светлице, где теперь часто заморские гости бывают, засветил двенадцатилинейную лампу, поставил на стол бутылку первача, сам пил в меру - прихворнул, дескать, - зато Родиону подливал щедро. Соломия молча поставила на стол миску с крепким наваристым студнем и тут же вышла. Не присела к столу, не попотчевала. Бывало, расстилалась перед Родионом, а нынче даже словечком не обмолвилась. Санька, проходя мимо двери, рассеянно повела воловьими глазами, - тоже гость приперся, - даже не поздоровалась, не подошла к Родиону: что он для нее? Подневольный человек, которого по морде бьют.

Душа горит у Родиона, то ли от первача, то ли от обиды, ему и на ум не приходит, что староста выпытывает его. Внимательно слушает, кивает головой, поддакивает, порой словечко-другое бросит, подбивает на откровенный разговор. Староста-де сам живет под страхом: не угодишь начальникам - капут! От выпивки у Родиона затуманилось в голове, посоловели глаза; он обращается к старосте, как бы ища сочувствия:

- Колокола тащат, медные ручки с дверей тащат, теплую одежу - давай сюда, да что это за рейх такой? Курицы и той без разрешения гебитскомиссара не зарежешь!

В раж начал входить, верно, надеялся найти себе единомышленника; хотя староста и лебезит перед начальниками, угождает им, да кто знает, что у него на уме.

На одутловатое лицо старосты набегает тень, не раскумекал, что ли? Слушает молча, видно, сочувствует, задумчиво кивает головой: так, так... Наливает еще рюмку, хоть Родион и без того захмелел, а сам хватается за грудь - удушье мучает.

Сочувственные кивки Селивона только подливают масла в огонь. Родион не знает удержу, выкладывает свои жалобы. Да и только ли свои?

- ...Плати за то, что живешь на свете, что собака гавкает, подушные, поземельные, дорожные, благочинные, собачные, всего не пересчитать!

Что мог сказать на это староста? Всем известно, что, по распоряжению рейхскомиссариата Украины, владельцы собак должны платить за живую собаку сто пятьдесят рублей, за убитую - половину. Неслыханное дело! Такое могло присниться только пьяному, но раз ученые люди издают такие приказы - им виднее...

Родион тут припоминает - об этом рассказывали еще наши отцы, бывавшие в Галиции, - там даже на окна и трубы накладывали подати! Поглядывая с ехидной усмешкой на пышнобородого старосту, говорит:

- Думаешь, у нас так не будет?

И вдруг осекся, словно испугался своего зычного голоса. Хотя дверь и прикрыта, все ж остерегаться не мешает. Почем знать, не навострил ли там кто уши, может, Санька подслушивает, а потом Курту передаст.

От язвительного вопроса гостя у старосты мысли вразброд пошли. Издают-то постановления большие начальники, а собирать налоги приходится ему, старосте. Кого проклинают, на кого собак вешают? Было над чем поломать голову. Порой страх западает в душу, но Селивон об этом ни гугу... Слабый человек давно бы растерялся... А Селивон мед кадушками, яйца, яблоки, ветчину, колбасы доставляет коменданту и другим начальникам, - тем и держится. К тому же немецкое войско под Москвой, чего тут раздумывать?

Захмелевший Родион не унимался, доверчиво гудел старосте на ухо соседа навестить не имеешь права, разве что на похороны пойдешь, и то не смей хоронить днем, а только после захода солнца... Девчат по ночам стаскивают с постели, не дают собраться, без одеяла, без посудины сажают в подвал, мол, ждите поезда...

Что Родион плетет, кого осуждает? Староста и сам вместе с полицаями участвует в подобных операциях. Разумеется, по приказу коменданта. Курт глаз не спускает со старосты. К чему такое болтать? Давно пора укоротить тебе язык, да надобно выведать все твои тайные мысли...

...Кабана заколоть хочешь? А разрешение у тебя есть от край... сланд... виртс... шафтс... фюрера?

Просто в пот бросило человека от трудного слова, не под силу его выговорить.

Родион одного не может взять в толк, староста-то наверное знает:

- Что забирают кожухи, валенки, это понятно, для армии, а зачем же отбирать детскую одежонку - платье, обувь?

Староста одну истину крепко усвоил - на собственном опыте проверил, если хочешь на свете жить, ни о чем не думай, не расспрашивай и угождай начальникам. Родион тем временем судит свое настырно, дерзко, ядовитым словом норовит посеять в душе старосты неверие в новый порядок. Староста этого не потерпит. Не пора ли звякнуть в гестапу, что ли? Но хочется выведать, какие у него планы, не поглядывает ли в сторону леса? Намедни оглашено было уведомление немецкой оккупационной армии. За помощь партизанам на Полтавщине дотла сожжено два села - Барановка и Обуховка, а население расстреляно от старого до малого... Селивон держит село в страхе, лесные ветры пока не долетают до Буймира. Но под каждой крышей живет ненависть к немцу, - родители-то в душе заодно с сыновьями, а те сражаются в Красной Армии. Все же куда клонит Родион?

- ...Шумахер шоколадом кормит собаку, а наши дети макухе рады!

Дальше уж некуда. Подобает ли старосте такое выслушивать? Разве не видно, куда тянет Родион? На лес наводит старосту.

- Топчут детей лошадьми, растлевают малолетних, разве это культура? продолжает Родион.

Лопнуло у старосты терпение, и он заговорил казенным голосом:

- Слушай, кум... потому хоть ты и кум мне... Тебе что, мало досталось? Отошла избитая рожа? Ты чью руку держишь? Ты знаешь, что немец под Москвой? Он там так бьет, что и "катюша" дыбом встает! На кого наговариваешь? Хочешь, чтобы я крутнул телефон в гестапу?

Родион вытаращил глаза на старосту. Теперь староста голыми руками его возьмет, может выдать, продать, на виселицу загнать. Только сейчас он понял, какую коварную игру затеял с ним староста, чтобы развязать ему язык. У Родиона от ярости дыхание перехватило:

- Ты что, грозить мне вздумал?

- Сам знаешь, теперь, чтобы расстрелять человека, особого разрешения не требуется...

Чего еще было ждать? На что надеяться? На милость старосты? Разве не видно, куда он клонит? Позовет Курта - и прощайся с белым светом!

Здоровенным кулачищем Родион расквасил одутловатую рожу старосты. Но с ног не сбил, тот устоял. Крепкий, словно колода.

Родион посмел поднять на него руку!

...Дотянуться до винтовки староста не успел. Родион дал два выстрела из нагана ему в спину, староста осел мешком на пол.

Вскинув на плечо Селивонову винтовку, Родион исчез в ночи.

Соломия голосила над мужем, а тот корчился в луже крови, стонал протяжно, утробно...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Никто лучше не залает, не завоет, не заскулит, чем Хведь Мачула. Не просто воет, а протяжно, с надрывом, жалобно тянет, повизгивает, а потом вдруг как зарычит, зальется, даже пена на губах выступит, - ну чистый Серко, да и только!

Панько Смык, тот горазд горло драть, голосистый, подпрыгнет, руками что крыльями замашет, напыжится и загорланит. Настоящий петух!

Ну, а уж по-кошачьи выводить никто не сумеет лучше кудлатого Хомы, заведет на разные голоса, ощерится, зашипит, замяукает так отчаянно, что даже жилы вздуются, а то вдруг злобно зафыркает...

Тихон плечами вихляет, выламывается, - лихо растягивает, давит гармонь, истошно выводит "Ах, почему, любовь моя, не вышла на свидание"...

Разбойный посвист расколол воздух - Яков Квочка всех заглушил.

Шум, крики нарастают, пронизывая закутки страхом. Люди попрятались в хаты, украдкою выглядывают в окна.

Веселенький денек выдался нынче для полицаев. Беспорядочная босоногая толпа месила снег - матери с детьми, сгорбленные старухи, подростки, старые деды. Мелькали ноги - багровые, синие, как бузина. Под наблюдением ефрейтора Курта полицаи сгоняли партизанские семьи к школе. Курт вышагивал позади с автоматом наготове и с удовольствием наблюдал за полицаями. Но сам держался степенно, как и полагается большому начальнику.

Санька, в некотором отдалении сопровождавшая толпу, так и цвела остановись, мгновение! - пришла долгожданная минута! Вечно бы глядела, как Текля со своим малышом вязнет в снегу. Это прославленная-то медалистка - в тряпье, босыми ногами снег месит! Занятное зрелище! Лучшей потехи не придумать - досыта натешилась дочка старосты.

Еще с вечера Соломия велела Саньке:

- Засвети лампадку, да благословит господь воинство на расправу с партизанами!

Эти дни карательные отряды во главе с эсэсовцами рыщут по окрестным хуторам и селам, стягивают в Буймир партизанские семьи на расправу. В районном центре битком забиты все подвалы, каменные строения, школы - сюда согнали людей из окрестных хуторов.

Дома у старосты жарко натоплено. Приготовлен щедрый стол. Вечером приходит ефрейтор Курт с полицаями, усталые, не отдышатся, лица лоснятся от пота. Санька подает ефрейтору чистый рушник, вытереть вспотевший лоб. Курт небрежно бросает ей на руки женское пальто. Санька в восторге от дорогого подарка, подходит поближе к свету полюбоваться новехоньким сукном, поглаживает его, будто ласкает. Чистят оружие, моют руки и молча садятся ужинать. Санька знает, как приветить гостей, - наливает каждому по кружке первача, который огнем разливается по жилам. Сама вьется подле Курта, жеманничает, ластится, садится ефрейтору на колени, вытирает полотенцем холеное лицо, обнимает за шею, прижимается, целует, воркует: много он сегодня людей пострелял?

Ефрейтор хмурится, отстраняет ее, - не до нежностей. Все это для Саньки уже привычно, изведано. И говорить о повешенных и расстрелянных в этом доме тоже в порядке вещей.

Выпив первача, полицаи оживились, повеселели, похвалялись, как ловко расправляются с партизанским отродьем. На радостях велят Саньке созвать девок, полицаям на потеху.

К ним то и дело подплывает павой Соломия. Радушная хозяйка не знает, чем угостить защитников нового порядка. Слава богу, горилка не переводится. Чему тут удивляться, когда совсем недавно полицаи доставили кадушечку повидла. Соломия влила три ведра воды, добавила фунтов десять муки, разболтала хорошенько, чтобы выкисло, выбродило. Да в хате прохладно, долго не играло, пока не окунули в дежу раскаленную железину, на другой же день брага подходить стала, играть.

Соломия ставит на стол жареное, пареное, приглашает:

- Ешьте, пейте, гуляйте, вы потрудились сегодня... Не одну партизанскую душу на тот свет спровадили. Слава богу, живем в достатке, немецкая власть поставила человека на ноги, от смерти спасла...

Соломия говорила всем, но обращалась преимущественно к Курту, и неспроста: хотела, чтобы слова ее покрепче застряли у ефрейтора в памяти:

- Кто выходил Селивона, когда партизаны чуть не отправили его на тот свет?

Соломия не нахвалится Шумахером, - приказал докторам спасти жизнь старосте, - и тут же осыпает проклятьями разбойников, засевших в лесах и оврагах.

- Пускай наши враги камень грызут...

Наконец-то долгожданный день настал: семью Мусия Завирюхи ведут босиком по снегу! - по приказу старосты у людей отобраны сапоги, валенки.

- Все равно они вам не понадобятся, - усовещевал староста Мавру, которая пробовала возражать:

- К колодцу не в чем будет выйти!

- И вода вам не понадобится...

В полдень Селивон, надутый, важный, расчесал перед зеркалом окладистую бороду, пригладил усы, провел щеткой по лысине, напялил синюю, со сборками, чумарку, перетянул зеленым поясом объемистый живот, на грудь нацепил немецкую медаль - награда за верную службу - и отправился в волостное правление. С первого взгляда видно, что перед вами человек не рядовой.

Улица полнилась шумом, криками, наигрывала гармонь, полицаи пританцовывали. Санька, разнаряженная, румянощекая, неторопливо шла за толпой арестованных. Люди с обреченным видом месили снег без слез, без жалоб, - знают, что натворили... Ноги обмотаны мешковиной, онучи размотались, а полицаи подгоняют. Мелькают багрово-синие икры, пятки... Кто вас спасет?

Селивон при каждом удобном случае грозил хуторянам и сельским жителям:

- Надо с корнем выкорчевать партизанское семя!

И вот это произошло.

От наплыва бурных чувств распирает грудь, полицаи без умолку кричат, надсаживаются, вопят. Не такое бы зрелище они устроили, кабы не позамерзали пруды и речки. Но Курт и без того имел возможность убедиться полицаи не очень-то нянчатся с врагами рейха.

Семьи партизан загнали в цементированный подвал под школой. Окна вровень с землей, на них одни решетки, снег метет по полу, ветер свищет, холодище. За окном на улице шаркают заскорузлыми сапогами часовые. Матери, словно овцы, сбились на каменном полу под стеной, спасая детей. Девочка прижимала к себе малинового медвежонка и рыжего зайчика. Хотя у зайчика одно ушко оторвано, а все ж таки согревает душу. Зимняя ночь бесконечна, как вечность. Каких только дум не передумаешь, какие только страхи тебя не одолевают! Закоченели люди, жизнь едва теплится в них, матери согревали детей, дети не давали умереть матерям. Сами не знают, как передремали, передрожали ночь.

Текля в отчаянии, ума не приложит, чем помочь ребенку. Замерзший, голодный, припал к груди, жадно сосет, причмокивает - капли молока не вытянет, Мавра размотала тряпку, достала мерзлый как кремень сухарь, если б в воде размочить, пососало бы дитя. Развязала узелок с горсткой каши - каша тоже смерзлась, не угрызешь.

Капля воды нет, дитя страдает от голода и жажды. Текля намяла снегу, дитя лижет, плачет - нет ни росинки питательной. Губы обметало, во рту пересохло, уже и плакать нет сил. Спасибо, Галя дала кусочек печеной тыквы, подкрепилось дитя.

Текля пролежала всю ночь на камне, ребенка положила между собой и матерью, теперь спины не разогнуть. Жилы на руках и ногах набрякли, вздулись.

Хоть бы бросили людям охапку перетертой соломы.

Пеленки все мокрые, прополоснуть негде. Текля помяла их в снегу, они вымерзли, потом на животе просушила, перепеленала малютку.

Обессилев, Текля с минутку вздремнула, и привиделся ей Марко - в каких-то лохмотьях, в лаптях. Не случилось ли с ним несчастье? Галя утешала подругу, - только бы вырваться на волю, в бою и смерть не страшна.

Чуть не за пазухой ребенка носила, на руках девочка спит, Галя держит ножки у себя в коленях, чтобы согрелись, и все-таки уберечь не смогли. Посинела, губы запеклись, выживет ли? Может, ты, малышка, погибель чуешь, что не просыпаешься?

Утром наведались полицаи, поинтересовались, все ли живы-здоровы. С веселым видом созерцали, как полураздетые люди дрожат от холода.

- Что, не слишком мягко было спать? - спросил Тихон.

В углу угрюмо поеживались посиневшие от холода люди. Не люди мертвецы.

- Чтоб тебе всю жизнь так мягко было, - ответил бородач.

- Долго еще нам сидеть? - отважилась спросить Галя.

- Нет, - охотно ответил Тихон, - пока соорудят виселицу.

- А может, и постреляют, - возразил Панько Смык.

Хведь Мачула, верно, из жалости, пообещал Текле:

- Тебя с ребенком мы первую на допрос пустим. Начальники уже прибыли.

- Кого вызовут, - хмуро буркнул Яков Квочка.

Тут как раз ефрейтор Курт приказывает полицаям привести на допрос Мавру вместе с дочерью. Галя взяла дитя на руки, пока не вернется Текля. Вернется ли? Не сознавая, что говорит, Текля умоляет подругу спасти жизнь ребенку...

Полицаи повели женщин по широкой каменной лестнице на второй этаж. Окна здесь большие. Ослепило яркое солнце, в темный подвал его лучи не пробивались. Из глаз потекли слезы. В натопленном просторном классе за столом сидели немецкие офицеры в крестах и медалях. Лоснились холеные лица, на петлицах сверкали молнии. Иззябшие женщины согревались в тепле. Теклю лихорадило, одолевала дремота, хотелось распластаться тут же, на полу, забыться сном. Жаль, что не взяла с собой ребенка, отогрелся бы здесь.

Прилизанный, невзрачного вида немец - начальник полиции Шульц - с недоуменной миной разглядывал молодицу, стоявшую перед ним во всей своей красе: ноги обмотаны тряпьем, из пальтишка торчит вата, платок с головы сполз... Зачарованно уставившись на блестевшую на свету русую косу, тройным венком обвивавшую голову, он преисполнился сочувствия, - ребром ладони полоснул Теклю по шее, - пропадет такая роскошная коса! Какая жалость!

Текля разозлилась, откуда и смелость взялась:

- Либо на смерть веди, либо отпускай! За что грудное дитя мучаешь?

Пышноусый красавец полицай Шпанько спокойно отвечает молодице:

- Выпустим на свободу, если наведешь на след Мусия Завирюхи. Где твой отец?

Мавра ответила за дочь:

- А твой отец знает, где ты? Ищи ветра в поле! Куда-то на Волгу подался.

Озлившись, Мавра обозвала большого начальника бродягой, - облазил все тюрьмы, - теперь на почетное место посадили.

Шпанько не стерпел такого поношения, наотмашь ударил, чуть Мавре глаз не выбил - слезы и кровь полились из глаз.

Текля готова была полицаю в горло вцепиться, да Курт помешал, чуть руку не вывихнул ей. Партизаны недосягаемы для полицаев, их голыми руками не возьмешь, а семьи беззащитны.

Селивон давно говорил, да начальники и сами убедились в том, что никакими муками правды у этих женщин не вырвешь. На голых камнях ночевали, на морозе! Что может быть мучительнее?

Шпанько, однако, не теряет надежды, продолжает допрос:

- Где твой Марко?

- Погнал скот на Волгу.

Полицай взбеленился, побагровел, потом посинел - не вмешайся немец, придушил бы молодицу. Не раз ему внушали - искалечить легче, чем заставить говорить. Уничтожить врага всегда успеешь, если исчерпаны все другие средства.

Шпанько презрительно ухмыльнулся:

- Ты думаешь, мы не знаем, где находятся партизанские гнезда?

- Зачем же тогда у нас спрашиваете? - говорит Текля.

Полицай снова мрачнеет, а по лицу гитлеровца пробегает усмешка. Он пробует уговорить молодицу, Шпанько переводит:

- Мы тебя освободим, оденем, накормим, обеспечим ребенка и мать, никто вас пальцем не тронет, только замани Марка в хату...

Текля не знала, чем ей больше возмущаться: доходящей до нелепости наглостью или непроходимой тупостью. Можно подумать, будто она век не вылезала из нужды, и вот теперь ее собираются "обеспечить"!

- Поищите себе кого-нибудь поглупей! - выдохнула с ненавистью и с отчаянным безрассудством добавила: - Живым Марка вам никогда не взять!

Перестала таиться, хитрить с полицаями, показала свой норов. И за это проволочная нагайка перепоясала непокорную. Шульц остервенело полосовал молодицу, пиявками расплывались багровые полосы по лицу и рукам.

Злобно ощерясь, недвусмысленным жестом указал Курту в сторону оврага...

2

Мусий Завирюха, насупив косматые брови, внимательно смотрел на собеседника. Казалось, в самую душу заглядывал, проверял: робок человек или слишком горяч, кто нерешительно мнется, когда надо идти в разведку, а кто беззаботно-легкомыслен. И как бы молодецки ни козырял или отдавал рапорт партизан - этим командира трудно было задобрить. Его тревожила мысль, как человек поведет себя в бою, не подведет ли отряд под кинжальный огонь?

При каждом удобном случае, - а такие случаи выпадали не часто, лесное братство любило послушать командира.

- Если будем сидеть возле печки, - предостерегал Мусий Завирюха, немцы нас переловят, как лисиц в норах! Врага надо сбивать со следа. Не ждать нападения, а самим нападать.

На такие мысли наводила недавняя тяжелая история: каратели уничтожили небольшой партизанский отряд, засидевшийся в землянке над Пслом.

Хмуро оглядывая обветренные лица, Мусий Завирюха предостерегал партизан и против лихачества и своеволия, буде таковые явления возникнут в отряде.

- Я не из тех, кто пугает наказанием за провинность. Но руки твои должны быть чистыми. Несешь патефон или часы, чтоб выменять на самогон, а в автомате пружина неисправная, оружие не чищено. Берегись, друже, чтоб душа твоя не заржавела!

В лесной землянке собрались хлеборобы: пахари и сеятели, конюхи и пастухи, овчары, дояры, механизаторы, - словом, люди, не нюхавшие пороху. Из них-то и надо было сколотить боеспособный отряд. Помимо тактики партизанского боя предстояло обучить их владению оружием. Случилось же однажды, что немолодой конюх Аврам, раздобыв в бою старую румынскую винтовку, обрадовался:

- Эх, и добра оружина!

При упоминании об этом случае Повилица, чистивший ручной пулемет, усмехнулся в густую бороду, а долговязый, обдутый всеми ветрами овчар Голивус, протиравший автомат, блеснул белыми зубами. Ребята помоложе с трудом сохраняли серьезность, - неловко потешаться над пожилым человеком.

Родиона партизаны приняли в свой отряд, не смотрели на него косо, обращались дружески, не чуждались и не напоминали о прошлом, - на этот счет Павлюк дал всем строжайшее указание, - однако он не совсем еще освоился в отряде. Партизаны народ боевой, обстрелянный, не раз смотрели смерти в глаза, взрывали мосты, сбрасывали под откос эшелоны, уложили немало гитлеровцев, - а чем, собственно, отличился он, Родион Ржа? Считал, что убил старосту, а тут слух дошел, что немцы позаботились о своем верном слуге, положили в больницу, выходили. Ну да Родион еще докажет, на что он способен. Он не успокоится, пока не завоюет доверия людей. Человек мужественный, он вместе с тем чувствовал, что ему не хватает военных знаний. Он даже сострил однажды:

- Вот закончим "Лесную академию", все грамотными станем.

В шутку брошенные слова эти получили хождение среди партизан.

А пока приходилось самоучкой овладевать военными знаниями. Устин Павлюк ознакомил хлопцев с системой гранат, с приемами стрельбы из дискового автомата и пулемета, показывал, как бросать гранаты, остальному учила сама жизнь...

В часы отдыха Мусий Завирюха не давал людям скучать, - начиналась беседа о партизанской тактике. Каждому любопытно было послушать, как Мусий Завирюха с группой партизан переходил линию фронта.

Взяли на плечи косы, грабли. Часовые остановили их.

- Ты куда, дед?

- Да вот, война помешала, пойду отаву догребу возле ольшаника...

Ночами шли по звездам. С вечера намечали направление - Большая Медведица с правой стороны, перед рассветом она поворачивает вверх. А ежели небо затянуло облаками, - смотри, с какой стороны дерево покрылось мхом. Страдаешь из-за нехватки воды? Щавель утоляет жажду, дикое яблоко кислица, осенняя ягода боярышник. А когда маслята появятся - воды с пеньков ложкой насбираешь, сваришь их. Плохо вот только без соли. А немецкие склады для чего существуют? У населения не бери, наоборот, помогай ему, как поступают ковпаковцы, наумовцы.

Мусий Завирюха подводит к мысли: пока фронт далеко, будем действовать по своему разумению - подрывать мосты, склады, эшелоны. А начнет Красная Армия наступление, - это время уже не за горами, - тогда будем действовать по указаниям командования.

Устин Павлюк, одобрительно кивнув, добавил:

- Без стратегического сырья - без нефти, без металла, без хлеба Гитлер не может вести войну. Так будем же рушить тылы врага.

...Буймирские ребятишки, кто на саночках, кто на лыжах, катались с горы. Нечего и говорить, что Грицко Забава - самый шустрый и ловкий среди них, никто не мог с ним равняться. Как ошалелый, мчался он на лыжах с крутой горы, перелетал через ровики, вырытые водой, через бугры, что намел ветер, лишь снежная пыль вихрилась за ним. И сам, как вихрь, влетал в лесную чащу - как только не разбился?

На опушке тоже немало всяких забав и развлечений, - кто приметил белку, кому удалось поймать глазом метнувшуюся в ельник огненно-рыжую лису, в непогоду она шныряет всюду, - не потому ли, что снежок припорашивает след?

Это лишь одна видимость, что Грицко, себя не помня, носится по снеговым волнам под ребячий шум и гвалт. Дети и не заметили, как он отбился от их шумной ватаги и теперь, продравшись сквозь чащу, мчался во весь дух прямиком к дому лесничего. Надо было к вечеру, пока мальчишки не разбежались, вернуться назад, присоединиться к ним, - и все это до опасной поры, до комендантского часа.

Одно хорошо - Грицко может не бояться, что оставляет за собой след, лесные делянки изрезаны лыжнями: по приказу коменданта лесничий разослал сторожей искать партизанские гнезда. В случае, если перехватят Грицка, он взмолится: выведите на дорогу, заблудился я...

Новость, доставленная к ночи обындевелым вестником, не на шутку встревожила Мусия Завирюху. Партизанские семьи постигла беда. Они всегда жили под угрозой, а сейчас в село налетели каратели, учинили расправу. Необходимо спасать женщин и детей, пока не поздно. Может, кое-кого и в живых уже нет. Партизаны собирались в поход.

После короткого совещания с Павлюком Мусий Завирюха отдал приказ. Выбор его пал на Марка.

- Марко!

- Га!

- Что за "га"? Поведешь автоматчиков!

Устин Павлюк советует Марку:

- Старый бор редок, бором не веди, а молодняк густой, сбегает к самому оврагу...

- Кого возьмешь? - спрашивает Мусий Завирюха.

- Повилицу...

- Повилица со мной пойдет.

- Сеня...

- Еще?..

Марко стал называть наиболее надежных бойцов, с которыми не однажды приходилось бывать в бою, - Данька Кряжа, Голивуса, Максима Сопилку, Василия Зорю, Ивана Калину...

На миг запнулся, раздумывая, кого бы еще взять. Рядом переминался с ноги на ногу Родион Ржа, с длинной винтовкой за плечами, - хотел, чтобы его заметили. Неспроста он, конечно, вертелся здесь. Родиона мучили сомнения. Неужели ему не доверяют? Неужели подозревают, что не хватит у него духу на беспощадную расправу с карателями? Когда еще выпадет случай доказать, на что он способен. Он готов погибнуть, но искупить свою вину или, если останется жив, отомстить - да так, чтобы небу жарко стало! От одного воспоминания о коменданте у него закипала кровь. Неужто думают сунуть Родиона в обоз! Погонщиком? Нет, у него хватит ненависти, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу.

Марко, похоже, угадал, что творилось у него на душе, потому и взял Родиона Ржу к себе в отряд - будет из винтовки бить прицельным огнем по противнику, - и этим навсегда завоевал расположение Родиона.

Мусий Завирюха, давая задание, внушает Марку: надо знать, где напасть, как напасть и когда напасть.

- Помни, идешь освобождать матерей с детьми!..

Тут у него голос прервался, он махнул рукой.

Опаленные гневом, партизаны тронулись в поход.

3

Кружат над головой снежные вихри, слепят глаза, забивают дыхание. Спина одеревенела, а часовые торопят, не дают Текле разогнуться, - долго мы будем тебя ждать? Если человек умирает раз - ефрейтору мало. Не потому ли он заставляет мать рыть себе могилу. С каждой лопатой выброшенной земли укорачивается ее жизнь. На беззащитную женщину наставлены винтовки, вокруг на страже вестники смерти.

Измученная, обессилевшая, она уходит в землю все глубже.

Последняя лопата земли, последняя надежда... Ох, как тяжела эта последняя лопата земли!

Мать роет себе могилу, а завернутое в тряпье дитя, брошенное на снеговую постель, ждет своей участи, не ведая, что бьет последняя минута жизни, не ведая, что такое жизнь, но уже испытав голод, холод, ледяную постель...

Мать берет дитя на руки, оно тянется к надежной своей защите, доверчиво припадает к теплой груди, что-то лопочет. Мать несет ребенка к могиле, умоляет ефрейтора не разлучать ее с дочкой, чтобы вместе принять смерть. Пусть дитя не видит, как умирает мать, и чтобы мать не знала, как погибает дитя.

- Вы же люди, не вынимайте живое сердце из груди!

Взывает мать. Но к кому взывает?

Перед ней наглое лицо Тихона, - скаля зубы, полицай наводит на нее винтовку...

Уж не рассчитывают ли враги, что она смирится, пойдет на предательство, станет служить им?

Полицай Хома и немец-автоматчик целят ребенку в голову. Текля поворачивается к ним спиной, крепче прижимает дочку к себе, защищает своим телом.

Не остереглась мать - сбоку наставил автомат ефрейтор.

Выстрел оглушил, раскололась земля. На руках матери умирает родное дитя, холодеет тело, гаснут глаза.

Полицаи возбужденно галдят, в восторге от выстрела ефрейтора.

Текля потерянно озирается, затуманенный взгляд замечает рыжего зайчика с медвежонком на снегу...

Выстрел оказался в самом деле точным, хотя и запоздал... Ефрейтор выронил из рук автомат, остолбенел... Полицай Хома и автоматчик, целившиеся в Теклю, распластались на снегу. Из перелеска бурей, снежным ураганом вылетели белокрылые народные мстители.

Опомнившись, ефрейтор дал тягу.

- Огонь! - скомандовал не потерявший самообладания Тихон, пытаясь отбить нападение.

Полицаи беспорядочно ударили из винтовок и кинулись вслед за ефрейтором. Курт рысцой бежал к селу - задыхаясь, весь в поту, мешал тяжелый зад. Бежал и верещал, как заяц, боялся, как бы не настигли партизаны, не ушла машина. Рука горела, кровь лилась ручьем, след тянулся по снегу. Полицаи, прикрывая ефрейтора, по команде Тихона вслепую дали залп из винтовок и бросились к школе - единственному надежному бастиону, другого спасения нет. Встанут у окон, дверей и будут защищаться, пока не придет подмога. А в том, что подмога скоро придет, нет никакого сомнения. На их глазах машина с начальством рванула к райцентру, потонув в облаке снежной пыли. Возле грузовой суетились автоматчики, не могли завести мотор, Курт в панике повернул туда, - только короткие голенища мелькали.

Но всех больше набралась страху, бесспорно, Санька, с разрешения Курта наблюдавшая издали, как спроваживают на тот свет Теклю. Она совсем потерялась... Из перелеска застрочили автоматы, засвистели смертоносные пули, из овражка выползли осатанелые партизаны, - и Теклю, похоже, спасли. Все пошло кувырком! Санька приметила, как бросился к селу ошалевший от страха ефрейтор. Удивительное проворство проявила и дочка старосты: убегая от партизан, она летела впереди всех.

Из окон смотрели довольные лица - прытка Старостина дочка, на коне не догонишь, запыхалась, запарилась, земля под нею дрожит.

Расторопная девка, что и говорить.

- Спасайтесь! Партизаны! - встревожила домашних и кинулась запрягать коня.

Соломия чуть умом не тронулась, столько добра приходится бросать, не знаешь, за что и браться. Староста с женою напялили кожухи, прихватили узелок с золотом, сунули в мешок. Селивон взял под мышку винтовку, сели в сани, - только их и видели! Неужели староста станет держать слабосильного коня? Такая суматоха на селе поднялась, что и описать невозможно. Никогда не думали не гадали, не ожидали опасности...

Жили под надежной защитой, верили в силу германского оружия. Ефрейтор вечно посмеивался над лесной угрозой: партизаны духу нашего боятся. А теперь удастся ли самому спастись? Может, закопается где в стог, пересидит опасные часы...

Опоздали партизаны, ой как опоздали! Подоспей они на минуту раньше, не угасли б твои синие глазки, дитятко! Все поплыло перед ней, затуманилось, таяли последние проблески сознания. Подкосились ноги, Текля упала на снег.

Метелица заволокла все вокруг снежной пеленой, но кусты раскиданы редко, партизаны сумели подобраться ползком к самому оврагу и оттуда обрушились внезапным прицельным огнем. Теклю спасли на краю могилы, а дитя не устерегли.

Данько Кряж скинул кожух, закутал женщину, перенес через овраг, передал партизанам. Друзья на скорую руку засыпали детскую могилку, чтоб не бередить материнское сердце.

С автоматами наготове Марко и Сень выбрались из яра, запыхавшиеся, расхристанные, ненависть обжигала сердце. Полицай Хома, сидевший на снегу, - его ранило в ноги, - завидев Сеня, привстал на колени, протянул руки, завопил:

- Господин... пан... добродий... товарищ...

Упал вниз лицом - замолк навеки. Сень отлично знал их коварные повадки, - пройдешь мимо полицая, он прошьет тебе автоматной очередью спину.

Понимая, что настала расплата, они жалко канючили в свой смертный час. Марко это не впервые видит. Заплывший жиром эсэсовец выпучил глаза, дрожит от страха, размазывая слезы по лицу, хрипит, просит пощады:

- Пан... дойч капут... Гитлер капут... аллес капут...

Марко задохнулся от гнева и отвращения, глаза его засверкали. У меня есть человеческое сердце, я мог бы тебя пощадить. За что же ты наших детей, облив керосином, сжигаешь? Убивай меня, но детей зачем убиваешь? Зачем матерей с детьми заживо бросаешь в яму? За муки, за страдания народные, за поруганную советскую землю получай, злодей!

Марко резанул автоматом, разнес череп гестаповцу.

Гитлеровцы хотели превратить цветущий край в кладбище, в выжженную пустыню, разукрасить землю виселицами!

Теклю удалось спасти на краю могилы. Весть эта мигом облетела весь отряд. У Марка душа болела о ней, но он повел партизан к школе: время не ждет, надо вызволять из плена оставшихся в живых женщин и детей, не дать гитлеровцам перестрелять их. Одну могилу уже засыпали...

Каратели в отдалении мечутся возле грузовой машины, видно, что-то не ладится у них.

- Огонь по машине! - подает команду Марко. - Бейте в мотор!

Партизаны залегли за пригорком, повели обстрел, хотя и далековато было. Каратели ответили автоматным огнем. Пули взметали снег на пригорке, не высунешь головы. Все же увидели, как гитлеровец, пытавшийся забраться в кузов, сполз на землю мешком.

- Хлопцы, не стреляйте по сапогам! - отчаянно закричал Родион Ржа, сказалась тут хозяйственная жилка. Он без устали бил из винтовки прицельным огнем, с единственной мыслью: захватить в свои руки Шумахера и Селивона, от которых натерпелся столько лиха.

Каратели тем временем вывели машину из-под обстрела.

Сеню кажется, что Марко допустил ошибку: вместо того чтобы лощиной подобраться к грузовику, они залегли далеко за бугром.

- Неужели гитлеровцы будут дожидаться, пока ты обойдешь их? возразил Марко.

И словно в подтверждение его слов, грузовик тронулся с места, завернул за угол дома, подождал, пока в него перенесли раненых, и понесся из села. На глазах у всего населения гитлеровцы пустились наутек от партизан.

Вскоре, однако, послышались частые выстрелы, разрывы гранат, видимо, отряд Мусия Завирюхи, двинувшийся в обход села, подбил машину, уничтожил карателей.

Надо было во что бы то ни стало освободить узников, а к школе не подступиться: полицаи поставили в дверях пулемет, держали площадь под обстрелом. Стемнеет не скоро, а время не ждет. Марко расположил партизан в ложбинке, поросшей редкими деревьями, приказал Максиму Сопилке бить по окнам прицельным огнем, а сам решил пойти на хитрость: полицаи, наверно, не готовились к обороне, так как не ждали нападения. Будь у них миномет, они бы могли уничтожить партизан.

Марко подался ложком в обход школы, взяв с собой Родиона и Сеня. На улицах живой души не было. Заслышав перестрелку, люди попрятались в хатах. Проходя мимо конюшни, Родион вывернул из телеги оглоблю, - поди раскуси, что у него на уме. Сень даже глумливо усмехнулся.

Застрочил пулемет, стрельба усиливалась, партизаны приняли огонь на себя, делая вид, что собираются взять школу приступом, - Максим Сопилка действовал точно по указанию Марка.

Под прикрытием деревьев Марко с тыла приблизился к зданию школы, друзья припали к стене, недосягаемые для пуль. Полицаи, не ожидавшие отсюда нападения, ничем не застраховались от него, а когда спохватились было уже поздно. Первый этаж был над головой. Партизаны выбрали окно против двери, Родион со всего размаха двинул оглоблей по окну, оглобля-то березовая, - повылетали не только стекла, но и рамы. Друзья убедились, что оглобля все же пригодилась и что Родион человек весьма дальновидный. В оконный пролом Марко швырнул три гранаты РГД, сделавшие свое дело: нагнали на полицаев страху, одних уложили, других вымели из здания. Сень, перебегая под прикрытием деревьев, швырнул одну гранату Ф-1 в пулеметчиков (она рвет на куски), а вторую, с гусиное яйцо, мадьярскую, в открытые двери. Не остерегся - осколочек скребнул правую щеку. Заслышав разрывы гранат, в подмогу нападавшим прибежали те, кто оставался в засаде. Через широкие двери проникли в школу. В глаза бросились забрызганные кровью стены коридора, на полу корчились раненые, в классах тоже валялись истекающие кровью полицаи... Куда же девались живые? Партизаны разбежались по всей школе, забыв о предосторожности, - из любого угла каждую минуту мог полоснуть вражеский автомат.

Марко с Сенем кинулись в подвал на крики. Отодвинули засов, рванули дверь: дорогие, родные, выходите на волю!

Женщины с детьми едва выбрались из каменной ямы - черные как земля, окоченевшие, оборванные, голодные, ноги, замотанные в тряпье, не держали их... Плакали - как только выжили, дождались? На грудь Марку упала Мавра с криком - наши деточки, избавители наши дорогие! Жива ли Текля? Марко не утаил от нее, что Теклю спасли на краю могилы, а ребенок погиб. Сень растирал закоченевшие Галины руки, согревая, дышал на них, - она уже совсем было отчаялась. Партизаны, сдерживая набегавшие слезы, кое-как одели, закутали людей, а затем обули, сняв с полицаев сапоги, и отправили под охраной в лес - там вас накормят и согреют.

Оставшиеся в живых полицаи как сквозь землю провалились. Партизаны все закоулки обшарили, чердак - никакого следа их не обнаружили. Вероятно, есть где-то потайной лаз. Марку очень хотелось привести на партизанский суд атамана Тихона Хоменко - будь он трижды проклят! - с братией. Да, как видно, дали маху - не взяли школу в кольцо.

Задание выполнено, пора возвращаться на помощь Павлюку, готовиться к бою с карателями. Как ни рвался Родион сокрушить, испепелить старосту, Марко не позволил: староста давно рванул из села, а попасть под огонь недолго. Но надо было отрапортовать командиру, Мусию Завирюхе, что его боевое задание выполнено - вражеская охрана перебита, узники освобождены отрядить к нему двух связистов.

Марко поручил это дело Родиону и Сеню.

- В случае какой-нибудь неожиданности живым врагу не сдамся! заверил Родион командира, то есть Марка. До чего же изменился этот Марко, совсем не похож на прежнего трудягу. В бою вел себя бесстрашно, в военной науке стал сведущ, наломал язык, куда девалась его прежняя будничная речь. Говорит будто искры высекает:

"Перемололи силы врага!"

Проходя мимо конюшни, Марко накинул веревку на шею вороному коню, длинный, высокий, так и лоснится, только не наступал на правую переднюю ногу.

Приятели высмеяли Марка:

- Нашел калеку!

- "Стрела" на трех ногах!

- Только корм будет переводить...

- Польстился на шкуру...

Марко, не слушая их, расчистил копыто (благо в конюшне под руку попалась ветеринарная аптечка), вытащил гвоздь, забитый, должно быть, Перфилом, чтобы не позарились на коня немцы, промыл рану, замотал мешковиной, с улыбкой поглядывая на смущенные лица товарищей.

Нагоняя на село страх, грузовая машина мчалась по улице, в кузове с автоматами наготове беспорядочно сбились каратели, остерегаясь, как бы не наступить на раненых. Но дорога была ухабистая, грузовик трясло, подбрасывало, - за машиной тянулся кровавый след. Чтобы расправиться с беззащитными партизанскими семьями, на это карателям мужества не занимать стать, но они никак не ждали угрозы из лесу.

Нижняя улица на краю села, заросшая осокорями, вилась среди хозяйственных построек. Здесь-то партизанский отряд Мусия Завирюхи и укрылся в засаде, перерезав все провода, нарушив все виды связи. Переднюю машину с начальством партизанам не удалось перехватить, грузовая мчалась следом. Гитлеровцы думали, что уже вырвались из опасной зоны и теперь им ничто не грозит. Мощный взрыв опрокинул день, вытряс воинственный дух, карателей разметало по снегу. Когда же они опомнились, было уже поздно, машина разлетелась в щепки, по скучившимся гитлеровцам полоснули из автоматов. Расправа была короткой и беспощадной. На залитой кровью улице лежала груда обломков и гора трупов. Мусий Завирюха часто повторял: чтобы разбить врага, надо выбрать подходящее место для нападения и напасть внезапно.

Теперь партизаны возвращались через родное село в лес. Родион, встретив отряд, первым делом глянул на сани, где было сложено немецкое оружие, мигом прикинув, сколько карателей уложено. Держа в руках немецкий автомат, добытый в бою - который все тотчас заметили, - Родион отрапортовал командиру, как должно, по форме: полицаев уничтожили, узников освободили. Мусий Завирюха, обычно скупой на слово, похвалил отряд молодцы! - и при этом чуть не прослезился. Подробно не стал расспрашивать, кого освободили, кто погиб: обросший, суровый, прикрикнул на партизан, обступивших Родиона, чтобы не сбивались в кучу. Пастухи мы или солдаты?

Из-за хат выглядывали люди, в глазах мольба и приязнь, - дорогие мужественные лица, знаемые и неведомые, - словно откуда-то из другого мира прибыли. Хотелось приветить лесных гостей, да не каждый отважится. Запуганное село всколыхнула партизанская песня: "Ой гук, мати, гук!.." Песня билась в окна, полонила душу, - а уж Сень старался, выводил! Давно на селе не слышно было поющего голоса, отвыкли люди от человеческих чувств и радостей. Ей-ей, партизаны не знают страху. Если б угрожала опасность, разве б до песен было? Неужели так обойдется? А вдруг гитлеровцы соберут силы...

Кто без колебаний высыпал на дорогу, так это детвора. И среди них Грицко Забава и Надия Лелека. Они с восторгом глядели на вооруженных, в коротких кожушках, обвешанных гранатами партизан, покаравших врага. Эсэсовцы всюду нагнали страху, каждая хата жила под угрозой. А партизанам все нипочем. Покарали нелюдей и теперь с песнями возвращаются в лес. "Ой гук, мати, гук!.." Поют, заливаются. От всего сердца. Такие необычные, с алыми ленточками на шапках!

Черные платки с тревогой вышли навстречу партизанам, поклонились воинственной бороде, Мусию Завирюхе. Весть о расправе партизан с эсэсовцами долетела до каждой хаты, до каждого сердца. Только что будет дальше? Словно до того были одни радости.

Жалийка с Веремийкой, к ним присоединились Меланка Кострица и Варвара Снежко, наперебой стали умолять:

- Голубчики дорогие, защитники наши родные... Мы вас ждали, на вас надеялись. Разбейте сепаратор! Он из нас кровь вытянул! Он из нас силы высосал! Дети ложки молока не видят, все немцы хлещут, а нам перегнанное... Скоро спать не на чем будет, все подушки забрали для немецких офицеров.

Мусий Завирюха в ответ, сняв серую, зеньковскую, лохматую шапку, тоже низко поклонился женщинам, всему народу и распорядился, чтобы Родион и Сень уважили просьбу хозяек.

До чего же велико было удивление, когда буймирцы увидели среди партизан Родиона. Он с мягкой усмешкой приветствовал женское сословие Буймира, и ни у кого не осталось сомнений, что Родион совсем другим человеком стал, - куда девалась прежняя нелюдимость, хмурый вид, теперь это был приятный, общительный, мужественный усач. Кто знает, возможно, он с какой-то тайной целью подслуживался к немцам?

Проезжали как раз мимо молочной фермы, и Родион с Сенем с превеликой охотой прострочили автоматом сепаратор, разбили вдребезги всю посуду, бочки, бидоны. Правда, кое-что пригодилось бы им в землянке, да некогда было возиться. Ребятня завопила от удовольствия.

Конечно, людям надо было что-то сказать, но митинговать нет времени, надо спешить под защиту леса, пока немцы не подоспели. И Мусий Завирюха к месту ли, нет ли - второпях спрашивает:

- Ну, как вам тут живется?

Лучше бы не спрашивал. Шум, крик поднялся. Жалийка машет руками, будто крыльями, - давай гуси... Меланка Кострица доит корову - давай млека... Килина Моторная - давай яйки... Веремийка - давай меду...

Перед глазами замелькали сухие натруженные руки, - никак не напасешься на гитлеровское воинство! Горшки из печи тянут. Скотину из хлева волокут. В погреб лезут.

Мусий Завирюха, конечно, не с неба свалился, знает, что творится на земле, но надо же выведать, чем дышит население, его настроения, которые, правду сказать, он тоже знал.

Толпа росла. На жалобы людей - "До каких пор мы будем отступать?" Мусий Завирюха сказал, чтобы людям ясно было: "Красная Армия вымотает силы противника и потом добьет его! Под Москвой уже перемололи вражеские полки, гитлеровцы показали пятки".

Верть эта, разумеется, облетит все окрестные хутора и села, западет в душу каждому, - разве пожилые люди не говорили, что немец здесь недолговечен? Земляки приметили: речь Мусия Завирюхи запестрела непривычными словами - рубежи, контратаки, - видно, разбирается человек в военных делах.

К толпе приближается пышнобородый садовник Арсентий, спешит приветствовать дорогого односельчанина, дорогого, да не совсем обычного. Бросился на шею Мусия Завирюхи, не то плачет, не то смеется, отчего лица у партизан светлеют. Садовник задыхался от волнения. С того печального дня, когда судьба разлучила друзей, произошло много событий, так что не сразу соберешься с мыслями, о чем заговорить. Уж конечно не о том, как наращивать снеговые валы на южных склонах... Надо понимать, в какое время живем. Садовник Арсентий быстро сообразил, что к чему, и подбивает Мусия Завирюху:

- Запрягайте коней да разбивайте склады. Амбары забиты продуктами. Немцы приготовили рождественские подарки, но не успели вывезти... Пятьдесят пар одних сапог, полушубки, мука, валенки, сахар, пшено, сало, шнапс...

- Где нам взять соль? - спрашивает Мусий Завирюха.

- На складе, разумеется, - отвечает Арсентий, поняв, что партизаны живут не очень роскошно. Как же они все-таки живут? Случается небось, что и без воды, без соли?

- Порой и из-под копыта напьешься, и грибов сваришь без соли, отвечает Мусий Завирюха и добавляет:

- Духом, однако, не падаем!

И, чтобы не подумали, будто партизанам очень уж скудно живется, уточнил:

- А порой едим сало с салом, если разобьем немецкие склады.

Так вот они какие, партизаны!

- А много вас? - допытывались буймирцы.

- Счету нет...

Ведь не станешь говорить населению, что карателей разгромила горстка партизан. Не станешь говорить - порой как увидишь соль в хате, аж в дрожь тебя кидает.

Черноусый, смуглолицый учитель Василий Иванович, запыхавшись, догнал друзей и, едва сдерживая волнение, обратился с жалобой к Мусию Завирюхе. В недалеком прошлом рядовой односельчанин, Мусий Завирюха внезапно оказался средоточием народных помыслов, тревог, надежд. Учитель со своими наболевшими вопросами пришел к нему, как приходят на суд правды со своими человеческими горестями и бедами.

- Что же это такое?! Ничего подобного люди не видели, не знали со времен средневековья! - возмущался учитель. - Гитлеровские "сеятели культуры" осквернили землю! Можно ли это терпеть? Воздвигли виселицу! Для кого? Для нашего брата! Спилите виселицу!

Мусий Завирюха остолбенел.

- Где она?

- Возле церкви, вчера сколотили... На площади Шевченко... Ужас!

Мусий Завирюха посылает Родиона и Сеня спилить позорное сооружение. Только чтоб мигом!

Родиону не надо объяснять, где надо отыскать пилу, тотчас кинулся исполнять приказ. Прихватил с собой и топор.

Селивон постарался, не пожалел дерева, по приказу гестапо поставил крепкую виселицу. Острые зубья пилы яростно въедались, перегрызали столбы, на снег сыпались пахучие опилки, и вскоре сооружение затрещало. Какая-то бабка перекрестилась.

Всеобщее презрение обрушилось на головы оккупантов.

Партизаны запрягли лошадей в сани, разбили склады. Грузили муку, теплую одежду. Не миновали и хату старосты. Побили Санькины зеркала, вспороли подушки, - не без того. Забрали мешки с солью, возами везли шкуры, сапоги, валенки, сукна! Староста нажился на народном горе. Немало всякого добра натаскала Селивониха с базара. Чтобы дочиста опустошить хату этого обдиралы, не хватит на селе подвод.

Родион с Сенем, выполнив важное задание, - люди с замиранием сердца наблюдали за ними из окон, - примкнули к отряду, когда он был уже на пути к лесу. У оврага склонили голову... Пушистый снежок покрыл залитую детской кровью могилу. Рослый партизан Арсен припал к земле в печали по дочке с матерью. Мусий Завирюха подобрал рыжего зайчика и, отряхнув снежок, положил за пазуху.

Посреди вековых сосен, ухоженная, согретая в кругу друзей, Галя Черноморец пришла в себя. По изможденному телу разливалась истома, неудержимо клонило в сон, но девушка пересилила себя: нет, она не станет отдыхать, раз есть раненые. Проведала Теклю - та, обессиленная, измученная, стонала, металась, горюя о дочке. Возле нее хлопотала Мавра. Да можно ли уврачевать горе матери?

Пожилой фельдшер, долговязый жилистый Лука Минович, наводил порядок около санитарных саней. Розвальни устланы ряднами, набиты подушками, полушубками, забранными у полицаев и старост. С двумя партизанами постарше Галя спустилась в овраг, где раненые лежали прямо на снегу, некоторые из них уснули, словно согревшись под пушистым одеялом. Санитары понесли тяжело раненного бородача, а Галя осталась возле совсем еще юного партизана, пытаясь перевернуть его на другой бок, чтобы не замерз. Подложила под него плащ-палатку.

- Мне тепло, не трогай, - сквозь сон бормотнул он, обессилев, видно, от потери крови.

- Где уж там тепло, когда волосы к земле примерзли!

Переносить раненых через занесенный снегом овраг нелегко, а в обход далеко, двое крепких санитаров наверх едва выбрались.

Галя перетянула выше колена раненому ногу, чтобы унять кровь, с неимоверным напряжением, боясь потревожить рану, стащила сапог, убедилась, что кость не повреждена, вытерла снегом руки и залила рану желтой жидкостью, риванолом, вокруг раны хорошенько протерла кожу йодом, перевязала. Подоспели санитары, положили юношу на носилки, понесли.

Вечерело. Обоз с военным снаряжением, оружием, одеждой, продуктами, что пригнал Мусий Завирюха, был встречен на опушке. Сани двинулись просекой, затем долго пробивались сквозь чащу, петляя между деревьями. Марко вел обоз известной ему одному безопасной дорогой. За обозом тянулись сани с ранеными, с партизанскими семьями. Под вооруженной охраной пробирались в самую глубь лесных дебрей. Вьюга заметала колею.

Партизанский заслон двигался следом. А чтобы не насели каратели, Устин Павлюк перекрыл лесные дороги завалами из вековых сосен. Через них не пробьется ни одна машина. Да и заминировано все кругом. Со стороны же лесной чащи, изрезанной оврагами, помешать отходу партизан никак невозможно. И когда дозорные с деревьев дали знать, что в поле сквозь снежную заметь видны огни, Мусий Завирюха пренебрежительно бросил:

- Что немцы знают о наших чащах?

Устин Павлюк возразил:

- Немцы сами вглубь не пойдут, полицаев пошлют.

Партизанский заслон не спеша продвигался вперед, вслед ему била пушка, лес отзывался эхом на все лады, вокруг раскатывался такой треск, будто само небо раскололось. Партизанский обоз растянулся по просеке. Мусий Завирюха приказал ездовым не отрываться друг от друга, держать наготове ручные пулеметы, автоматы. Заурчали машины, начали бить вражеские тяжелые минометы, - ударит мина и вырывает с корнем дерево. Ракеты освещали бор, все пространство между деревьями, стало видно, как отряд карателей - всадники и пехота - оцепляет лес. И тогда в просвет между деревьями застрочили автоматы и пулеметы партизан...

Пожилой пулеметчик Повилица выскочил из саней, выбежал на поляну, всматриваясь из-за деревьев в ту сторону, откуда наседали каратели. Мусий Завирюха напустился на него:

- Чего лезешь под пули? Спрячь бороду!

- Смотрю, куда бить. Шапка разлетелась в клочья, - неуязвимый я...

С опушки донеслись один за другим несколько сильных взрывов - значит, гитлеровцы напоролись на мины, заложенные Павлюком. Убедились, что им не под силу окружить отряд. Теперь поостынут. Партизаны повеселели, начали отрываться от противника. Орудие уже било вслепую, смерть с лютым шипением пролетала над верхушками деревьев.

...Затрещали деревья, веером взметнулось пламя. Галю оглушило, у нее потемнело в глазах. Дивчина бросилась на протяжный стон, доносившийся из передних саней. В кустах лежал конь с развороченным боком, пулеметчику Повилице перебило правую руку. В темноте сняли кожух, рука повисла, чуть держалась. Лука отрезал по локоть руку, откинул в кусты, опаленную огнем, с крепкими пальцами, могучую руку кузнеца. Галя перетянула руку выше локтя резиной, остановила кровотечение, смазала йодом, забинтовала полотном.

Повилицу стошнило, и он потерял сознание.

Метет, кружит метелица, вокруг дебри, глушь, враг не посмеет сунуть сюда носа. Медленно катились, укачивали сани, голодные кони хватали березовые, осиновые ветви, грызли кору, Галя, обессилев, упала на сани и тут же задремала, на запавшие веки падали приятно холодившие пушистые снежинки. Над нею склонился Сень, накрыл кожухом, легонько коснулся сонных ресниц.

4

Оружие почищено, лесная семья обмыта, обшита, залатана, на всех белые вываренные рубахи, чистые вымороженные онучи, партизаны расположились в просторной землянке, наслаждаются отдыхом после изнурительного похода. Ломит ревматические суставы, легкие жадно вбирают удушливый запах махорки. В железной бочке пылают дрова, пахнет смолой, свежестью мерзлого полотна, в землянке стояло густое марево.

Глухой, недоступный уголок! Болота, овраги, сосны. Ветер не пробивается сквозь эти дебри, только щедро сыплют и сыплют снега, замели все вокруг. Никто сюда не проберется, разве что птица пролетит да сани партизанские пробьются. Здесь-то и залегла партизанская сила, казалось, сама земля таила в себе угрозу для врага.

Мусий Завирюха с Павлюком выбрали это место - далеко от села, скот возле леса не пасут, сена не косят - одна осока да аир - и лесников нет поблизости. Дали задание организовать тут базу, и не одну, а сами погнали скот.

Лесная глухомань укрыла лагерь, из районного центра возили сюда муку, крупу, овес, масло растительное, оружие - под непосредственным наблюдением Повилицы, Сеня, Данька Кряжа. Делалось все скрытно от гитлеровской разведки. Хотя, надо сказать, в этой заварухе не так-то легко было что-нибудь разведать.

Землянки копали на бугре, на покатом склоне, чтоб не затопляло водой. Посреди просторной четырехугольной ямы ставили два столба, вязали поперечиной, клали бревна, настилали верх, приваливали землей, засаживали это место елью, сосной. Стены обшивали кругляком, впритык к стенам пристроили широкие нары. В общем, нехитрая, привычная работа. Заложили надежное убежище, укрытое непроходимым бором. Земля приютила партизанские гнезда.

Кузнец Повилица из железных бочек соорудил печи, - горят, аж гудит! Сейчас, бедняга, без руки лежит. Вырезал отверстие для котла, выбил середину - приладил дверцы, выложил из кирпича дымоход. А чтоб не стлался над лесом дым, чтоб жарче горело, заготовил сухие дрова.

Стол, дверь сбили из неструганых досок, в дверь вставили окно. В одной землянке даже жернова стояли. Наломали кукурузы вдосталь, мололи на жерновах. Зато в соседней был самовар, трубы не оказалось, так приспособили кожух от станкового пулемета, сосновыми шишками грели воду.

В лощине вьется лесная речка, место болотистое, - ржавая вода. Выкопали колодец. Тут же и пастбище для лошадей среди широколистых кустов ольхи. На зиму заготовили сена. Не берут верхняк с деревенских стогов, что на берегу, - чтоб не оставлять за собой следа к землянкам. Иной раз, случалось, прихватят воз клеверу.

К землянкам подступа нет. На гребнях холмов выставлены дозоры, меж сосен - мины. И все-таки остерегались: по воду ходили в один след, заметали стежку.

Мавра сразу же по прибытии в лагерь нашла в мешках под нарами картофель, капусту, свеклу, сварила сытный борщ, - не хватало кислоты, так она накрошила кадочку капусты, поставила в землянке, чтоб поскорей закисла.

Для раненых варила курятину, благо запасливый Родион прихватил, когда разбили немецкую кладовую. Партизаны набирались сил, благодарили Родиона. А тот подал мысль - как было бы хорошо, если бы вместе с конями в землянке стояла дойная корова, - молоко прибавляет сил раненому и ребенку. Не придется бегать по селам, наводить полицаев на след.

Мусий Завирюха одобрительно отнесся к этому предложению, жаль, сказал он, забыли прихватить корову у старосты. Один Данько Кряж высмеял Родиона:

- Не хватает нам еще птицеферму с пасекой завести!

Но задиристое слово не встретило поддержки у партизан.

В бою с карателями Родион показал себя отважным бойцом, не раз глядел смерти в глаза, и товарищи теперь совсем иначе смотрели на него. Марко не ошибся, взяв его в отряд: Родион не раз выручал в трудных делах, особенно когда штурмовали школу, освобождая узников.

Проголодавшиеся партизаны ели да похваливали борщ, - уж очень дух от него приятный, видать, настоящая хозяйка варила. На миг повеяло домашним уютом, однако печаль охватила сердца. Бородачи как попадали на нары вниз лицом, так и не поднимали головы, тосковали по близким.

Когда прибыли женщины, партизаны обрадовались - будет кому хлеб испечь. Мавра принялась наводить порядок в землянках, запрягла в работу Теклю, чтобы меньше изводилась да горевала, скорее приходила в себя. В чугуне запаривали золу, она оседала, а щелок, крепкий, желтый, сливали, если получался слишком крепкий, разбавляли водой, чтоб не разъедал белье. Обстирали всех партизан, в землянке стоял удушливый запах, на снегу, сливаясь с ним, вымерзали рубашки.

Мало сказать, перестирали белье, - а кто Марка вылечил?

Не однажды Марко ночевал прямо на снегу... Привык, усвоил медвежью хватку. Частенько ходил в разведку, ползком в мокряди пробирался в стан врага, лежал в болотах, на талом снегу. Где-нибудь в лесной чащобе вытопчет себе логово, прикроет хворостом, автомат под голову, - засыпал...

Как-то брел селом, промерз насквозь, навстречу молодица с коромыслом, поставила ведра, сняла с головы платок, повязала Марку на шею. И как осмелилась, долго ли полицаю выведать, кто помогает партизанам.

- Спасибо, сестра, разобьем врага, отдарю...

Посмотрела полными сочувствия и боли глазами - не иначе о ком-то своем вспомнила.

Теплый платок согрел душу. И, засыпая на снеговой постели, он с благодарностью вспоминал эту женщину.

Теперь лесные злоключения давали о себе знать. Марко места не находил - тело покрылось струпьями, его бросало то в жар, то в холод. Хотя бы раны не открылись. Чирьи стягивали кожу, гноились на боках, на спине, нарывали. Стоило задремать - зуд начинал мучить хуже всякой болячки, спросонья раздирал больные места, тело горело, рубаха становилась как лубяная.

Фельдшер Лука, ходивший за ранеными, ничем не мог помочь Марку, у самого чирьи высыпали на ногах, он прикладывал к ним печеный лук. У Марка же они высыпали по всему телу, требовалось переливание крови. Мавра сама принялась спасать Марка. Натолкла синего камня, серы, которую тайком добыли у одного ветеринара, добавила чистого дегтю, сулемы, куриного помета, сварила всю эту смесь. Текля набирала густой смеси на руку, смазывала больные места на теле Марка.

В одной из землянок с бревенчатым потолком еще осенью сложили печь, у стены лавку сбили, во дворе в бочке нагревали воду, ведрами носили в землянку - там партизаны мылись.

Истопили печь, под застлали хвоей, Марко влез в нее, головой наружу, исходил потом. Ночь пролежал в печи, синий камень въелся в тело, наутро Текля обмыла его теплой зольной водой, - чирьи уже не мучили так, боль поутихла, тело очистилось.

...После ужина наступила милая сердцу короткая передышка, редко выпадавшая на долю обитателей землянки. Чубатые, бородатые партизаны толковали о политике, о том, как сложится завтрашний день. Родиона Ржу брало беспокойство:

- Украина под немцем, где наши возьмут хлеб, металл, уголь?

Надо сказать, такие мысли тревожили всех.

- Не побеждена страна, если каждая земная жилка бьется ненавистью к врагу! - отозвался Мусий Завирюха.

- Пришли на готовенькое! - хмуро буркнул Родион, сам немало подвод с зерном отправивший немцам, правда, больше прелого да прогорклого.

- ...Тут даже пески зазеленеют! - горячо проговорил Мусий Завирюха.

- Все это одни красивые слова, - высказывает сомнение Родион Ржа, он ведь не рядовой колхозник, кое в чем разбирается, управлял большим хозяйством... И спохватился, ладно ли сказал, потому хоть оно и так, а может, и не так... Не рассердился бы командир, не каждый любит, чтоб ему наперекор шли.

Но Мусий Завирюха спокойно ответил:

- Нет, дружок! А Алтай, Сибирь на что?

- Вы забываете Караганду, Урал, - вставил Павлюк, - а сила наша в том, что теперь каждый советский человек трудится за десятерых.

Кто знает, удалось ли убедить Родиона, однако он примолк. Хлопцы не хотели спорить о политике, они немного обмякли в тепле, заговорили о девчатах. Молодые сердца бьются на один лад, - партизаны тепло поглядывали на Марка с Теклей и Сеня с Галей: снова они вместе после тяжелых невзгод. Чуть было судьба навеки не разлучила их...

Старые сорочки порвали на бинты, долго вываривали в котле: убивали инфекцию. Теперь Галя задумчиво водила тяжелым утюгом, проглаживала полотняные полоски.

Чернявый здоровяк тракторист Максим Сопилка делится с друзьями своими тревогами о молоденькой учительнице, оставшейся в селе. А сейчас понравилась другая дивчина, партизанка.

- Теперь и сам не знаю, какую брать, - обращается он к друзьям за советом, - ученую или простую?

Нечего сказать, задал всем задачу. Что тут посоветуешь товарищу? Раздвоилось сердце!.. С кем этого не бывало - заблудился хлопец в двух соснах. Или же девушка...

Спасибо, Мусий Завирюха выручил. Тягостные сомнения Сопилки долетели до его мохнатого уха, и он ответил в назидание молодым:

- Будете жить в согласии, так и из простой можно сделать ученую, а погрязнете в сварах, недолго и ученость свести на нет.

Молодежь отозвалась веселым смехом, а Сопилка смутился, не рад был, что завел этот разговор.

Текля, ощущая ласковое прикосновение шершавой руки, в изнеможении задремала. Марко не спускал с нее глаз, не давал ей одной ходить по воду, чтоб не горевала наедине в лесу. Мавра следила, чтоб дочка минуты не сидела без дела, загружала работой потяжелее, а то черные мысли совсем изведут.

Положив огрубевшую ладонь на Теклин лоб, Марко пригладил ей волосы кто в состоянии унять материнское горе? Тихонько шептал ей что-то... Текля вспомнила слова цыганки - эх, девка, испытать великие страсти тебе, умирать и не умереть...

Галя, чтоб развлечь товарищей, стала ворожить, - что нас ожидает в будущем? Жгла бумагу, выпал танк, а на нем танкист - война!

...Песенная жалоба стонала, билась в землянке, - дивчина-полонянка подавала голос из тяжелой неволи, молила:

...Десь у мене мати є,

Вона мене згадує,

Як вечерять сiдає...

То не песня, - то душа девичья парила над лесами, над оврагами, до самых звезд долетала...

...Як вечерять сiдає,

Як ложечки щитає...

Стонет, жалуется на свою судьбу невольница, печалится материнским горем:

...Одна ложка лишняя,

Десь у мене дочка є,

Одбилася вiд роду,

Як упав камiнь у воду...

Даром что партизаны дремали, в сознании билась одна мысль - не горюй, голубка, придет пора, выручим и тебя...

5

Галя переглядывалась с Теклей, у обеих слезы на глазах: партизаны с автоматами, а у нас "мадьярка", пусть и легкая, удобная, вишневого цвета, да только не умеем ее сами разбирать, свою-то знали.

Текля добавила:

- В первые дни давали автомат поносить, примеряли пилотку...

Марко потешается над подругами:

- Где ж вам справиться с автоматом, если заест его или перекос будет?

Сень в свою очередь наставляет девушек, - сперва надо изучить оружие, объясняет, как на слух распознать "капрала" - строчит, словно дрова рубит. Наш автомат бьет гуще и мягче. И винтовка наша более певуча... Сень и Марко обещают помочь подругам овладеть автоматом.

Текля, уйдя в себя, прислонилась к раскидистому дубу, словно хотела вобрать в себя его могучую силу. В собственных руках женщины жизнь и смерть. Когда по жилам пробежит горячая волна, каждое живое существо, даже самое слабое, напрягает все свои силы и становится несокрушимым - вот она, целебная сила ненависти!

Подруги собирались в дорогу.

Галя вполголоса напевала излюбленную партизанскую песню, неведомо какими путями залетевшую в лесные дебри:

Гудела степь донская

От ветра и огня,

Маруся Бондаренко

Садилась на коня.

...Марко с Сенем на широких лыжах, минуя заминированные ворота, указывали направление, за ними каштановый, с широким крупом конь прокладывал дорогу по брюхо в снегу. Галя с Теклей сидели на санях, правили конем, петлявшим между деревьев. Чтобы миновать овраг, перерезавший дорогу, долго крутились поверху редколесьем. Снегу насыпало щедро, он еще не успел слежаться, увязали лыжи и конь. А когда опять пришлось пробиваться чащобой, случилось, что сани зацепились за дерево, чуть не свалился мешок. Мешок набит сеном, а в сене обмотанные тряпьем пустые бутылки. Надо раздобыть молока: вернуть силы обескровленным людям. Погрузившись в тревожные мысли, подруги ехали молча: хоть бы кончилось все удачно! В эти смутные дни тревог всяких выпало на трудовую землю, пожалуй, больше, чем снега.

По низине лыжи и сани ползли уже легче, вскоре перед ними открылась лощина. Однако друзья не стали выбираться на простор - как бы не попасть на глаза полицаям.

На взгорье село Ольшанка, улицы тянулись вниз, по-над лесом раскинулись хаты. Машины с карателями в эту пору не носились по дорогам, но все же из предосторожности сани свернули к улице с противоположной стороны, чтобы сбить полицаев со следа.

Снежное поле, буйный ветер, замети навеки злую нечисть, испоганившую мир!

Загнали топор в дерево - мол, за дровами приехали... Марко с Сенем стоят на страже, - подруги огородами пробираются к крайней хате, - держат хату под наблюдением. Винтовки и автоматы на санях оставили.

В лицо ударило теплым, кислым паром, за столом сидели двое смуглых мальчишек, миловидная молодичка приводила в порядок стол, возле печи хлопотала бабуся - обычная крестьянская семья.

Путницы поздоровались, поставили на пол свои мешочки, - нельзя ли обогреться? Узнав, что хозяин в армии, не стали таиться, - надо собрать молока для раненых.

Пахло свежим хлебом, подруги жадно вдыхали запах горячего ржаного хлеба - хлеб выхоженный, выброженный, хозяйка вынимала из печи подрумяненные хлебцы, раскладывала на столе, прикрывала рушником. Жаловалась:

- В кадке мука прикопана, заложена досками, чтоб полицаи и староста не разнюхали. Ночью откапываем, замешиваем хлеб... Надо смолоть ведро зерна - так у старосты разрешение бери...

Похоже, лесные гостьи пришли за харчами. Чтобы не подумали плохого, женщина откровенно сказала:

- Мы душу свою рады вынуть и вам отдать, не то что хлеб из печи. - И добавила: - Будем живы - все наживем...

Молодичка Ульяна предостерегла путниц, чтоб не ходили по хатам, она сама обойдет дворы.

- Староста злой? - допытывались женщины.

- Лучше стороной обойдите. Лесная улица под надзором полицаев, а они задерживают пришлых людей. В такую непогодь полицаи где-нибудь бражничают.

Сложила в ведра бутылки, взяла коромысло, пошла по воду.

Побывала у всех солдаток, имеющих коров, - солдатки наплакались, нагоревались, - может, и нашим мужьям солоно приходится. Охотно наполняли бутылки молоком, в капустный лист заворачивали комочек масла, совали узелок с творогом - пусть поправляются раненые.

Лишь в одной хате озлобившаяся солдатка набросилась с упреками партизаны попрятались в лесу, а нас либо перевешают, либо сожгут! - и сердито, рывком поставила кувшин с молоком на стол. Ульяна не стала рассказывать об этом, когда вернулась с тяжелыми ведрами, только сказала:

- Возьмите еще веночек лука - для витаминов. Скоро на селе луковицы не сыщешь, немцы вывозят.

Сухонькая бабуся принесла мешочек сушеных кислиц.

Щедро оделила хата партизанок, и стоило Гале упомянуть в разговоре, что нечем перевязывать раненых, Ульяна снова отправилась по дворам, насбирала женских сорочек, принесла несколько лоскутов старинного полотна. В хате запахло льняной новиной. Овитые женской печалью, выбеленные слезами целительные полотна освежающей прохладой лягут на запекшиеся раны.

Уже стемнело, снег пушистым покрывалом застлал все вокруг. Подруги брели огородами, взвалив на себя туго набитые мешки. Перед глазами густой лес - прибежище и защита.

6

Бушевал ветер, неистовствовал на просторе, свистел в верхушках деревьев, наметая сугробы снега. Глухая ночь, благостная ночь! Грозная, таящая всякие неожиданности для врага, она на чудесный лад настраивает партизанскую душу.

- По коням! - скомандовал Мусий Завирюха, после того как дал немного передохнуть всадникам и лошадям, которые вторые сутки брели по брюхо в снегу.

Далеко вокруг гремит слава о Мусии Завирюхе. С внезапностью вихря налетает он, грозный, беспощадный, карает огнем захватчиков.

Завирюха приказывает Марку держать курс на домик лесника. Только вот неспокоен он, - точно ли придерживаются они ориентиров. Хотя местность и хорошо знакома, - вдоль и поперек исходили ее на своем веку: сплавляли лес, деготь гнали, ездили на ярмарку, к тому же Мусий пользоваться компасом умеет, а все же долго ли в такой кромешной тьме сбиться с направления...

Марко предупреждает командира, что лесник - человек ненадежный. Доброго слова о нем нигде не слышал. Скрытный. С людьми неприветлив. Откуда прибыл он в эти края - неизвестно, хотя давно уже лесником работает. На людях почти не показывается. Что у него на уме?.. Честному человеку нет нужды таиться, словно барсуку. Не носит ли камня за пазухой...

Мусий Завирюха на это не очень-то обращает внимание, кто знает, какие у него соображения.

Марко, поручив Сеню присмотреть за конем, навьюченным толом, сам подался в голову отряда. Висевший через плечо автомат зажал под мышкой, не бьется за спиной, не цепляется за ветки, и удобно держать уздечку. Гранаты - на поясе. Повел отряд опушкой вдоль реки, - тщательно разведал дорогу, да в такую метель недолго и сбиться.

- Осторожно, здесь крутой берег, - предупреждает он друзей.

Марко предварительно разведал всю местность, все повороты и теперь уверенно ведет отряд к домику лесника. Да и Павлюк не даст сбиться с дороги - вместе ходили в разведку, а Мусий, в свою очередь, контролирует Марка.

Домик Назара, огороженный высоким крепким частоколом, стоял в лесной глухомани у просеки. Верховые прислушались. Тихо, глухо. Лишь над лесом бесновался ветер, сыпал снегом. В просторном рубленом хлеву корова сонно жевала сено. Внезапно в сарае залился злобным лаем пес - видимо, его запирали на ночь, чтобы не утащили волки. Марко, накинув повод на частокол, прыгнул во двор, открыл ворота. Завирюха вдоль глухой стены подобрался к окну, осторожно постучал, спокойно, но властно предложил пустить в хату. За окном блеснул огонек.

Немолодой сухопарый лесник, не вдаваясь в расспросы, не приглядываясь к пришедшим, которые, должно быть, основательно промерзли, - спокойно повел их в хату. Марко с Павлюком вошли первыми. Они насторожены: привыкли ко всяким опасностям и неожиданностям; Марко на всякий случай держит наготове автомат. Родион и Данько остались во дворе, караулят. На гостей повеяло раздражающими запахами - густым запахом нагретой смолы - живицы (сохли сосновые дрова в печи), лесными яблоками, сладкой распаренной свеклой и еще чем-то неуловимым, дурманящим. Марко жадно принюхивался ко всему.

Пришлые люди, скинув шапки, честь по чести поздоровались с семьей лесника. В углу перед закоптелой иконой горела лампада - действительно набожные люди здесь или притворяются?

Рослая, крепко сбитая, чернявая дивчина в расшитой полотняной рубашке сновала по хате, прибирала лишние вещи, вытирала лавку. При взгляде на девушку Марко задумался: в этой глухомани, пожалуй, так и увянет, перегорит, перетлеет девичья молодость...

На лежанке застонала лесничиха, ее душил кашель, разрывал грудь. Дивчина пошепталась с нею, накрыла подушкой желтые ноги, ловко вытащила рогачом горшок из печи, - в хате запахло липовым цветом, - терпким наваром напоила больную.

Зорким, проницательным взглядом окинув нежданных гостей, лесник Назар на короткий откровенный вопрос Мусия Завирюхи повел пленом. Странные, незнакомые люди хотят у лесника военные тайны выведать. Спроси они его, где осенью растут грибы, тут бы он сослужил им службу. А то... охрана, пулеметные гнезда, мины. Вот дерево выбрать на подоконники или там на матицу, балки - тоже мог бы помочь, с разрешения лесничества, конечно... С насмешкой, похоже, отнесся к их, по меньшей мере, странным домогательствам, недоверчиво, исподлобья посматривал на недовольных, оторопелых гостей. И совершенно, между прочим, безбоязненно. Раз в столь опасное время отваживается жить в гуще леса - значит, не робкого десятка человек. Бывает ли он на людях? Знать не знает, что происходит на белом свете. Из леса носа не высовывает, солнца не видит. Соседей близко нет, на базар не знает дороги, живут картошкой, молоком, кисличками...

Развел турусы на колесах, уводит в сторону, заморочить голову хочет, хитрая лиса! Не зря, выходит, Марко предостерегал Мусия Завирюху. Так оно и есть. Лицо отчужденное, хмурое, вытянутое, как на иконе, с острой седой бородой.

Марко невзначай глянул на лесникову дочь, у него даже дыхание перехватило. Она с явной укоризной прислушивалась к тому, что говорил отец; сгорая со стыда, она прятала глаза от людей, порываясь то ли возразить отцу, то ли сказать что-то, и вдруг, съежившись вся под его жестким суровым взглядом, поникла. И все же не утерпела, бросила укоризненно:

- Батьку?!

Лесник гневно уставился на дочь, но Мусий Завирюха мягко успокоил его.

- Вижу, голубчик, что ты советский человек, - сказал он растерявшемуся леснику. Какими признаками и наблюдениями руководствовался при этом командир, известно было только ему самому.

И Мусий Завирюха стал убеждать лесника, что ему нечего бояться их.

- Мы люди с открытой душой, партизаны, не какие-нибудь подосланные гитлеровцами... С честными намерениями, без тайного умысла.

Прозорлив этот Мусий Завирюха, прозорлив!

Лесник после глубокого раздумья, преодолев, видимо, свои сомнения, с виноватой миной беспомощно развел руками и заговорил откровенно, на что толкала его и доверчивая дочь.

- Сами знаете, всякие теперь люди ходят - полицаи, шпионы, приходится держать ухо востро. Пока не узнаешь человека, язык не развязывай...

И партизаны, за минуту до того неприязненно посматривавшие на лесника, одобрительно восприняли трезвое его слово: так и надо, сразу видно - рассудительный, порядочный человек.

Он, откровенно говоря, еще бы колебался, продолжал хитрить, признался лесник, - да вот его слишком доверчивая дочка сбила с толку. Он с укором покачал головой: смотри, чтобы не пришлось каяться! Повеселевшие партизаны дружелюбно поглядывали на дивчину.

- Так где же сейчас наши? - допытывался лесник у гостей.

- Москва наша? - в тревоге спрашивает дивчина.

- Навеки наша!

Мусий Завирюха обводит семью потеплевшим взглядом: эх, милые вы мои, не знаете, что на белом свете творится.

Марко заметил, что после их сообщения о разгроме гитлеровских бронетанковых сил под Москвой у дивчины слезы навернулись на глаза, отчего она стала еще милее.

Откуда им знать, как до Мусия Завирюхи доходит правдивое слово с Большой земли?

- Враг ощутил всю мощь нашего удара - разбита вера в непобедимость германского оружия! Москва в безопасности! А скоро фашисты и вовсе не соберут костей!

Лицо у лесника постепенно светлеет, и он уже с благодарностью смотрит на осведомленного в мировых событиях человека, партизанского командира, внесшего луч света в его затерянную среди лесной глухомани хату.

Лесник предостерег партизан от многих опасностей и подвохов, обнаружив при этом исключительную осведомленность: где завалы, где мины... Осенью хуторская овца забрела - разорвало в клочья. Марко красноречиво переглянулся с Павлюком: зоркий глаз у лесника... Все разведал... К мосту трудно подступиться, опутан сетками, кто не знает, как обойти, - ночью запутается, увязнет... Сверх того проволокой огорожен, на ней нацеплены жестянки, если кто наткнется, - жестянки затарахтят, часовые услышат. Немцы, считает лесник, не опасаются нападения, партизаны Сидора Ковпака сюда не доходят, не могут охватить весь лесной край, у них свои пути-дороги. Вконец измотали немцев. Ныне, слух прошел, разбив в пух и прах регулярные фашистские части (одни эсэсовцы - под Путивлем), партизаны подались в Брянские леса. Там такие герои, - сумели захватить даже танки!

Партизаны слушали лесника с восхищением и не без зависти. Не каждому выпадает такая честь. Лесник тем временем свернул разговор на то, что партизаны Мусия Завирюхи, который орудует в здешних краях, сюда тоже не доходят. Похвалил боеспособный отряд и вдруг, спохватившись, спросил:

- А вы кто же будете?

- Вот как вытрясем из фашистов душу, - сказал Мусий, - тогда узнаешь!

Заставил призадуматься хозяев, - как видно, в лесникову хату наведался не простой гость...

А уже имя Мусия Завирюхи гремит на всю округу, бросает в дрожь врагов, заставляет ликовать население, внушает ему надежды. Даже до этого глухого лесного угла долетело грозное имя!

Завирюха кидает многозначительный взгляд на друзей. Партизаны давно уже привыкли читать на его обросшем густой бородой лице - по едва приметному движению бровей, усов - все, что он хочет им сказать, - любой намек, любое приказание.

Лесник сам вызвался в провожатые, никто лучше его не сумеет провести по петляющей и полной опасности дороге - сам поведет партизан на святое дело, чем Марко был очень растроган и так ласково посмотрел на дивчину, что та даже смутилась. Может, скажете, Сень суровыми глазами смотрел на нее? Сколько нежных взглядов, затаенных вздохов неожиданно выпало лесной красавице.

Лесникова жена простонала с лежанки:

- Смотри не погуби людей, Назар...

В глазах дивчины мелькнула тревога, а лесник озабоченно посмотрел на гостей, - не подумали бы чего плохого.

- Не беспокойся, все будет хорошо, - успокоил он больную.

Когда Завирюха повел глазами по хате, ища кадку с водой, проворная дивчина угостила его горячим взваром. Мусий с жадностью осушил ковш, вытер покрывшийся капельками пота лоб, благодарно кивнул дивчине - отвел душу... Дивчина, не скупясь, обносила гостей. Бодрило людей кисленькое варево. Нежданная человеческая ласка в лесной глуши в морозную ночь согрела партизан, на минуту повеяло домашним уютом. Вот что сделал с ними яблоневый напиток! Чернявая дивчина и не догадывалась, что творится на душе у Марка, у застенчивого Сеня... В такую минуту человеку сам черт не страшен! Мало кто знает, на что способен Сень. Сегодня он докажет, отличится. Сегодня загремит слава о Сене.

- Может, топленого молока хотите? - спросила дивчина, но те отрицательно мотнули головой. - Если б мы знали, разве так приготовились бы, так угостили? - виновато говорит дивчина, видно, хозяйство ведет в доме лесника.

- Спасибо и на этом! - дружно благодарят партизаны.

Тут Мусий Завирюха... Есть же на свете люди, которые бог весть чем словом, усмешкой, суровым видом, косматой бородой, а может, даже заплатками на кожухе - очаровывают, привлекают к себе сердца людей, заражая всех своей спокойной ясностью и душевным теплом. Такое именно впечатление произвел на семью лесника Мусий Завирюха... Все как-то повеселели, оживились лица, казалось, и сама хата светлее стала.

...Мусий Завирюха приказывает партизанам собираться в путь, лошадей пока здесь оставить, а при них... Наморщив лоб, обвел глазами партизан, отчего те замерли в нерешительности, кое у кого под этим командирским взглядом даже дыхание перехватило. Один Марко чувствовал себя уверенно спокойно собирался в дорогу. Взгляд Мусия Завирюхи остановился... Вот невезение! Сеню придется стеречь лошадей. Командир приказал ему остаться при лошадях... Не могли найти другого, хотя бы Родиона. Неужели Родион больше обстрелян, больше у него боевого опыта? Пусть он проверен в бою, но какие у него особые данные? Сень, если захочет, самого черта перехитрит... И потом - что подумает про него дивчина, - не очень, значит, нужен, без него обойдутся, а то и трусоват партизан Сень? Изменчива судьба человека! Марко опять на виду: где опасность, огонь и пекло, - там и он. Всюду хочет первым быть - и на ферме, и в бою. Характерец! Сень чуть не рассердился на приятеля. Марку будет что Текле рассказать, и уж, верно, без прикрас не обойдется - вот как я поднял мост на воздух! А что Сень расскажет Гале? Стерег коней? Какими глазами посмотрит Галя на него? Что подумает, что скажет? Сень готов выдержать бой с немецким танком, но как он это докажет, кто тому поверит? И не смей возразить - приказ, дисциплина. Как можно не подчиниться приказу командира? С белым маскировочным халатом пришлось расстаться - отдал его леснику. Обидно, Сень справился бы с любым заданием не хуже Марка. Пожалуй, даже не хуже самого Мусия Завирюхи!..

7

Вновь выстроенный мост протянулся через болото, тяжелый, осадистый, он смутно выделялся на белом поле. Железнодорожный мост, отступая, взорвали советские войска, и немцы соорудили этот массивный деревянный мостище.

Друзья укрывались в занесенных снегом завалах, немцы вырубили здесь лес - мачтовые сосны, березы, раскидистые липы, гигантские дубы, завалили деревьями все дороги к станции и мосту.

Марко с любопытством разглядывал длинное массивное сооружение и вдруг, толкнув плечом, вызывающе бросил Павлюку:

- Давай опрокинем...

Мост, дескать...

Марко почувствовал, как Павлюк усмехнулся в пышные усы.

Марко удивительно спокоен в этот ответственный час. Страха совсем нет. Какое-то странное чувство нашло на него. В такую минуту Марко готов схватиться один на один со всем враждебным миром - столько сейчас в нем неуемной силы. Это чувство и вылилось в брошенной Павлюку фразе. Они стояли на опушке леса, над болотом кружили снежные вихри.

Марко вспомнил, что говорил им Мусий Завирюха о важном стратегическом значении этой переправы: она соединяет фронт с правобережьем. Немцы построили мост для машин и для поездов. Здесь кратчайшая дорога в Германию. Если вывести ее из строя, останется одна колея, ибо на Брянск движения нет. Унечская железнодорожная линия разбита. По этой же дороге фашисты перебрасывают танки, тяжелую артиллерию, живую силу на Москву. Необходимо парализовать транспорт. Вывести из строя наиболее оперативную магистраль. Ослабить таким образом натиск врага на сердце нашей страны.

Друзья имели случай убедиться, - в стратегических планах их командир хорошо разбирается. А ведь академии не кончал, своей головой дошел.

Вдали послышался глухой нарастающий гул, все явственнее разносившийся по лесу. Вскоре на запад прополз маневровый паровоз с порожними платформами, за ним тяжелый и, как видно, до отказа загруженный поезд; друзья замерли, глаза загорелись ненавистью. Марку снова вспоминаются слова Мусия Завирюхи: по этой дороге гитлеровцы перевозят военное снаряжение, а с Украины вывозят скот, зерно, лес и много всякого другого добра. Командир перед операцией увлеченно рассказывал друзьям о важном значении сооружения, которое им предстояло уничтожить, сосредоточенно изучая при этом карту, которую развернул перед ним Павлюк. Мусий, возможно, несколько даже преувеличил значение моста, однако никто с ним спорить не стал - в силу заведенной им строжайшей дисциплины. Павлюк немало этому содействовал. Поначалу они никак не могли свыкнуться с тем, что словоохотливый шутник Мусий Завирюха теперь не заведующий агролабораторией, а командир партизанского отряда, разжегший пламя народной мести против врага. Ни для кого не секрет - издавна имеет он пристрастие к пышным словам. Нужно признаться, в душе-то каждый чувствовал себя командиром. Хотя бы тот же Марко. Разве не сумел бы он повести в бой товарищей, успешно справиться с любой сложной операцией? Где-то в далеком прошлом остались овеянные славой дни трудовых подвигов, о которых сердце тоскует...

Поезд между тем пронесся перед глазами. Партизаны еще не научили уму-разуму здешних фашистов, раз ночью ходят поезда по этому пути...

Лесник Назар тихо рассказывает Мусию, где стоят пулеметы, пушки, - да если бы и говорил он полным голосом, все равно в этакую метель их не услышали бы, - показывает, где казарма, посты охраны, и все это сходится с донесениями разведки.

Мусий Завирюха всеми доступными ему способами собирает, сопоставляет информацию. У него уже давно созрел план, согласованный с Павлюком, и он уверенно дает указания друзьям, кому откуда заходить, вполне полагаясь на Марка и Устина Павлюка, - народ надежный, обстрелянный. В случае тревоги пусть спокойно делают свое дело: охрана не будет допущена к мосту.

Напрасно партизаны просили его остерегаться, не рисковать своей жизнью, поберечься - вы у нас один, а нас много, - Мусий был непоколебим: не время сейчас для разговоров! Взяв с собой двух автоматчиков - Родиона и Кряжа - да лесника Назара в придачу, он исчез во мраке, подался на противоположный берег. Бесстрашный человек Мусий Завирюха, который раз убеждается Марко и тоже дает себе слово жизни своей не щадить, оправдать надежды командира.

Снежная мгла укрыла друзей, в белых халатах по рыхлым сугробам приближавшихся к мосту. Ветер яростно сек лицо, засыпая снегом небо и землю.

Марко и Павлюк, чутко прислушиваясь, пробирались вперед, бесшумно высвобождаясь из присыпанных снегом тонких проволочных сетей, тенетами опутавших берег. Делали ножницами проходы, разрезали увешанную жестянками колючую проволоку и неслышно продвигались к мосту. Партизаны следом на взятых у лесника санках везли тол. Без ножниц не удалось бы беззвучно перегрызть проволочные тенета, и друзья безусловно увязли бы в них.

Темные фигуры двух часовых ходили вдоль моста, с автоматами на груди, притопывали ногами, оба без маскхалатов, в платках, обмотанных вокруг головы, - от стужи. Где уж тут расслышать, что происходит вокруг.

Как только часовые приближались, партизаны залегали в снегу - а пройдут, исчезнут из виду, - партизаны снова продвигаются к мосту.

Впереди блеснул огонек, как видно, часовые пошли в будку погреться.

Марко с Павлюком один сильный заряд тола прикрепили на сваях под мостом, - в развилках, на толстые деревянные опоры, на которых держался мост, - хорошо, что мост невысокий и намело снегу. Второй, еще более сильный заряд приладили немного в стороне, с таким расчетом, чтобы разрушить середину моста, сделать широкий провал согласно приказу Мусия Завирюхи.

В брусок тола Павлюк вставил капсюль с бикфордовым шнуром. Бикфордов шнур не легко раздобыть, не в каждом разбитом складе он попадается. Это не тол, который партизаны при случае выплавляли из снарядов и авиабомб, штабелями лежавших на дорогах. В секунду сантиметр шнура сгорает. Не успеешь далеко отбежать - пристукнет. Отбежишь слишком далеко, - вдруг, как на грех, не взорвется отсыревший капсюль, - опять беда. Время не ждет... Павлюк соединяет два заряда детонирующим шнуром. Марко внимательно следит за его проворными руками. Друзья действовали со спокойной душой, чувствуя надежный заслон за плечами. Близится решающая минута. Горячей волной прихлынула кровь к сердцу.

Марко держался даже несколько вызывающе в эту опасную минуту. Нет, он не храбрился, он просто не испытывал ни малейшего страха.

- Может, дождемся поезда? - шепнул он Павлюку.

Вот было бы зрелище, если б вместе с мостом в воздух взлетел набитый фашистами поезд!

Без страха, скорее с затаенным злорадством, друзья стояли под мостом, ждали, прислушивались. Укрывшись за толстыми деревянными сваями, они чувствовали себя в безопасности, готовили фашистам жаркую ночь. Вокруг мертвая тишина. Но вот застучали кованые сапоги: приближалась охрана. Прозвучали короткие сухие выстрелы: Мусий Завирюха автоматным огнем уложил часовых. Поднялась тревога. С берега ударили пулеметы. Завирюха задался целью парализовать вражескую охрану, - вызвал огонь на себя.

Павлюк, накрывшись с головой маскхалатом, поджигает бикфордов шнур. Шибануло в нос едким запахом серы. Послышалось легкое потрескивание...

Друзья по глубокому снегу бросились к лесу, миновали проволочное заграждение и однако же добежать не успели... Раскололось небо, задрожала земля, полыхнуло жаром, оглушило, забило дыхание. Бешеный грохот потряс окрестность - друзей сбило с ног. Марко зарылся в сугроб. Взметнулось к небу пламя, далеко осветило лес и окрестности. Полетели вверх шпалы, рельсы со свистом проносились над головой. Одна балка бухнулась где-то поблизости, обдала Марка снегом, он лежал почти без памяти, в голове гудело. Еще придавит, чего доброго...

Немцы метались в панике. И тут кого взрывом уничтожило, кого Мусий Завирюха уложил и исчез, словно растаял в снежной круговерти.

Фашисты вслепую обстреливали лес, радужными лентами расписывали ночь. Бухала пушка, вспыхивали ракеты, все неистовей бесновалась вьюга, друзья уже не опасались, пустились к лесу.

Ночной переполох настраивал на чудесный лад. Марку стало легко и радостно. В такие минуты человек навсегда освобождается от страха, крепнет воля, а заодно и кровь обогащается, как сказал бы Мусий Завирюха, любитель пышных фраз, новым ферментом, имя которому - героизм. Кто знает, откуда они берутся, эти герои, и кому на роду написано удивить мир подвигами?

...Что только не пережил Сень, пока дождался друзей, стоя возле коней с автоматом наготове. Глухая ночь придавила землю, над бором бушевала метель. Но за частоколом было тихо, спокойно. Усталые кони хватали снег, жадно припали к овсу, стлался вокруг крепкий запах конского пота... Легче бы человеку пасть от смертельной пули, чем терзаться неизвестностью, поджидая в затишке друзей. Удалось ли им справиться с боевым заданием, не наткнулись ли они там на засаду, сумели ли уйти от опасности? А тут милая дивчина в вышитой рубашке красуется на пороге, приглашает Сеня в хату погреться, выпить горячего взвара или парного молока. Ласковый голос так и льется в душу. Статная, подбористая Дивчина приветливо посматривает на него... Сень это чувствует, благодарит, он должен быть при лошадях. Девушка, опасаясь, видимо, за отца, в хату не собиралась. Сильными плавными движениями набрала огромную охапку душистого сена, положила коням. И осталась стоять подле Сеня, прислушиваясь и дрожа, верно, от холода, а Сеню так нестерпимо захотелось приласкать дивчину, укрыть кожушком или хотя бы сдунуть снежинку, запутавшуюся звездочкой в косе. Каких только желаний не навевает глухая ночь! Сень, впрочем, ничего дурного не подумал, он лишь как-то невпопад поинтересовался, не скучно ли ей в этой глуши жить. Надо бы еще что-то спросить, да в голове какой-то туман... А все-таки почему это Сень стал заглядываться на стройный стан, на девичье лицо, даже приметил, какая тугая коса обвивает ее голову, как выделяются на чистом лбу черные брови, уже ему любопытно, какие у нее глаза? Неразговорчивая дивчина попалась, тяжело вздохнув - или ему это только показалось, - неохотно ответила:

- А где теперь весело?

За больной матерью ей присматривать надо... Погрустневшая, стояла посреди двора. Откуда знать, что у нее на душе. Сень так и не дерзнул обнять девушку, приголубить, вовремя опомнился. К кому скорее потянется дивчина сердцем - к тому, кто стережет коней, или к тому, кто взрывает мосты? Марко вообще пользуется успехом у девчат, вечно льнут, венком вьются вкруг него.

- Как тебя хоть зовут, скажи мне? - спросил он дивчину.

И как раз в эту минуту раскололось небо, взметнулся столб огня, осветивший ночь, задрожала земля, прокатились грозные раскаты. Кони попадали на колени - их оглушил грохот. Дивчина на миг прижалась к Сеню, он и сам обеспамятел. Зазвенели стекла, с деревьев сыпануло снегом, дивчина, придя в себя, кинулась в хату.

- Это наши! - радостно крикнула матери, чтобы не пугалась.

...Партизаны возвращались лесом, довольные разгромом, который они учинили фашистам. Тряханули их как следует! На радостях Марку хотелось петь. Не первый раз он делом доказывает свою боеспособность... Павлюк после успешной операции стал особенно говорлив. "Изрядно всадили толу, признался он, - разнесли мост в щепки". И рассказал друзьям о неудачной попытке одного партизанского отряда взорвать мост, стоявший низко над водой. Неопытные партизаны на скорую руку приладили тол и лишь малость поковыряли мост. Павлюк заговорил о взрывной силе тола: оставь день полежать на солнце, той разрушительной силы уже не будет.

Марко увлеченно слушал Павлюка, набирался опыта. Воодушевленные удачей, партизаны старательно месили снег, торопились. Марко чуть не на крыльях летел, - какая тайная сила притягивала его?