Буймир (Буймир - 3)

Возбужденные, усталые, вернулись они в дом лесника.

- Здорово жахнуло! Даже в Берлине загудело! - воскликнул Марко. Дали жизни Гитлеру! Загородили ему дорогу к Москве!

Насколько Марко был разговорчив, настолько Сень молчалив. А дивчина и глаз не сводит с Марка. Отважный партизан, разве не видно? Но тревога за отца не оставляет ее, а тут еще мать принялась стонать, оплакивать ее сиротскую судьбу. Напрасно Марко уверял домашних, что все кончилось благополучно, для партизан, разумеется... Фашисты долго будут помнить эту ночь, когда партизаны подняли на воздух мост, вывели из строя стратегически важную железную дорогу, что связывала фронт с Германией, перерезали дорогу на Москву.

Марко пересказывает всем слова Мусия Завирюхи. Дивчина внимательно слушает, глядит на него зачарованными глазами.

Павлюк все же думает разведать, насколько удачно проведена операция. Марко уверен: какие могут быть сомнения, мост разбит вдребезги, сваи повылетали, далеко раскидало балки, шпалы, рельсы - то и дело натыкались на них на обратном пути, падали, Марка чуть не пришибло... Изрядно ведь всадили толу, Павлюк сам сказал.

Вскоре вернулся Мусий Завирюха, он был торжественно-сосредоточен. Нахмурив лоб, не спеша, снимает шапку, вытирает заиндевелые брови, усы, бороду. В хате все притихли.

Неудачи обходят теперь Мусия Завирюху. Мало разве у него командирского опыта? О первом неудачном бое в лесу он теперь вспоминал неохотно - случайность.

К радости домашних, вместе с Родионом вернулся лесник Назар. Мусий Завирюха, как и подобает командиру, при всех выносит благодарность леснику:

- Спасибо тебе, друже, за верную службу советскому народу.

И, тронутый вниманием, лесник кланяется партизанам, сурово молвит при этом:

- Покарали-таки супостатов!

Хоть лесник и упрашивал партизан отдохнуть, обогреться малость, партизаны не остались: надо уходить, чтобы не напали на след враги. До рассвета фашисты не кинутся за ними, а за это время надо успеть пересечь поле, добраться до хвойного леса, чтобы метель плотно замела следы. Да и семью лесника не хотят под угрозу ставить.

Мусий Завирюха благодарит хозяев за привет, за ласку.

Молодые партизаны кланяются дивчине. Она остановила двоих на пороге. Кто за ними приглядывает, обстирывает их? Ухоженные хлопцы, бравые молодцы. Пошептавшись с матерью, открыла сундук.

- Нате вам по рубашке на смену... Дороже нет ничего, - как-то чуть виновато сказала она. - Братовы... Погиб в Красной Армии. Ваш ровесник... Я буду вам помогать... - добавила не то нерешительно, не то с волнением. Быть может, хлопцы пренебрегут ее помощью, сама, скажут, еще беспомощна... Беспомощна? Партизаны еще не знают, на что она способна!

Повеяло свежим запахом чисто выбеленного полотна, искреннее слово проникло в самое сердце молодых партизан. Взяв рубашки, сунули за пазуху, выбежали из хаты. Вскочили на коней, исчезли во мраке.

Задумчивые, молчаливые, ехали рядом.

- Что бы спросить, как ее имя, - бросил Марко.

После минутного молчания Сень, будто сквозь дрему, пробормотал невнятно:

- Встретимся ли когда?

Марко бросил удивленный взгляд на приятеля.

Выбрались из лесу, пробивались через глубокие сугробы в поле. Хлестал ветер, мела, крутила поземка, но Марка и Сеня согревали полотняные рубашки - девичий подарок.

8

Садовник Арсентий, истекая кровью, избитый, лежал в хате вверх лицом, не в силах подняться, беспомощно раскинув руки, и горестно размышлял: почему он не ушел в лес к Мусию? Не пришлось бы испытать тяжкого надругательства. Все не решался оставить на произвол судьбы невестку с двумя детьми. Теперь одно дитя на том свете, невестка чуть жива. Мать с нее глаз не спускает, - та чуть руки не наложила на себя... Мается день и ночь, вянет, сохнет, избита, как и Арсентий. Старший мальчонка, Василько, спасся. Увидел во дворе карателей, метнулся к бабке.

Когда на акации повесили учителя, а семья садовника, убитая горем, подавленная, сидела в хате, да и все село боялось выйти за порог, Курт привел карателей для расправы. Вместе с морозным воздухом в хату ворвался водочный перегар. Проволочная нагайка словно огнем обожгла Арсентия, из глаз посыпались искры. Тихон, провинившийся перед начальством, ожесточенно полосовал костлявое тело садовника, приговаривая:

- Будешь знать, как помогать партизанам!

С невестки сорвали платье, бросили на лавку, она сопротивлялась, приводя в ярость карателей. Яков Квочка, Панько Смык проволочной нагайкой хлестали невестку, рвали на куски тело - старались выслужиться перед ефрейтором.

Когда Тихон устал, Хведь Мачула размахнулся и полоснул по спине садовника. С каждым взмахом нагайки полицай напоминал садовнику про трех его сыновей-красноармейцев. Арсентий терпел мучительную кару с единой мысль: детки дорогие, соколики мои милые, отомстите за отца.

У ефрейтора левая рука перевязана - прошила партизанская пуля, зато вся лютость перелилась в правую руку, он с наслаждением полосовал женское тело...

Когда затихли стоны - невестка и садовник уже чуть дышали, а под лавкой натекла лужа крови, - каратели присели отдохнуть. Тут-то взгляд Курта и упал на кроватку, где в куче лохмотьев спал малыш. Ефрейтор осклабился. Адская мысль пришла ему в голову. Тихон сразу догадался, что задумал его начальник. Курт приказал положить дитя на видное место. Тихон перенес ребенка на стол. Разбуженный малыш водил испуганными глазенками по хате. Обожгла плеть, потемнел день. Кровавые полосы опоясали слабое тельце. Дитя зашлось криком со страху, захлебнулось, затихло навеки.

Заслышав детский плач, мать очнулась. Лучше бы ей не слышать его голоса, не приходить в себя. Попробовала подняться, броситься на мучителей. Обессилев, упала на пол, потеряла сознание. Курт стоял посреди хаты, скалил зубы.

Грузная фигура заполнила собой дверной проем, потянуло сивухой. Селивон осоловело поглядывал на изувеченного садовника, прикидывая, жилец ли он на этом свете. Изуродовано лицо, глаза заплыли, на исполосованном нагайкой теле не видно живого места.

- Здорово разукрасили, - заметил Селивон.

Садовник не то вздыхал, не то стонал - подавал признаки жизни. Староста забеспокоился: будет ли садовник пригоден для работы? Ведь на нем сад, огород. Почему, собственно, и помиловали, не вздернули рядом с учителем.

- Надо порядок навести в бригаде, весна на носу, - напоминает староста, лишь бы что-нибудь сказать.

Арсентия затошнило, изо рта побежала струйка крови, он закрыл глаза. Не хотел отвечать или не мог? Староста попытался привести садовника в сознание.

- Скажи спасибо, что не повесили рядом с учителем за помощь партизанам! За дружбу с Мусием Завирюхой! Давно бы ворон кости унес! А так лишь отодрали нагайками.

Действительно, заступничество старосты спасло жизнь садовнику.

"Повесим Арсентия - кто мне сад, огород обиходит?" - убеждал он коменданта.

Начальство с Селивоном советуется, к нему прислушивается. На всю округу известен буймирский сад. Сколько вывезено яблок, сколько всякого добра собрано. От коменданта благодарность вышла Селивону.

"Специалистов нет у меня, - доказывал староста, - лишимся садовника, что тогда?"

Арсентий знает, где что лежит, что и где посадить, как сберечь семена, как заготавливать фрукты, овощи, как бороться с вредителями, какие вносить удобрения и сколько... Десятки лет хозяйничает человек в саду.

Селивон спас жизнь человеку, а он, неблагодарный, не хочет смотреть на старосту, слова из него не вытянешь, куда это годится? Ну, что особенного, что посекли шкуру? Была бы душа цела. Собственно, староста затем и наведался, чтобы убедиться, способен ли садовник работать.

- Не забывай, что надо навести порядок в бригаде, - еще раз напомнил староста и вышел из хаты.

9

Расположились в редколесье, на рассвете подошли ближе к станции, враг ничего не заметил. Проголодавшиеся кони грызли березовую кору, хватали ветки. Чтобы обойти стороной опасные места, гарнизоны и засаду противника, не навести на след и не выдать своих планов, не ввязываться по пути в стычки и не выматывать своих сил, дойти до основной цели боеспособными, Мусий Завирюха повел отряд тайными обходными тропами, через лесные дебри, замерзшие болота и реки. Кони брели по брюхо в снегу, устали и теперь, дорвавшись до сытного зерна, жадно хрупали овес.

Партизаны дремали на санях. Были тут и санитарные широкие розвальни, устланные полостями из овчины и подушками, находившиеся под особым попечением медсестры Гали, ревностно следившей, чтоб никто не занес инфекцию.

Светало. Мело так, что не видно было верхушек деревьев. На санях с коробом лежали боеприпасы, патроны, гранаты, тол, ПТР.

Были и сани с провизией.

Мусий Завирюха обеспечил отряд всем необходимым.

С небольшим отрядом легче маневрировать, нападать, молниеносно разить противника, исчезать, укрываясь в небольших балках и овражках, - не то что в глухом лесу.

Разрушив мост, Мусий Завирюха на некоторое время притаился, выжидал. Карательные отряды носились по окрестным селам, прочесывали лес, лесные окраины, балки и перелески, но в глушь не забирались. Откуда врагу взять силы, чтобы прочесать бескрайние лесные чащобы, тянувшиеся до самого Брянска, найти зимовку немногочисленного партизанского отряда Мусия Завирюхи? Да еще в момент, когда мощное партизанское соединение Сидора Ковпака, слава о котором гремит по всей округе, буквально дыхнуть не дает фашистам, сеет огонь и смерть. Одно имя Ковпака вгоняло их в страх и трепет. Каких только легенд и историй не сложила народная молва о своем любимом герое, неуловимом и ненавистном гитлеровцам, хитроумном партизанском командире.

Не каждого ждет встреча с громкой славой. Мусий Завирюха преклонялся перед человеческой отвагой, втайне мечтал... Да кто тогда не мечтал хоть сколько-нибудь походить на грозного мстителя, сокрушавшего оккупантов?

За все насилия и обиды мстили воины Ковпака, на захваченной фашистами земле множились партизанские отряды. Не так давно люди прослышали, будто Сидор Ковпак, желая что-то выведать у врага, запасся всем необходимым и отправился на базар торговать махоркой (зрелище!). И мужики, ничего не зная, не ведая, покупали дурманное зелье, пока нежданное известие не взбудоражило народ. Мало того, что продавал махорку, да еще и записку вдобавок подбросил: "Этот табак продавал Ковпак!" Вот нечистая сила! Старики набивали трубки, глубоко затягивались, вовсю дымили махоркой набирали полные легкие едкого дурманящего дыма... И казалось, от этого крепла их сила, вера в победу. Молва о том, как партизанский командир бесстрашно бродил среди врагов, переходила из уст в уста, от соседа к соседу, от села к селу. Кругом полицаи, жандармы, гестапо, комендатура, казармы, немцы толкутся, а он все высмотрел, разведал - такой командир кого не обведет вокруг пальца? Мужицкая сметка открывалась людям в его хитроумных затеях. Разговоры о том, что партизанская армия отошла в Брянские леса, - и такой слух прошел, народ этому не хотел верить, просто ловкий ход, чтобы отвести глаза врагу...

А тем временем Мусий Завирюха на своей территории не дает покоя фашистам, нагоняет страху, так что пришлось им усилить охрану мостов и станций.

Партизанская разведка установила, что взрывом сделан большой провал, взорвана середина моста, осталась лишь береговая часть. Мост надолго выведен из строя. Станция забита эшелонами, что направлялись на Южный фронт, а также на Москву. Круглые сутки на мосту работали многолюдные бригады. Эшелоны, видимо, ждали, пока настелют новый мост. Они-то и привлекли внимание Завирюхи. По другую сторону моста станция также забита эшелонами с ранеными, зерном, скотом, лесом. Эти эшелоны следовали на запад. Мусий пока что предпочел эшелоны с военным снаряжением, что шли на подмогу фронту, и теперь снаряжал в дорогу дочь Теклю с заданием разведать силы и огневые рубежи противника. Озабоченный, тревожась за дочь, он неровным голосом втолковывал Текле, как пробиться в стан врага.

- Тебе легче, чем нашему брату... Удачная разведка - ключ к победе. Сама смотри, дочка, - где схитри, где придурись, там прикинься святой, там юродивой. И чтобы к обеду вернулась назад. Большое дело разведка. Наталку Полтавку играла? Лучшей Наталки не было в драматическом кружке...

Видимо, что-то приятное хотел сказать командир дочке, да не подыскал слов в эту минуту - ничего не шло в голову.

Павлюк молча слушал наставления командира, морщил лоб, отворачивался. Потом, мягко положив руку на плечо Текли, заговорил о самообладании, инициативе. Что он мог еще сказать? Разве он сам не послал бы вот так же свою дочь в разведку?

Теплая волна прихлынула к сердцу, и Текля, улыбнувшись, заглянула в ласковые глаза Павлюка.

Сколько так и не узнанных дум и чувств в то раннее утро таил в себе лес. Никому того не сделать, что может сделать она, - высказал надежду командир, - и Текля преисполнилась чувством гордости и отваги... Она видела, хотя и старалась не замечать, с какой трогательной заботой снаряжали ее в путь. За хмурой сосредоточенностью проступала тревога и нежность; а как внимательно разглядывали они лохмотья на Текле. Каждый охотно взялся бы выполнить это важное задание вместо нее. Галя Черноморец тоже вызывалась, но должна была подчиниться приказу. Кто посмеет ослушаться Мусия Завирюхи? Он знает, что делает.

Марко молча стоял под сосной. Задание это явилось для него неожиданностью, хотя сам же для этой цели справку добыл. Вместе с Сенем, переодевшись полицаями, отправились верхом на лошадях в дальнее степное село, разыскали старшину. Марко с ним долго не церемонился:

- Не напишешь - застрелю, выболтаешь - немцы повесят...

- Пиши! - приказывает Сень, держа пистолет над головой.

Что было делать? Нашло затмение на старшину, и он написал дрожащей рукой, что эвакуированная Анна Мороз проживает в нашей волости, тронулась умом и собирает милостыню...

Текля избегала смотреть на Марка, в необычном убранстве своем стояла среди партизан словно пугало. Зато он сам зорко оглядел подругу, деловито расправил лохмотья, чтоб не было в ее внешности ничего фальшивого, что могло вызвать у немцев сомнение. Текля уходила спокойно, полная решимости, провожаемая сочувственными взглядами и пожеланиями счастливого пути. Павлюк, обняв Теклю за плечи, шел рядом, стараясь подбодрить добрым словом.

Марко остался, чтобы не растравлять сердце подруги, дисциплинированный партизан. А как хотелось ему сказать на прощание теплое слово, заверить дивчину в вечной верности, только бы вернулась жива-здорова...

Родион топтался тут же, печально смотрел на Теклю; наверно, мучился сознанием своей вины за все обиды, что в свое время причинил ей. Так и не привелось ни разу поговорить с ней по душам. Она, впрочем, своим мягким обхождением давала всячески понять ему, что не помнит зла. Родиону так хотелось сейчас подойти к ней, сказать что-нибудь задушевное. Ведь на опасное дело идет - повиниться надо бы перед нею... Но под суровым взглядом Мусия Завирюхи не отважился. Будучи сам человеком сурового склада, командир не терпел, когда кто-нибудь слишком уж размякал.

- Говорите коротко и ясно! - всегда учил он партизан.

А как ты скажешь коротко и ясно обо всем том, что за долгое время накопилось в душе - боль, раскаяние за содеянное, - это ж не рапорт!

Обтрепанная женщина вышла из леса, - в рваном ватнике, отовсюду клочья ваты торчат, в клетчатой юбке, на голове очипок из льняных кусков, обшитый красной тесьмой, какой носят бабы, через плечо перекинута сума. Решила идти прямо в село - в обход нельзя, не успеет вернуться вовремя.

В поле метет, вьюжит, света не видно, есть где разгуляться метели, с ревом обрушивается на лес волнами, бурунами, кружит, водит хороводы, насыпает снежные валы. Брела, проваливалась в снег по пояс, бешеный ветер забивал дыхание, то и дело преграждали дорогу наметы, доходившие почти до плеч. Страх охватил Теклю - сможет ли одолеть поле, пробиться сквозь белую завесу, провести разведку и вовремя вернуться? Не отпускала тревога: вдруг заметет в дороге, а партизаны будут ждать... Взяла с собой белый халат, но он не нужен пока, в пяти шагах ни зги не видно. А хоть бы кто и встретился, что ж, убедился бы - в стужу бредет по полю горе-нужда, заплата на заплате... Сколько бесприютного, голодного люда пустил враг по миру!

Текля выбивалась из сил, взмокла сорочка, жарко стало. Колючий ветер со снегом бил в лицо, резал глаза. Шла вслепую, стараясь держаться телеграфных столбов. Чего только не передумала дорогой! Хотелось упасть, зарыться в белую постель, уснуть, чтобы не мучила неотвязная, гнетущая мысль: лютый враг затоптал, испоганил цветущий край. Удвойтесь силы! Надо ускорить шаг, партизаны ждут.

С первого же шага Текля убедилась, что прогадала. Обмотала ноги старой мешковиной - под лаптя. Марко, заботливый такой, умолял надеть ватные штаны. Почему-то не послушалась. Теперь снег набивался за мешковину, ноги горели. Конечно, Марко с радостью пошел бы вместо Текли в эту опасную разведку, будь на то согласие командира. Живо представилось, как Марко, расстроенный, стоит под сосной, его прощальный взгляд... Усмехнулась... Да, партизаны уже перестали смотреть на нее, как на домашнюю хозяйку: пеки, латай, вари, хотя, конечно, и это служит делу победы. Павлюк при всем народе сказал Текле, провожая в разведку, что от ее находчивости зависит исход важной операции.

Подходя к станции, натянула белый халат. Текля считала, что станция уже близко, пять километров брела целую вечность. Пора сворачивать, если не хочет напороться на заставу. "Главное - самообладание", - вспомнила она слова Павлюка. Надо обойти станцию с противоположной стороны - со стороны поля. Прислушалась. Ветер донес глухой рев скота. Там станция. Взяла правее, пошла по целине. Вьюга наметала с большака сугробы на заросшее бурьяном поле, снегу здесь целые горы, идти невозможно. Текля распласталась на снегу и поползла вперед, руками, голыми коленями, как крот, разгребала снег. Рукавицы намокли - сбросила. Снег сыпал в лицо, забивался за воротник, за пазуху. Намокшее платье холодило, снег налипал на него, оттаивал, сорочка - и та отсырела, липла к телу. Она уже не береглась - все равно промокла до нитки.

В белом халате, совсем как снежная баба, невидимая глазу, лежала на животе у самой станции, наблюдала. Станция забита эшелонами. В цистернах бензин везут на фронт. На платформах танки, орудия, крытые брезентом. На фоне товарных вагонов отчетливо видны занесенные снегом часовые, шагающие по путям в белых халатах.

Текля поползла вдоль эшелонов на рев и увидела вагоны со скотом, голодным, непоеным... Полы халата мешали ползти, а когда наступала на них коленями, двигаться было вдвойне тяжело. За нею волоклась по снегу сума. Перед насыпью Текля огляделась. Настала решающая минута: время лезть в самую пасть врага. По эту сторону лесная сторона, партизаны близко, а с того края - поле, там партизан нет. Пока лежала, немного отдышалась, от мокрой сорочки пробирал холод. Она уже собралась было переползти через колею и вдруг заметила, что приближается сторожевой пост. Зарылась в снег, замерла. Вскоре часовые исчезли в снежной завирухе, и Текля вползла на крутую насыпь, - следы ее тут же замело, - прижалась к рельсу, поглядела в одну сторону, в другую - никого. Торопливо перебралась через колею и, нырнув вниз, оказалась в глубоком рву, занесенном снегом. Выбравшись из него, увидела столбы. По-видимому, дорога. Облегченно вздохнула. Сняла халат, засыпала снегом. Поднялась на ноги.

...Бредет дорогой латаное-перелатаное горе-нужда. Да разве кого этим удивишь? Мало ли голодных пустил враг по миру?

Метет, кружит буран, сатанеет стужа, бредет женщина, несет в душе месть за поруганный народ. Каждая жилка дышит жгучей ненавистью.

Измученная женщина вошла в крайнюю хату, - пустите обогреться.

Полыхавший в печи огонь охватил приятным теплом, оттаивало обледеневшее рубище. Текля щурилась, глаз не могла оторвать от жаркого пламени.

Пожилая хозяйка оказалась сердобольной, - ужаснулась, увидев беднягу.

- Хороший хозяин в эту пору собаку не выгонит со двора, как это ты пустилась в путь по такой непогоде?

И тут же согласилась с горемыкой, что голод страшнее любой непогоды.

На полу лежала куча бурьяна. Сухие стебли его уютно потрескивали в печи. Хозяйка угостила убогую печеной тыквой, и та с наслаждением лакомилась угощением.

- Передохни маленько, - смахивая привычным жестом пыль с лавки у печи, приглашала хозяйка, - присядь поближе к огню.

Убогая с поклоном села, сунула в печь закоченевшие, красные, как бурак, руки; мелко дрожа, униженно-подобострастно благодарила хозяйку, спаси тебя господь, пошли счастья-доли... Спросила, не без умысла, где хозяин, хорошо зная, как заставить хозяйку разговориться.

Столько горя, столько бед узнала когда-то многолюдная, веселая хата, тетерь опустевшая, притихшая. Как погнали немцы мужа подвозить снаряды, так назад и не вернулся, дочку забрали в неволю, а сын, единственная отрада и утешение матери, в Красной Армии. Обычная история, которую часто можно было услышать в те тяжелые времена.

...Как оскудела ты, сельская хата! Куда подевались, яркие рушники, расписные рядна, вишневые девичьи улыбки? Тут хозяйка рассказала: один дорожный человек говорил, сколько ни было войн, никто наш народ одолеть не сумел.

Текля попросилась переночевать, и хозяйка охотно согласилась дать пристанище бездомной, лишь бы рассеяться хоть немного в своем одиночестве. А тем временем сердяга соберет по людям картошечки, только бы немцы не прогнали...

Хозяйка рассказала еще, что партизаны намедни порадовали людей, мост взорвали; немцев здесь тьма-тьмущая, все они на том краю, напротив станции.

Текле стало даже совестно, что перерядилась, она бы и без того могла безбоязненно довериться добросердечной женщине, и та бы охотно помогла ей.

- ...Да немцы уже сообщили, что Мусий Завирюха на сосне повешен и что пленных партизан гнали голышом по снегу, - поделилась печальной вестью хозяйка. - И в газетах было написано... Неужели правда?

- Где вы видели таких партизан, чтоб сдались живьем фашистам? усомнилась нищенка, повела плечами и, поклонившись, вышла из хаты.

Кто знает, что за люди нынче бродят по дорогам? С какими вестями и слухами? Разные ветры гуляют ныне по дорогам, не принесут ли невзначай разгадку наболевших дум: скоро ли кончится война? Скоро ли сокрушим врага?

Вьюга заметала село, засыпала сугробами улицу, громоздила валы. Откормленный краснощекий полицай встретил нищенку, загородил ей дорогу, грозно напустился: зачем она тут слоняется? Гонит, стращает - дальше ходу нет! Какое-то недоверие вызвала у него эта женщина. Мало ли народу теперь шатается, каждому в душу не заглянешь, - презрительно скривился он. А и в самом-то деле, зачем занесло сюда в этакую непогоду нищенку? От начальства был строгий приказ задерживать всех бродяг.

Нищенка молча сопела и упрямо порывалась свернуть во двор. Полицай разозлился, дернул за рукав, толкнул в снег и заорал на блаженную:

- Тут запретная зона, понимаешь ты или нет?

Блаженная, однако, не испугалась полицая, махнула палкой, как на собаку:

- Прочь с глаз моих! Ты б лучше кусок хлеба подал, а ты, паразит, ходишь, рычишь зверем, шипишь как гадюка... Сгинь, пропади, поди прочь, не то палкой прибью!..

Подняла шум на всю улицу, еще кто услышит, как она честит полицая, обзывает последними словами, видать, не в своем уме баба, невесть что плетет.

Хоть и осмотрительный, опытный был полицай (кого попало не поставят на такой ответственный пост - не подпускать никого к станции), а и то заколебался, убедился: юродивая... В своем уме да в полной памяти разве позволил бы кто себе молоть такой вздор, идти против власти? Не побоялась такого грозного стража!

Наскочив на бывалого опасливого полицая, Текля сообразила, в чем единственное ее спасение, потому и обрушилась с бранью на огорошенного служаку. Что ни говорите, а помог-таки буймирский драматический кружок...

Полицай приутих, однако не отстал, поплелся за юродивой в хату. Такого не легко обмануть, повидал всякое, знал, как партизаны умеют притворяться. Стоя у порога, пристально следил за каждым движением, за каждым словом, за выражением лица.

Юродивая бросила в суму несколько поданных ей картофелин и сухарь, поклонилась хозяевам и, поникшая, хмурая, даже не взглянув на полицая, вышла из хаты и так, ссутулившись, пошла дальше собирать подаяние по селу. Полицай в нерешительности проводил глазами жалкую, обтрепанную фигуру, исчезнувшую в пелене падавшего крупными хлопьями снега...

Текля прошла мимо трех немецких солдат на перекрестке, приплясывавших возле пулемета и не обративших на нее ни малейшего внимания. Пулемет был нацелен на восток.

Второй пулемет, обращенный на запад, стоял напротив станции.

Немцы, очевидно, думают, что партизаны могут напасть с лесной стороны - с севера, запада и востока, и только юг безопасен - там поле.

На краю хутора стоят минометы, пулеметы, пушки. Расчеты расположились скученно, в одном месте. Нищенка боязливо попыталась проскочить мимо, вслед ей понеслись грозные крики: "Цурюк, хальт, хенде хох!" Она продолжала идти вперед, - не понимала... Сильная рука схватила ее за шиворот, бросила в снег. Нищенка умоляла не трогать ее: она собирает милостыню... Бедняжку повели в просторную хату и поставили перед офицером, склонившимся над картой. Неожиданное развлечение обрадовало находившихся в хате немцев. Кому же, как не полицаю, поручить грязное дело? Офицер приказывает обыскать бродяжку, полицай брезгливо заглянул в мокрую суму, достал сухарь, картофелины, свеколку, драную рубаху - пожитки, образок... Дернул за лохмотья. По всей хате раскатился смех, когда полицай из-под кофты достал какой-то узелок. Размотав тряпку, прочитал бумажку, покрутил пальцем у виска, - мол, не в своем уме, юродивая. Офицер, гадливо поморщившись, махнул рукой, приказал вытолкать из хаты, но из села не выпускать. Полицай повел юродивую в соседнюю хату, поручив хозяйке следить за ней, чтобы не смела никуда отлучаться.

Молодой хозяйке, жившей с сынишкой в тесной хате, вовсе не улыбалось стеречь нищенку, - и без того негде повернуться.

- На полу устроишь, - небрежно бросил полицай, - подумаешь, какой гость... - Из хаты, однако же, не торопился уходить, присматривался к юродивой.

Измученная женщина в мокрых лохмотьях жалась к печке, словно искала спасения. Дрожала, стучала зубами, ее бросало то в жар, то в холод, лоб покрылся мелким потом. Ватник набух водой, тяжелый, не греет.

Мальчонка жалостными глазами уставился на нищенку, просит мать, чтобы положила ее на печь. Но та сама отказывается от теплой постели. Ее гнетет мысль: дело уже к обеду, пора возвращаться, а тут полицай с нее глаз не спускает.

- Скажи на милость, как ты сюда забрела? - допытывается он.

И Текля с плачем, уже настоящим, говорит, что сама не поймет, что с ней такое, умаялась вконец, хватит ли сил назад вернуться? Словно в бреду, в горячке, рассказала свою историю, где правда переплеталась с вымыслом.

- Хожу-брожу по свету, как перекати-поле, все от меня шарахаются, оттого что я не в своем уме, а у меня дитя на руках убили. И негде мне голову приклонить, нет мне, несчастной, пристанища. Теперь вот вернулась ко мне память, прослышала я, что поблизости от станции живет монашка, тоже бездомная, ну, люди добрые и посоветовали мне к ней пристать...

Закравшееся у полицая сомнение после этих слов, должно быть, рассеялось, и он вышел из хаты. Хозяйка близко к сердцу приняла ее беду, а когда узнала, где живет монашка, пристально, с тревогой посмотрела на юродивую. Волчьи хутора в лесной стороне, там партизанский край, и пробиться туда никак невозможно, вот и мост взорвали недавно, - не скрывая отношения к этому событию, сообщила хозяйка.

- А ежели немцы еще месяц здесь простоят, чем я прокормлюсь? расстроилась юродивая.

Хозяйка пожаловалась, что тоже мается с мальчонкой, бывало, борщ с мясом варили - не провернешь, а теперь немцы всю живность сожрали.

- Мне надо любой ценой пробиться на Волчьи хутора. Понимаете? совсем другим тоном и, похоже, в отчаянии заговорила юродивая, оставшись наедине с хозяйкой, и во взгляде ее было столько проникновенной мольбы и откровенного доверия, что хозяйка не стала доискиваться, кто и что она, за ее словами таится что-то очень важное, - прониклась сочувствием к несчастной женщине, которая неизвестно с какой целью стремится в партизанский край. А то чего бы ей приказали не спускать с нее глаз? Она провела ее в пустой хлев, показала через развалившиеся глиняные стены:

- Смотри! Если с нашего огорода выйти в поле, можно, минуя немецкую заставу, перейти железнодорожную колею и выбраться на дорогу, которая ведет на Волчьи хутора. А уж немцам я что-нибудь скажу, придумаю...

Текля благодарно посмотрела на женщину, желая запомнить ставшие ей дорогими черты бескровного лица.

Из хаты на огород окон не было, и потому немцы караулили улицу. Хозяйка вернулась в хату, а Текля, сбросив суму, затоптала ватник в снег и пошла меж кустов... Проваливалась в ямы, как видно развороченные бомбами, увязая по грудь, преодолевала снежные валы, тонула в сугробах. В легкой кофтенке осталась, и то упарилась. Тяжело дыша, переползла, почти не остерегаясь, через линию железной дороги. Вот когда нужен был белый халат. Порезала будыльем ноги, алые капли застывали на снегу, оставляя яркий след, правда, его тут же засыпало снегом. Ноги нестерпимо горели, словно натертые перцем.

Впереди замаячили спасительные столбы, дорога пошла тверже, хоть ее и замело, а все не то, что заросшее сорняком поле. Добежала до перекрестка.

Немцы тем временем хватились ее, нашли затоптанный в снег ватник, суму, подняли тревогу. Запрягли сани, бросились в погоню.

Метель утихла, порывы ветра ослабли, даль постепенно прояснялась. Услышав выстрелы, Текля оглянулась, увидела сани. Обомлела. Собравшись с последними силами, пустилась бежать. Хотя кони тонули в сугробах, все же постепенно настигали ее. Все ближе раздавались одиночные выстрелы и автоматные очереди. Свернула с большака в поле, едва волочила ноги, потемнело в главах, дыхание с хрипом вырывалось из груди, не хватало воздуха. Бросив сани, гитлеровцы, увязая по пояс в снегу, падали и все же - силы-то свежие - настигали ее. Текля слышала смертельный посвист пуль. Вдали в туманной дымке маячил лес. Только бы добежать, там спасение. А сама и не замечала, что едва переставляет ноги, что бежит она только в собственном воображении. Противная слабость разливалась по телу. На бугре упала, не было больше сил подняться. Скатилась в овраг, вся в снегу, попыталась подняться, но не было сил. Сердце колотилось, она уже прощалась с жизнью. Враги все ближе. Неужели от гибели никуда не уйти?.. Сообщит ли кто о ней друзьям? Будь у нее гранаты или автомат, защищалась бы, не далась живой в руки. Звала спасительницу смерть, чтобы не достаться палачам на муку...

...Из лесу послышались выстрелы. Не почудилось ли?.. Может, она бредит? Собрав последние силы, Текля поднялась, побрела к лесу. Пошатнулась, потемнело в глазах. Из-за сугроба навстречу немцам застрочил пулемет. Она это ясно услышала. В душе сверкнул луч надежды, вернулось сознание...

Увидела, как Марко с Сенем и Родион в белых халатах бросились немцам наперерез. Погоня прекратилась. Гитлеровцы опешили, - чуть не напоролись на стоянку партизан. Сосновый бор внушал им страх. Где там охотиться за разведчицей, спасти бы собственную шкуру. Отступление было куда поспешнее, чем погоня. Повалились в сани и, отстреливаясь из автоматов, повернули коней к станции.

Когда Текля отправилась в опасную разведку, Марко извелся от тревоги и, наконец не вытерпев, пришел к Мусию Завирюхе. Партизаны, тоже беспокоившиеся о ней, переговаривались вполголоса, слонялись по лагерю, словно чувствуя какую-то вину за собой. Хорошо нам тут сидеть в затишье... И Павлюк был угнетен, тревожился. Напрасно Мусий, чтобы подбодрить друзей, уверял, что лучше Текли никто не справится с заданием. Поди угадай, что у отца на сердце творится? Привычные ко всяким трудностям, партизаны на этот раз потеряли покой - в самую пасть врага отправилась женщина на верную смерть. Каждый думал так про себя, вслух, правда, не говорили. Мусий Завирюха очень этого не любил.

Марко вызвался пойти навстречу Текле. Всяко может случиться. Дозоры-то выставлены, но Марко хочет подобраться поближе к станции. Мусий Завирюха замялся было: немного не по форме получилось, но возражать не стал, он и сам об этом подумывал, - и отпустил Марка с Сенем. С ними пошел и Родион, он долго и настойчиво просил командира, его, мол, опыт может там пригодиться, и вообще у него душа не на месте. Мусий Завирюха пожал плечами, но удовлетворил его просьбу. Друзья укрылись в сугробах, там, где большак ближе всего подходил к лесу, и, оказалось, ждали не напрасно.

Марко сбросил полушубок, завернул в него свою подругу - она была почти без сознания. Родион разостлал свой кожух, и они понесли разведчицу к штабу.

В лесу стояла тишина, дорога укачивала. Текля согревалась, к сердцу прихлынуло теплое чувство, - спасена, спасена от смерти. В изнеможении засыпала. Знают ли люди, что такое счастье?

Текля расправляла затекшее тело, улыбалась, по крайней мере, так ей казалось. Партизаны тесно обступили свою разведчицу. Нога ниже колена прострелена, от платья одни клочья висят, сорочка прилипла к телу, на юбке кровь засохла.

Павлюк отогревает Текле руки, чуть не плачет, ошалел от радости, обнимает, целует пальцы, лоб, глаза, - дорогая наша девочка...

- Все выведала, - облегченно вздохнула Текля, откликаясь на суровый отцовский взгляд, даже не замечая рану на ноге.

Пока Галя бинтовала ей ногу, Текля приступила к рапорту.

- Ваше приказание выполнила, проникла в расположение противника, разведала силу оружия, огневые рубежи...

Любил Мусий Завирюха, чтобы все было по форме, добивался безоговорочной дисциплины, немало попортил себе и людям крови, пока не приучил партизан, часто требовательно спрашивая:

- Воинская часть мы или пастухи?

Муштровал девчат, которые никак не могли привыкнуть к строгому порядку, слишком вольно чувствовали себя с командиром. Мусий Завирюха в таких случаях без стеснения пробирал за недисциплинированность, настойчиво напоминал:

- Народные мстители вы или колхозницы-полольщицы?

Неудивительно, что старый солдат, оборонявший в свое время Порт-Артур, сумел-таки в небольшом отряде ввести строгий воинский порядок и дисциплину.

Партизаны, слушавшие, как Текля рапортовала о своем походе, были до крайности поражены: сколько надобно выдержки и уменья, чтобы так дерзко околпачить врага, вырваться из его рук!

- Слушай, дочка, а где стоят эшелоны с боеприпасами? - уже не по форме, не по-уставному спросил Мусий Завирюха. Забылся, столько было волнений, поневоле память отшибет. Да еще предательская слеза набежала, и он накричал на партизан, чтобы не толклись в штабе, когда он ведет секретный разговор. Когда наконец он приучит их к порядку? Сколько ни внушает, не видно, однако, чтобы партизаны всерьез повинились. Насупились, отошли к другой сосне.

Уж конечно не без тайной мысли допытывался Завирюха насчет боеприпасов.

Текля обстоятельно рассказала, где стоят посты, эшелоны, все, что удалось засечь. И в немецком штабе была, знает, где охрана стоит, где огневые точки, минометы, пулеметы, пушки... Павлюк тщательно отмечал эти данные на заблаговременно вычерченной карте. Мусий бросал пристальный, сосредоточенный взгляд на карту - все ясно как на ладони. Не каждому дано постичь эту сложную грамоту. Когда еще делили помещичью землю, осуществляли по классовому принципу землеустройство, а потом проводили коллективизацию, планировали севооборот, уже тогда Завирюха освоил ту грамоту, прошел топографическую школу.

Галя перевязывала подруге ногу. У Текли искры из глаз посыпались, но она звука не издала, терпела. Пуля попала в мякоть левой ноги, но кость не повредила, - определила медсестра. Обмыла ногу спиртом, залила рану риванолом, края протерла йодом. Завязала чистым, прокипяченным и отутюженным полотном, разрезанным на бинты.

Партизаны не могли успокоиться, сдержать чувства восторженного удивления.

Устин Павлюк:

- И как тебе удалось заморочить им головы?

Родион:

- Как ты их перехитрила?

Сень:

- Обвела вокруг пальца?

- Чарку дать тебе? - спросил дочь расчувствовавшийся Мусий Завирюха.

Все в один голос подтвердили, что чарка ей необходима, скорее согреется...

Родион даже зажмурился, не каждому выпадает такое счастье - чарка в знак уважения.

Сколько душевного тепла досталось сегодня на Теклину долю!

При одном упоминании о чарке ее замутило, и она отстранила услужливо протянутую руку, но под дружным напором голосов, - выпей, ты ведь партизанка! - должна была покориться. Точно вся их любовь перелилась ей в душу с этой чаркой. Теклю и без того в жар бросало. Она укрылась овчиной, все отошли, и Галя помогла подруге скинуть мокрые лохмотья, протерла спиртом, ахая над ее израненным телом. Смазала йодом воспаленные, в запекшейся крови и сине-багровых полосах ноги и руки. Колени, локти разодраны, трудно согнуть - запеклась кровь, кожа потрескалась, саднила. Галя подивилась: на дворе мороз, а у подруги тело огнем горит... Но стоило Текле надеть чистую, еще пахнущую морозом, приятно холодившую полотняную сорочку, теплые штаны, ватник, валенки - точно снова на свет родилась. Повеселела даже.

- Новость знаете? - загадочно спросила друзей, мгновенно обступивших ее в надежде услышать нечто необычайное.

И Текля рассказала о пущенном немцами слухе, будто они Мусия Завирюху на сосне повесили, а партизан голыми по снегу гнали... И что в газетах об этом написано было...

Лес загудел от обуявшего людей смеха.

Видно, здорово им насолил Мусий Завирюха, если эти брехуны, украинские националисты, принялись стряпать небылицы о Мусии Завирюхе, а немецкие газеты подхватывают их стряпню. Погодите, волчьи шкуры, еще узнаете, что такое народная месть!

Мусий Завирюха стал совещаться с друзьями: сомнений нет, враг сегодня настороже, раз выявили разведчика.

По мнению Павлюка, гитлеровцы нынче не ожидают нападения, поскольку обнаружен разведчик, - не сунутся, мол, сегодня партизаны, не посмеют...

- Будем ждать, глядишь, уймется метельная кутерьма, прояснится небо, не высунешь носа из лесу, - предостерегает Устин Павлюк.

Мусий Завирюха советуется с народом, а у самого уже план зреет в голове. Разведка наделала переполоху, враг будет ждать нападения со стороны леса, а мы тем временем ударим с поля. С этим все согласились. Малой силой надо сломить врага. С горсточкой отважных такое грозобоище устроим, чтоб в Берлине загудело! Перед самым походом Мусий Завирюха напоминает партизанам знаменитые слова Суворова: не смотри, сколько врага, а гляди, где он.

- И я с вами в бой пойду, - сказала Текля. - Я знаю все дороги, выведу, покажу, все мне ясно, - умоляла она командира, не представляя, как могут обойтись без нее и как она усидит здесь, пока партизаны будут вести смертельный бой. Что она, не владеет автоматом? Не забрасывала гитлеровцев гранатами?

Галя измерила подруге температуру: жар у женщины, тридцать девять градусов...

- Ложись-ка в сани, - строго приказала медсестра, - все ясно, ты больна.

Текля, чувствуя лихорадочный прилив сил, не подчинилась.

- Нет, останусь на ногах! - рассердилась она на подругу.

- На ногах ты не выстоишь!

- Приказываю тебе, ложись в сани! - шумнул на дочь Мусий. - Что это за порядок? Будто на ярмарку с отцом просится. Неужели без тебя не найдут дороги? Приказ слышала?

После такого внушения Текля не решилась препираться с отцом. Кто не знает старика? С довоенного времени академики никогда не сходили с языка, с академиками дружбу водил, всегда тем гордился, теперь вот Суворов... Новые звезды освещают ему путь. Что говорить, славна наша страна людьми!

Галя наложила подушек, подаренных населением для раненых, а частью отобранных у полицаев и старост, постелила теплую постель, уложила дрожавшую в лихорадке подругу. Дала порошков.

Текля, обиженная, зарылась в пахучее сено. В такой решающий момент... Хотя бы санитаркой взяли... Кто за ними присмотрит в бою? От возбуждения вначале не замечала и боли, но, по мере того как согревалась, неимоверная слабость охватывала ее.

10

Гудела земля, натужный рев разорвал сон. Текля проснулась от сильного грохота. Зарево осветило ночную темь. С пригорка в редколесье отчетливо видно, как бушевало пламя на станции, взвиваясь над опушенными снегом макушками деревьев. Били огненные фонтаны, ослепляли вспышки, черный дым валом валил...

Поднялась беспорядочная трескотня, точно рвались снаряды, и сразу все перекрыл мощный взрыв, прокатившийся по лесу грозным оглушительным грохотом. С дерева на пылавшее жаром лицо посыпался приятно холодящий снежок. Текля изнеможенно закрыла глаза... Постепенно возвращалось сознание. На фоне зарева, охватившего полнеба, густо заклубился дым, и словно запахло перегорелым маслом. Текля мысленно улыбнулась - славное зрелище устроили немцам партизаны! Вовек его не забудут те, что останутся в живых. Отомстили нелюдям за твою смерть, дитя, не успело ты наглядеться на белый свет, не увидело солнца, не натешилось материнской лаской. И за осиротевших детей учителя отомстили, за надругательство над матерью... Только ведь никакой карой не погасить того горя, что посеял ты, враже, на земле... Ах, почему Текля сейчас не с друзьями, не на пожарище, а в лесной глуши привязанная к саням лежит. Кто знает, как они там? Женское сердце исходит тревогой... Марко нисколько не бережется. Можно ли было в смирном, застенчивом пастухе разглядеть бойца? Точно прорвались скрытые, дремавшие силы, и уже нет человеку удержу, словно родился на войне, - ни смерть, ни опасность ему нипочем... Правда, не совсем еще избавился от мальчишеских ухваток, ну да это пройдет... Текля душой и сердцем в огне боя, среди друзей. Благословляла на праведную кару, желала удачи, чтобы вернулись живы-здоровы...

Она металась, обессиленная, в жару, ломило тело, давала о себе знать простреленная нога. Растревоженная, не могла уснуть, не в силах оторвать глаз от бурлящего огня.

Плыли мимо деревья, розвальни покачивало, они задевали за стволы сосен и дубов, и тогда с отяжелевших ветвей сыпались снежные хлопья. Текля лежала в полузабытьи, не в состоянии шевельнуться. Лес полнился веселым шумом - это перекликались возбужденные партизаны. Текля узнала родные голоса, хотела подняться, но почувствовала, что привязана. Видно, без памяти была, не слышала, как они вернулись. Раз партизаны так громко и оживленно переговариваются - это хорошая примета. Текля знала - в случае беды они обычно хмурые, молчаливые.

Над санями склонился Марко. Убедившись, что Текля не спит, он с ласковой улыбкой поправил запавшую подушку.

Сердцу тесно в груди, - все ли вернулись? Спрашивала мысленно, вслух не решалась.

Марко успокоил подругу, беззаботно бросив:

- Разбили врага малой кровью.

Набрасывал картину боя, пользуясь выражениями, усвоенными от Мусия Завирюхи: наворотили гору фашистских трупов. Вернулись все, кое-кого малость поцарапало, - в общем, осветили себе дорогу!

Зарево пожара далеко отогнало ночь, бросало отблески пламени на заснеженные, причудливо переплетавшиеся ветви. Посветлело в лесу, и на душе светлее стало. Партизаны чувствовали себя как дома. Обступив Теклю, загомонили наперебой. Слушая возбужденный говор и крики, Текля узнала подробности замечательной победы. Лохматая борода склонилась над санями: это Мусий Завирюха справлялся о здоровье дочки... Дали жару врагу, в пух и прах разнесли все эшелоны, далеко вокруг бушевала партизанская кара, метким огнем выжгли врага, - спасибо тебе, дочка, за толковую разведку...

Обычно скупой на похвалу, Мусий Завирюха на этот раз изменил себе. Заботливо расспрашивал дочку, не болит ли нога. Для Текли это было непривычно и радостно...

Сень и Павлюк, стараясь не отстать от саней, тоже наговорили Текле немало приятных вещей: как пригодились собранные Теклей точные данные об огневых точках, о расположении сил противника, его караульных постов, эшелонов, штаба, казарм... И Родион похвалил Теклю: не путались зря между холмов, знали, что делать, откуда заходить, не вслепую вели нападение...

Галя не вытерпела и дала понять друзьям, что пора оставить больную в покое. Чудачка медсестра! Неужели она не понимает, что для Текли эти разговоры - наилучшее лекарство.

Марко присел на сани и, взяв вожжи, с увлечением продолжал рассказ о кипучих событиях ночи.

Знать, судьба еще милостива к Текле, - трудно сказать, как пережила бы еще одну печальную весть...

Измотавшиеся партизаны дремали на санях, на конях, а кое-кто и на своих двоих брел наезженной лесной дорогой.

Мусий Завирюха решил перерезать фашистам жилы - дезорганизовать транспорт. Мост уже взорвали, поставили под угрозу железную дорогу. Гитлеровцы построили доты в лесу, усилили охрану дорог. Призрачным огнем ракет освещали ночь.

Завирюха с партизанами ждал на опушке. А они, Марко и Сень, залегли под насыпью. При вспышках ракет нащупывали проход. Меж дотов ходили часовые. Когда наступает оттепель и снежок сыплет, валенки отсыревают, часовые накроются полушубками, ничего не слышат. Марко и Сень зарылись в снег, лежат бок о бок, отлично замаскировались, поди их разгляди, а сами они отчетливо видят, как на фоне деревьев маячат белые фигуры часовых. Ничего не подозревая, часовые ходили вдоль насыпи с черными автоматами на шее.

Марко перевел дыхание, на минуту умолк, точно собираясь с мыслями, и заговорил о Сене.

Сень, оказывается, очень выносливый, крепкий парень и ловко на животе ползает, пробираясь в опасные места. Марко просто удивляется... С виду ничего особенного, парень как парень. И среди ребят раньше ничем не выделялся, не любил задираться, уступчивый, совестливый, как девушка, Текля, наверно, помнит. А в партизанском отряде осмелел, раскрылся человек. В бою с таким другом чувствуешь себя надежно. Действуешь без оглядки, нисколько не тревожась, что, если ранят, некому будет защитить тебя. Сень сам ляжет, а выручит товарища из беды. Совсем преобразился человек. Вдумчивый, начитанный, стихи стал складывать, рисует...

Когда часовые миновали засаду и глаза после яркого света привыкли к темноте, Сень изловчился, прямо-таки с кошачьей хваткой прыгнул на немца, ударил его в "брехливицу", и тот грохнулся, как туго набитый мешок. Марко прикончил другого, всадил немецкий штык. Зарыли часовых в снег, открыли проход Мусию Завирюхе, который незаметно перебрался с отрядом через насыпь, зашел со стороны поля в тыл гитлеровцам. Родион тоже напрашивался в разведку, да разве Мусию Завирюхе не видно, что ему только кули таскать, увальню такому.

- А что это такое "брехливица"? - полюбопытствовала Текля.

И где Марко нахватался этих небывалых слов? Приятеля расхваливает, а про себя ни слова. Слышала бы Галя, сколько хорошего сказал он о Сене, вот бы порадовалась. Текля потом все перескажет Гале, - она сейчас у раненых.

Марко охотно поясняет подруге, что это за слово - "брехливица". Так партизаны называют ложбинку у немца на затылке.

И что только в голову не взбредет этому Марку...

Внезапно сани остановились.

К счастью, лесная темень понемногу редела. Двигаясь напрямую, чтобы сократить дорогу, партизаны оказались перед длинным оврагом. Пока всадники разведывали местность, кони, все в мыле, тяжело водя боками, отдыхали. Передние сани, прокладывающие дорогу, стояли позади. Проголодавшиеся партизаны грызли сахар, которого набрали полные карманы из разбитого вагона. Марко угостил и Теклю сахаром, - смотришь, и прибавится сил.

Партизаны скучились вокруг Теклиных саней. Короткошеий здоровяк Родион пытается разгадать намерения командира.

Враг, должно быть, завтра соберет в кулак свои силы и попробует перерезать нам дорогу или кинется вдогонку. Потому-то Мусий, не давая отдыха ни коням, ни людям, и спешит, пока не рассвело, добраться до глухого леса. Мы как раз проходим последние узкие лесные полосы, перехваты.

- Маловероятно, чтобы враг так быстро стянул силы, - говорит Марко.

Кому придет на ум, что находившуюся под сильной охраной станцию разбила горстка партизан? Не иначе как партизанский полк напал на станцию, разгромил эшелоны, уложил охрану. А это значит - потребуется целую дивизию двинуть против партизан, а где ее взять? Помимо того над врагом висит угроза пострашнее: партизанская армия Сидора Ковпака ему дохнуть не дает... Громит тылы, рвет коммуникации, атакует гарнизоны, поджигает склады, уничтожает живую силу. Даже регулярные части, дивизии СС не в состоянии справиться с ним. А тут, на подступах к Брянским лесам, объявился Мусий Завирюха, лишает покоя фашистские души...

Партизаны посмеивались:

- Придется, видно, фашистам открывать второй фронт в тылу!

В конце концов все согласились с мнением Марка. Дальновидный он человек - убедились друзья.

Конники тем временем нащупали удобный, поросший лесом покатый склон в овраге, быстро расчистили проход, и сани перебрались на другую сторону, там раскинулись хвойные леса. Топор лесоруба не заглядывал сюда. Пока пересекали овраг, Марко глаз не спускал с Текли. Следил, как бы не потревожить ей ногу, осторожно вел коня, мучительно переживая, когда сани задевали за дерево. Выбравшись на другую сторону оврага, облегченно вздохнули. Усталые кони с трудом пробивали дорогу. Партизаны обрадовались, когда добрались наконец до лесной глухомани - надежная защита, прибежище. Теперь и вздремнуть можно. Впрочем, не следует думать, будто партизаны из-за каждого куста ждут опасности.

Марко снова присел на сани, и Текля принялась расспрашивать его о ночной операции. Ничего особенного, сказал Марко, обычная вещь: сняли пост, перерезали провода, под рельсы заложили мины. Правда, Мусий Завирюха учит, что на войне нет мелких дел. Не сумей они без шума, без единого выстрела снять часовых, - в лагере врага поднимется переполох, он подготовится к встрече. Можно провалить важное боевое задание. Почему Мусий Завирюха побеждает малой силой? В чем "секрет" удачи? Тактика!

Текля, пряча улыбку, слушала Марка, - до чего же глубоко усвоил он науку командира. Пожалуй, взбредет парню в голову поставить Мусия Завирюху в ряд с знаменитыми полководцами. Не потерял ли он чувство меры?.. Но вслух Текля этого не сказала, чтобы не обидеть Марка, - еще перестанет рассказывать.

А Текле не терпелось узнать:

- Зачем заминировали дорогу?

- После узнаешь, - небрежно бросил Марко, чтоб не отклоняться от основной темы.

...Дороги все замело, и немцы не ждали нападения. Партизаны подбирались все ближе к казарме и штабу. Со степной стороны гитлеровцы не ждали опасности. Караульные посты в метель не очень-то слышат, что творится вокруг. Другое дело, если мороз, тихо и ночь лунная - тогда каждый звук слышен. Марко с Сенем, незаметные за сугробами, бросились на часовых, прикончили. Снег рыхлый. Под прикрытием метели группа Устина Павлюка огородами неслышно зашла в тыл, подобралась к огневым рубежам.

И Текля, которая знала там каждый закоулок, каждое дерево, прекрасно представляла себе, как партизаны пробирались ночью садами, огородами, пренебрегая опасностью, словно сама вела их на врага.

Марко рассказывал вяло, неохотно, часто отвлекался, и Текля, чтоб восполнить картину боя, кликнула Павлюка. Меж ними давно установились теплые, свободные отношения, что Мусию Завирюхе было совсем не по душе. Командир то и дело выговаривал им, - косари мы или фронтовики? недовольный тем, что люди не могут отвыкнуть от панибратских отношений, которые пристали кумам да сватам. Все должно было напоминать, что партизанский отряд - грозная боевая сила, а Мусий Завирюха - строгий командир. На этот раз Завирюха верхом ехал в голове отряда, и друзья чувствовали себя свободно. Павлюк присел на сани и с таким увлечением, так складно принялся рассказывать, что Марко даже позавидовал.

...Красная ракета взвилась в небо, прорезав снежную мглу, осветила забитую эшелонами станцию, водокачку, занесенные снегом вагоны, паровозы, укрытые брезентом платформы. Ударили из ПТР по цистернам с бензином. Текля точно указала, в каком порядке стоят эшелоны, и это позволило Павлюку в темноте подкрасться со своей группой к цели и залечь. По сигналу ударили бронебойно-зажигательными пулями по цистернам с бензином. Огонь мгновенно охватил цистерны, взметнулся столбом, заполыхал над эшелонами. Цистерны взрывались, обливая огнем соседние вагоны. Станция была плотно забита составами, - на это как раз и рассчитывал Мусий Завирюха. Огневой вал бушевал, ширился, захватывал эшелоны, - вагоны сухие, сосновые - враз занимались. Все это Текля ясно представила себе, казалось, даже слышала грохот... Паровозы, которые были под парами, пытались выскользнуть из огня, давали задний ход - и подрывались на минах. Завирюха, узнав от Текли, что паровозы стоят под парами, приказал заминировать дорогу. Часть паровозов, взрываясь, горела малиновым огнем. Впереди пропасть, и позади взорванные рельсы, пылающие вагоны...

Покончив с цистернами и паровозами, ПТР перенесли огонь на платформы с орудиями, танками, били прицельно, на выбор, ящики со снарядами и боеприпасами были видны, как днем.

Пожар перекинулся на вагоны со снарядами, авиабомбами, от взрывов пострадали станция и водокачка. Негде теперь будет паровозам брать воду. Со свистом пролетали над головой снаряды, рельсы, балки, камни, осколки, и партизаны из предосторожности забрались в занесенный снегом окоп. Черный удушливый дым навис тяжелой тучей, - видимо, занялась цистерна с маслом. Обдавало жаром, трудно было дышать...

Будь запасные пути и возможность маневрировать, немцы, разумеется, не поставили бы по соседству со снарядами цистерны с горючим. А то понадеялись на охрану, а действия авиации зимой ограничены. Прибывали новые эшелоны, забивали путь.

Партизаны из темноты, из-за прикрытия наблюдали за сумятицей, взрывами и, будучи сами недосягаемы для огня, продолжали сеять вокруг огонь и смерть. Вражеская охрана частью полегла, частью разбежалась.

Партизаны ведут прицельный огонь по эшелонам с боеприпасами, цистернам, бензобакам бронебойно-зажигательными пулями, живую силу уничтожают автоматным огнем. А немцы лупят наугад, в божий свет.

Мины со свистом перелетали через головы, разрывались в поле. Стлались над землей пулеметные огненные строчки. Бес его знает, куда бить. Если бы батальоны наступали на станцию, было бы больше потерь. А то горстка бронебойщиков залегла врассыпную. Спасали партизан и занесенные снегом окопы, куда Текля было провалилась, и воронки от бомб. Павлюк это сразу взял на заметку, когда Текля докладывала... Не то солоно бы пришлось: залечь близко от станции нельзя - верная гибель, если начнут рваться снаряды. Поодаль взрывались мины, немцы били из минометов.

- Недолго били, - прервал Марко Павлюка. - Как началась стрельба да взрывы и запылали цистерны, гитлеровцы огонь из минометов и орудий перенесли на станцию, предполагая, должно быть, что из лесу наступают партизанские полки... Текля, убегая, навела врага на ложный след, - сделал вывод Марко.

Партизаны будто сговорились: все в один голос твердили, что Текля своей удачной разведкой много содействовала победе.

Автоматчики Мусия Завирюхи, лежа за сугробами, срезали орудийную прислугу, которая никак не ждала нападения с тыла, захватили орудия, ударили по станции... Довершая разгром, начали взрываться боеприпасы.

Марко, Сень и Родион бросили в казарму по две гранаты, Мусий Завирюха громил штаб.

Немцы в панике выбегали на улицу, четко выделяясь на снегу в своих долгополых шинелях, падали, как снопы; а когда они залегли в оборону, Марко с Сенем "лимонками" уложили вражье скопище.

В разгар сражения, в смертельном его водовороте человеком овладевает неудержимая отвага, и он совсем не думает об опасности.

Это чувство Текля сама испытала. Может ли честное сердце смириться перед лицом зла? Пока в жилах бьется кровь, не погаснет ненависть к лютому захватчику.

Павлюк похвалил Марка: не хуже иного штабиста разбирается в операции.

Марко отказывается от такой чести. Вот Мусий Завирюха - тот действительно широко мыслит.

- Нам лишь бы взорвать боеприпасы, поджечь эшелоны, тогда все будет работать на нас, - сказал он.

Хитрой тактикой всегда побеждают более сильного противника.

Так и было: оглушенные взрывами, не слыша друг друга, они действовали, однако, согласованно; жаркий костер разожгли - а там уже огонь сам творил партизанскую волю, сокрушая все подряд, на что и рассчитывал командир.

В трудной обстановке боя Мусий Завирюха умеет подбодрить своих бойцов. И не страхом, не окриком, а отеческой заботой.

- Вы, детки, режьте фашистов кинжальным огнем, - говорит он, - а штаб я сам возьму. Да смотрите, не выбивайте мне "яблочко".

- Каким, каким огнем? - переспросила Текля.

И Марко объясняет подруге систему огня, что такое фланговые и фронтальные пулеметы... Орудийный навесной огонь, шквальный, прямая наводка... И чем отличаются друг от друга фугасные снаряды, бронебойно-зажигательные, шрапнель, и когда какой применяется. В общем, целую лекцию прочел - грамотный артиллерист!

Разве бы не сумел он управлять огнем батареи, определять координаты?

Родион, правда, с недоверием отнесся к этому заявлению - чересчур уж заносится Марко! Верно, из зависти, решили друзья.

Текля подивилась - который уже раз! - когда это Марко успел овладеть военной наукой? Давно ли под коровой сидел?

Марко усмехнулся: а известно ли ей, на что она сама способна?

- Перемешали снег с кровью, горы железа на станции наворочали, загородили дорогу на Москву...

...Счастливое время вспомнилось... Овеянные славой дни: с урожаем колхозного поля Марко и Текля прибыли на торжество в Москву, щедро приветившую друзей, обогатившую их сердце и разум.

11

Лохматая лошаденка, веревочная упряжь, перекошенная дуга, хомут в холстинных заплатах, подправленный ватным рукавом, - так Текля собиралась в дорогу.

Надела старый кожух со сборками, полы, как принято в здешних местах, выстрочены зелеными нитками. Рукава оторочены основательно потертой черной смушкой, узенький, тоже смушковый, облезлый воротник, грудь до пояса тоже выстрочена зелеными нитками. Расписной незаменимый этот кожушок Марко выменял на соль в деревне. Текля напялила пестрый платок, концы повязала на затылке.

- Не так в этих местах повязываются, - заметил снаряжавший ее Марко, - концы повязывают на голове.

Текля уже не раз убеждалась в своей ненаблюдательности.

На ноги Текля натянула старые валенки. Ясно, что на такой наряд никто не покусится. Какой бы падкий на легкие барыши полицай ни подвернулся, и тот не польстится, а о немцах и говорить нечего.

Старые, оплетенные лозой сани, облезлая лошаденка - привычная картина тех дней: бедная крестьянка едет на базар. Прихватила с собой малость пшена, свинины на дорогу.

Родион, внимательно осмотрев Теклю со всех сторон - рад хоть чем-то быть полезен, - проникается вдруг жалостью к ней:

- И как ты не боишься, что тебя убьют?

- А тебе хочется, чтобы меня повесили? - шутит Текля.

Ну и шутки пошли!

А что еще она могла ответить на этот пустой вопрос?

Надо же обеспечить партизанский отряд медикаментами. Всегда в них была острая нужда, а тут еще произошла кровавая стычка с гитлеровцами. Чем лечить раненых? Вот и приходится ехать в райцентр в больницу, к медсестре Марфе, которая неизменно выручает партизан.

Торной лесной дорогой ехали люди на базар, певуче, мягко поскрипывали полозья. Текля запаздывала, на такой лошаденке разве поспеешь ко времени. В открытых местах восточный ветер срывает снежный покров, нагоняет снежные валы на дорогу, в такую пору лучше не отрываться от вереницы саней, как бы не замело. Снег сечет лицо, продувает насквозь дырявый кожух. Мохнатая лошаденка покрылась изморозью.

Под самым городом, когда проезжала выселки, полицай с винтовкой, переходивший улицу, глянул было на молодицу - заплата на заплате - не на что позариться, незачем и останавливать. Иначе повела себя немецкая охрана на окраине города.

На пароконных санях промчался грозный бургомистр Гаранджа, ветер трепал козлиную бородку. Оборванный люд с узелками плелся на базар. Все, что было поновее, отобрано для германской армии, а если кто и сумел припрятать - не рискнет надеть: полицаи стянут с плеча посреди дороги.

На городской окраине Теклины сани остановила немецкая охрана. Долговязый, с посиневшим носом начальник вглядывался в женское лицо, откуда едет? Узнал, что женщина хочет выменять для детей какую-нибудь одежонку.

- Где взяла мясо?

- С разрешения старосты три хозяина закололи поросенка... Лошадь тоже общая...

Сдернул платок, увидел русую косу, обвивавшую кольцом голову, - уж не подумал ли, что стриженая. Обнаружив под кожухом у Текли вышитую полотняную рубашку, костлявой рукой провел по спине, по груди - Текля брезгливо ежилась, словно от прикосновения ужа; сунул руку за пазуху и увидел два креста на тесьме, медный и серебряный; поморщившись, глянул на засаленные ватные штаны, на рваные валенки с вылезшей стелькой.

- Почему нет документов?

- Староста сказал, что не надо.

Охрана знала - если едешь лесной дорогой, партизанской заставы не миновать.

- Партизан видела?

Женщина жалко сморщилась, захныкала:

- А как же, взяли шнапс, наготовила целый жбан, думала выменять детишкам одежонку, - у меня дети голые, босые, что я теперь стану делать...

Не то роптала, не то жаловалась, не то грозила, вытирая рукавом глаза.

- Плохой партизан! - с сочувственной усмешкой заметил начальник. - А много их?

- Видела только двоих.

- Как были одеты?

- Где там разглядишь, коли я слезами обливалась...

Убедившись, что ничего больше не выведать у женщины, - тем временем подоспели еще сани, - охрана пропустила Теклю на базар.

Как раз на этих днях в городе была казнена группа партизан, и потому гитлеровцы строже, чем обычно, проверяли проезжих.

Сани пробирались узенькими проулочками, лошаденка утопала в сугробах, метелица засыпала платки, шапки. Проезжая мимо базарной площади, Текля застонала. Посреди площади висело трое бородачей, снежные вихри кружились над ними. Обычное явление той поры. Не застращать тебе людей, враже! Позорными виселицами остолбил страну. В людской душе распалил неугасимый гнев!

Марфа, пожилая, спокойная, не очень разговорчивая женщина, прежде всего усадила Теклю за стол - обогреться с дороги. На столе задымилась горячая картошка, хозяйка нарезала хлеба, в который была подмешана кукурузная мука. Проголодавшаяся Текля припала к миске. Хозяйка тем временем собирала припрятанное по разным углам и укладывала в мешки стерильные бинты, вату - все, что успела припасти, - риванол - заливать раны, противостолбнячную сыворотку. А между делом рассказала, что гитлеровские офицеры выехали в Сумы, похоже, собирать карательный отряд.

Продуктам медсестра очень обрадовалась, потому что уже чувствовала в них острую нехватку. Она раздобыла у своей невестки всякого детского старья, целый узел навязала, который Текля и положила в сани на самом видном месте. Медикаменты же запрятала в тайничок. Часовым, должно быть, запомнилась плаксивая молодица, вволю посмеялись над ней - не стали осматривать.

Сани вновь пробивались занесенной дорогой - миновать бы засветло лес.

12

Марко упал на снег, в голове трещат кузнечики, щелкают, стрекочут... Перехватило дыхание, померк свет. Судорожно задергался и в изнеможении распластался на размокшей пашне. Сквозь затемненное сознание чуть брезжат проблески жизни, силятся превозмочь смерть.

Текля взяла Марка под руки, приподняла ему голову, бессильно поникшую на ослабевшей шее, и поняла, что Марко тяжело ранен, еле дышит. Каждая жилка дрожала в ней от горя, от жалости, да время ли предаваться отчаянию?

Она торопливо сняла с него сумку с пустыми дисками, автомат, пистолет, планшетку. Марко любил опоясываться ремнями. Еще и портупею нацепил, чтобы лучше держался отяжелевший от гранат ремень. Надо действовать энергично и быстро, спасать раненого. Вспыхивали ярко-зеленые огни, свистели пули, рвались гранаты - немцы бросали. Наугад.

Вымотавшиеся в походе партизаны берегли каждый патрон. У Марка оставалась единственная граната - последняя надежда. Внезапно наскочив на засаду, он, спасая друзей, заглушил гранатой немецкий пулемет у самой дороги.

Текля перетащила раненого Марка в канаву, в укрытие. Немцы в темень не полезут. Еще рано умирать тебе, дружок, неужели злая судьба разлучит нас, когда воля так близка?..

Расстегнула мокрый от крови ватник. От него шел пар. Туго перевязала бинтом грудь, чтобы остановить кровь. Дрогнуло сердце: неужели на моих руках угаснут родные очи?

...Стычка завязалась в темноте, короткая, но ожесточенная. Гитлеровцы шквальным огнем встретили партизан. Они всегда любили наделать побольше шуму. Партизаны гранатой заставили умолкнуть пулемет, а сами бросились в заболоченную балку. Завихрились смертоносные вспышки, стелились цветные огни трассирующих пуль. Освещали ночь ракеты.

- Давай сюда пулемет! - в разгар боя кричит Родион Марку, забыв, что и сам мог бы подтянуть его. В такие напряженные минуты каждый готов быть командиром.

Марко, укрываясь за глыбами земли, вывороченными трактором, - в засуху пахано, - ползет бороздой к пулемету. Пулеметные очереди с пронзительным, злым свистом проносятся над самой его головой. Трое гитлеровцев, уложенных гранатой, привалились к пулемету. Вот бы доползти до пулеметчиков, разжиться оружием.

Заметив при свете ракет грозящую опасность, враги из своего ровика обстреляли Марка, но он успел спрятаться за укрытие. Текля не могла охватить глазом все поле, била в одном направлении, стараясь защитить Марка. Родион с другой стороны перерезал дорогу врагам.

Поблизости разорвалась маломощная немецкая граната - с деревянной ручкой, партизаны пренебрежительно называли ее "толкушкой". Марка оглушило, обдало струей горячего ветра. Кругом стали рваться гранаты, и Марко, потеряв надежду добыть пулемет, повернул назад в укрытие. Раздосадованный неудачей, он укорял Родиона: тот не сумел прикрыть его, дать сильный огневой заслон, чтоб можно было захватить пулемет. Редкие выстрелы друзей не устраивали Марка.

Родион спокойно отвел несправедливый упрек: а что он мог поделать? Откуда взять патронов, чтобы поставить сильный заслон? Немцы засели в канаве, зачем бить в воздух? Да и показалось мне, что это ты стреляешь...

- Неужели ты не мог отличить немецкий "универсал" от автомата? резко бросил Марко.

Кто не знает его горячий характер?

Текля утихомирила друзей, - не время для перепалок. В трудную минуту не всегда удается сохранить душевное равновесие.

Марко в душе пожалел, что нет с ним проверенного в бою друга Сеня, они не знали неудач ни в одной операции. Будь Сень здесь, они наверняка притащили бы пулемет.

Когда перестрелка на минуту затихла, из канавы раздался голос, звавший партизан сдаваться. Не обратив на это внимания, друзья решили ни в коем случае не дать немцам забрать пулемет, четко выделявшийся на снежном бугре.

Без пулемета вырваться никак не удастся, патроны на исходе, а гитлеровцы подстерегают отовсюду. Марко пулеметом прикроет друзей, они прорвутся, а о нем пусть не беспокоятся, он врагу не сдастся. Бугор для немцев надежная защита. Эх, сюда бы гранату...

Марко опять пополз по пашне, прижимаясь к вывороченным глыбам. Снег подтаял, ватник набряк водой, было знобко. Только бы доползти до убитых пулеметчиков, разжиться гранатами.

Немцы тоже сделали попытку овладеть пулеметом, поползли: навстречу. Вспыхнула ракета - они заметили партизана. И тотчас замелькали огоньки над головой Марка. Он залег за глыбу земли, припал к автомату. Автомат заело, - должно быть, в затвор земля набилась. Правда, Родион и Текля одиночными выстрелами не давали немцам поднять головы. Да что они могли сделать? Врагов - не счесть. Марка обходили с двух сторон. Скрещивались огненные стрелы... Что голыми руками сделаешь? Хоть бы живым выбраться. Рвались гранаты, обдавало грязью, Марко зарылся в борозду. Враги убедились, что у партизан мало патронов, осмелели. Марко продвигался между разрывами гранат и не остерегся, - хотел перебежать поле под огнем. Почувствовал удар в спину и упал в снег в нескольких шагах от друзей. Гитлеровцы начали бить из пулемета.

Текля поползла к Марку. Родион подстраховывал ее короткими очередями. Ракеты рассыпались дождем, ослепили. Текля теснее припала к земле. Расстелила кожух, перетащила на нем Марка в канаву, туго перевязав грудь, пыталась вернуть Марка к жизни своим дыханием.

Марко очнулся, попробовал подняться, да не смог; беспомощно оглянулся, над ним склонилась милая подруга; и он, уже вполне придя в себя, уговаривает Теклю, чтобы спасалась; видно, эта мысль мучила его, не выходила из головы.

Текля упорно твердила:

- Не брошу тебя, пусть лучше смерть... И не говори даже...

Может ли она бросить его одного умирать в поле? Отдать врагу на верную гибель, а самой спасаться? Да ее совесть замучит, ей никогда счастья не будет - страстно уговаривала она Марка, но он стоял на своем. На что ты надеешься? Он потерял много крови, обессилел, вместе спастись им не удастся. А без него у Текли развязаны руки. И Мусий Завирюха ждет, тревожится. Пусть хотя двое вернутся из разведки. Передайте, что Марко живым не сдался.

Спокойно глядит он смерти в глаза. Говорит слабым голосом, но без отчаяния. Словно о чем-то будничном речь шла. Верно, чтобы не расстраивать Теклю. А что у него на сердце, кто знает. Марко любил жизнь, как растение любит солнечный луч. Как глаза - свет. С молодой жадностью принимал и творил жизнь. И чтобы теперь угас этот мир в честном сердце?!

Текля умоляла Марка не тревожиться об ее судьбе. На руках его вынесет, но не бросит...

Она посоветовалась с Родионом, тот в сторонке наблюдал за противником. Друзья залегли врозь, - надо создать впечатление, что их не так уж мало. Враг, видимо, решил продержать партизан в осаде всю ночь, а утром взять. Медлить опасно. Противник убедился, что партизан горстка, к тому же они без боеприпасов. Все дороги на село и к лесу немцы перехватили. Остался единственный выход - на болота и залитый водой луг, туда едва ли кто сунется в эту распутицу на погибель.

В трудную минуту важно не терять головы. Родион обдумывает, как вынести из опасной зоны Марка.

- Уложим на плащ-палатку и понесем... Канавой пойдем.

- А дальше что? Кругом болото да вода.

Текля строит необычайные планы:

- Возьмем в селе коня...

- У них охрана на каждом шагу, попадем прямо к ним в пасть.

Они не видели выхода из беды. Ничего другого Родиону не приходило в голову.

- Возьмем на плащ-палатку и понесем вдвоем...

- А если немцы кинутся?

- До утра не кинутся...

- Стихнут выстрелы - кинутся. Посреди голого поля что ты сделаешь?

Родион склонился над раненым, - Марко притих, перестал хрипеть. Тихонько позвал:

- Марко, ты слышишь меня?

Ответа не последовало.

Родион, вглядываясь в бескровное лицо, взял Марка за руку. Неужели смерть схватила человека за горло, вырывает из партизанской семьи надежного товарища? Припал к груди, услышал глухие удары сердца.

- Кажись, живой... - шевельнулась надежда.

Марко застонал, очнулся от забытья. Оперся на локоть, хотел подняться, не смог и попросил поставить его на ноги. Стоял - откуда только силы взялись? - все плыло перед глазами, коленки подгибались, качало из стороны в сторону. Отпустите, он обойдется без посторонней помощи - верить не хотел, что беспомощен. Попытался даже поднять автомат и тотчас понял, что не под силу ему это, - такая слабость в ногах... Странно, только что был полон сил - и вдруг не держат ноги, дрожат. Текля забрала оружие и боеприпасы Марка, взяла его под руку. Родион подхватил под другую. Побрели по оврагу. Текля решила: выбираться будут вдвоем с Марком, а Родион прикроет их, даст возможность уйти.

- Непосильно для тебя Марка тащить...

Текля стояла на своем.

Что поделаешь, не оставлять же Теклю с Марком на расправу врагам? Как только смолкнут выстрелы, гитлеровцы безусловно пустятся в погоню. Сами не полезут - так погонят полицаев.

Сперва Марка вели под руки, не решались пустить одного. Постепенно он высвободился и теперь брел самостоятельно. Обойдусь, сказал, без посторонней помощи. Под ногами чавкал талый снег, хлюпала вода, даже здоровому человеку трудно было идти. Перед тем как расстаться с Родионом, друзья поделили патроны, оставив себе самую малость.

Текля боялась, как бы Марко не упал, но, против ожидания, силы понемногу возвращались к нему. Овраг вдруг круто пошел вниз, на дно его сбегали мутные ручейки воды - первые вестники весны, - слышалось их журчание; хорошо еще, что не разлилась полая вода.

Стоя над кручей, друзья задумались, как быть дальше? Выбраться из оврага было невозможно. Повернули назад, напали на боковой ход. С помощью Текли Марко вскарабкался на бугор. Несмотря на одышку, крепился, не стонал и даже подбадривал Теклю, которая бережно вела его.

Пашня расползалась под ногами, словно тесто, хотя снизу еще не оттаяла. Позади слышны были выстрелы. Наверное, Родион, сдерживая врага, перебегал с места на место, создавая видимость, что он не один.

Когда вышли в поле, Марко все порывался взять автомат. Текля не дала: может растревожить раны. Зато пистолет у пояса, и теперь не легко будет взять Марка. Пересохшими губами сосал комочек снега, который подала ему Текля, чтобы он мог утолить жажду. Счастье уже то, что не приходилось падать в борозду под светом ракеты, ползти по грязи, - они сейчас брели лощиной, не видные за бугром.

Взвилась в небо огненно-красная ракета: это Родион вводит в обман гитлеровцев, - партизаны, мол, стерегут врага.

Жгло, сосало под ложечкой, Марку хотелось закурить. Текли отговорила: не надо растравлять легкие. Спустились в долину. Марко выбивался из сил, его неудержимо клонило в сон. Упал на колени, свалился на бок. Напрасно Текля умоляла, чтоб хоть как-нибудь продержался до рассвета, - необходимо выбраться в безопасное место, - Марко все-таки лег в талый снег, не в силах перебороть слабость.

С часок, мол, подремлю, тогда пойдем. Текля положила ему под голову сумку, сняла ватник, постелила под бок. Боялась, не простыл бы. Марко впал в забытье. Текля стояла над ним посреди поля. Выстрелы не смолкали Родион по-прежнему сбивал с толку врага. На себя огонь принял. Не пора ли ему уходить? Землю накрыл весенний туман - хорошая защита от врага. Куда же все-таки податься? Все дороги перекрыты. Остался один выход: в понизовье, на болота.

Не закоченел бы Марко. Подложила руку, - стынет левый бок.

- Вставай, а то простынешь, скоро светать будет...

Страшила мысль, что немцы могут увидеть их, - кругом голое поле. Хоть бы лесок какой или овражек попался. Марко насквозь промерз, дрожал. Текля помогла ему подняться. Он едва держался на ногах, весь как-то одеревенел. Сейчас бы огоньку. Или хоть дымку глотнуть. Текля снова повела Марка, он понемногу согревался, тверже держался на ногах. Только бы не сбиться с направления. Один план у них сменялся другим: перебрести незаметно лугом, пересидеть днем в лозняке, а ночью, может, удастся перейти железную дорогу. А тогда лесными дебрями выйти к лагерю... На этой стороне рыщут карательные отряды. Но как перебраться через заболоченный луг? И откуда достанешь харчи в лесу? Они голодные, силы подорваны. Патронов мало, автомат бездействует.

В обычной обстановке Марка ничто не страшило: было бы здоровье. Несгибаемая воля жила в человеке. Теперь не то - ослаб, выбился из сил...

В низине стояла вода, местами за голенища заливала. Они шли над рекой, надеясь набрести на тот мостик, по которому ездили на сенокос. А что, если мостик перед паводком разобрали? Как перейти речку? Где тут брод? Пробирались через заросли камыша, через кустарник, месили талый снег. Пахло набухшими почками чернотала. Текля, разведывая дорогу, то и дело проваливалась в набухший водой снег. Обходила мочажины, ямы, чтобы Марко не увяз, не выбился из сил, выводила на твердый грунт. Марко, который еще подростком пас скот на заболоченных берегах Псла, казалось, чуял опасные прогалины, топь, заиленные затончики. Попалась им на пути перекинутая через узкую речку верба - переправа на тот берег. Мостик под селом, наверно, охраняется. Ствол вербы сильно обледенел, пройти по нему непросто. Нагрузив на себя все снаряжение, Текля села верхом на дерево, осторожно передвигалась вперед, Марко - за нею. Вода доходила до колен, от холода немели ноги.

Текля доползла до берега, автоматом сбила с откоса лед. Иначе бы Марку не выбраться на берег. Что бы он делал без преданной своей подруги? Вдали - слышно было - шел поезд, значит, они не сбились с пути. Глухой гул прокатился по берегу, - поезд промчался по мосту.

Туман редел... Хорошо бы попались кусты, ольшаник, терн или лозняк, где бы можно было укрыться и днем рассмотреть местность. На низине почва оттаяла, прогибалась под ногами. Шли по трясине, пересекая подмерзшую гниловодь, глубоко проваливались, вода остужала разгоряченное тело. Текля нащупывала ногами дно - не увязнуть бы. Вернуться назад и обойти болото? Но оно, возможно, тянется до самого села. Текля пробивала дорогу, обламывала лед... Хоть бы не услышали часовые на мосту. К счастью, болото, по которому они брели вслепую, не засасывало, не то пришлось бы ждать рассвета на голом берегу.

Не угодить бы в яму, попробуй тогда выберись. Поднять руку повыше Марко уже не в состоянии... как бы не загноилась рана. Боеприпасы, оружие Текля несла на голове. Всего страшнее увязнуть в трясине. Цепкие корни переплели дно. Летом потянутся вверх длинные-длинные стебли, расцветут болотные цветы.

Выбрались наконец на берег, но вскоре попали на другую речку, причудливо извивающуюся по лугу: куда ни свернешь - всюду пересекает путь. Долго плутали между речными извилинами.

В глазах потемнело - от переутомления или в самом деле суходол?.. Вышли на прогалину, похоже, песок, раз снег так быстро растаял. Почувствовали под ногами твердый грунт. Неужели выбрались из болот? Марко упал на колени, повалился и словно оцепенел. Текля умоляла его преодолеть усталость: вот-вот светать начнет, надо же найти какое-то укрытие. Марко совсем изнемог. Попыталась взвалить его себе на спину, осторожно, чтоб не разбередить рапу, - и не смогла. Сама обессилела, ремень режет, тянет, натер ей бок; все тело в ссадинах. Чуть не плача, стояла над Марком, пока тот не очнулся. Оперся на руки. Текля помогла ему подняться, и он нетвердым шагом поплелся дальше, не подымая головы. Текля понимала: если не удастся найти защищенного места, Марко упадет и больше не поднимется. Перебрались через пашню, миновали выходившие на берег огороды, дорогу, еще одно болото и, наконец, до края залитый водой овражек. Вымокли до нитки, шли напрямик, не теряя надежды где-нибудь передневать. И вдруг счастливая неожиданность: наткнулись на стог сена. Марко упал в сено, стуча зубами, дрожал в лихорадке. Лучшего прибежища не сыскать. Текля принялась устраивать гнездо. Стог был разворошен - видно, по ночам брали сено на корм скоту. Текля порезала осокой руки, пока готовила Марку постель. Светало. По низине стлался густой туман. Текля выбрала из стога середину, получилось просторное убежище. Прикрыла его со всех сторож сеном, чтобы не бросалось в глаза. Внутри стога сено сгнило, перепрело. Ну и повезло же им, - после всех невзгод напали на надежное укрытие. Почувствовали себя наконец-то в тепле и безопасности. Вот только от запаха плесени дышится тяжело. Марко лежал без памяти, обняв автомат, стонал, метался, но постепенно забылся, затих. Текля хотела было перевязать ему рану, да решила не тревожить. Не заметила, как сама погрузилась в забытье.

Не знала, долго ли спала. Разбудили голоса, долетавшие с низины. По размокшей дороге брели кони, скользили полозья, люди приехали за сеном. Текля оцепенела от страха: начнут разбирать стог, обнаружат их убежище. Марко спит, ничего не слышит. А если и проснется, что он может сделать?

Сани стояли у стога, казалось, целую вечность. Люди сбились в кучу словно для разговора по душам. Так, во всяком случае, казалось. Текля, однако, скоро поняла, что люди чего-то мнутся, о чем-то умалчивают, недоговаривают, больше прислушиваются. Прогребла оконце, слушала. Рассказывал чернобородый в добротных сапогах, кожухе и смушковой шапке, он заметно выделялся среди обступивших его сельчан в худой одежонке. За старшого у них; по всему судя, он хорошо был знаком с событиями этой ночи, и люди, обступив, расспрашивали его, но с опаской. Текля стала прислушиваться... Говорили о том, как партизаны, уже совсем было оказавшиеся у немцев в руках, вдруг исчезли. Текля с облегчением узнала, что Родион спасся. Помогла-де ускользнуть партизанам вода. Тяжелая раскисшая дорога помешала немцам, а то обязательно по мокрой пашне напали бы на их след.

Возчики хмурые, молчаливые. Бородач словоохотливо поведал, что партизанам устроили кровопускание, теперь все дороги перекрыты, скоро переловят лиходеев. Возчики поинтересовались: а немцев-то много убито? Бородач промолчал.

Текля приняла решение: если их тайник обнаружат, прикончить чернобородого, а самим спасаться. Только как убежишь белым днем среди голого поля, по заболоченной низине, на глазах у немцев, да еще с тяжело раненным Марком? Полицаи, охраняющие мост, конечно, поспешат, враз набегут целой ватагой, начнут охотиться верхами на конях, тогда спасения нет, это не ночью.

Люди, толпившиеся чуть поодаль, еще толковали, когда к стогу с вилами подошел тощий старикан и, встав на сани, нацелился вилами сорвать верх. И тут Текля подала голос... Услышав робкий шепот, моливший его не брать сена, увидев испуганные девичьи глаза, уставившиеся на него из стога, старик оторопел... Земля поплыла из-под ног. Другой и не так бы еще растерялся. Дело могло плохо обернуться, но дед быстро опомнился, устоял на ногах. Топтался на санях, пыряя вилами в стог, да покрикивал на лошадей, хватавших сено, мучительно ища выхода из создавшегося положения, пока не убедился в том, что и без того давно знал: сгнил верх, слежалось сено, сопрело. Застоговали как следует быть. Сам же и стога выкладывал. Будет чем накормить немецкую кавалерию. Старик постепенно соображал, что к чему. Ночь напролет гремела "канонада"... Вспыхивали ракеты, рвались гранаты, дребезжали стекла. К тому же он только что выслушал рассказ о раненых партизанах, неведомо куда исчезнувших среди ночи и теперь где-то скрывающихся от вражьего глаза. Старик все понял, и когда люди с вилами окружили стог, чтобы загружать сани, дедок решительно воспротивился этому.

- А знаете что, люди добрые? - сказал тощий старикан, с внезапно прихлынувшей энергией обращаясь прежде всего к старшому, которого почтительно называл Тимофеем Ивановичем. - Не будем трогать этот стог.

- Почему?

И тут дед проявил незаурядный хозяйственный опыт, - недаром прожил жизнь человек...

- А потому, что сенцо это на бугре... не подтечет... Брать будем из другого стога, в низинке, тот скоро подплывет водой. А этот подождет, его не зальет. Не то неладно получится: будем спасать сено на бугре, а в низине пусть заливает водой? Пусть пропадает? Это не по-хозяйски!

- Дед Калина только людей баламутит! - раздались голоса. Не очень-то, видно, пришлась людям по душе его угодливая речь. - Выскочил, как Пилип из конопель!

- Сунулся! Ровно кто его за язык тянул!

Мужики все больше в летах были, не скупились на острое словцо по адресу Калины, неведомо зачем поднявшего всю эту кутерьму.

И когда чернобородый надсмотрщик Тимофей Иванович тоже заколебался было, раздосадованный, что упустил случай блеснуть хозяйственной смёткой, дед Калина сумел-таки убедить его. И откуда у Калины взялось столько рвения?

- ...Хотите, чтобы кони остались без сена? Низовое сено вот-вот унесет, а мы это будем спасать? Что нам староста скажет? Небось не похвалит за это, верно я говорю? И от немецкого коменданта достанется на орехи!

Переборщил-таки Калина, накликал беду на себя, люди с презрением посматривали на него, - ишь, душой болеет за старосту. Пожимали плечами, недоумевали, чертом смотрели на Калину. И потом злобно напустились на старика. Сена ему жаль, да бес с ним, пускай гниет, кому от этого убыток. И откуда столько прыти взялось у старика. Никогда такого за Калиной не водилось, чтобы угодничал перед старостой. В голове не укладывалось как-то: ведь три сына в Красной Армии. Люди считали: чем кормить гитлеровскую кавалерию - пусть сено хоть трижды сгниет. Пусть пропадет!

Однако делать нечего, Калина убедил-таки надсмотрщика, и он приказывает брать низовое сено - и правда, к той ложбине завтра, может, не подступишься.

Люди, конечно, не скажут спасибо Калине за лишнюю потерю времени. Тронулись за низовым сеном. Всю дорогу чертей посылали Калине. Выскочил!.. Болтайся теперь по этакой ростепели... Подморозило бы, тогда и взяли. Вздумал перед начальством выслуживаться.

Тяжелее обиды не было для Калины. Это он-то перед врагом выслуживается?.. Хоть на люди теперь не показывайся. Не станешь же каждому объяснять, что к чему...

И, виновник передряги, дед Калина начал с горя перепрягать коня, а то, может, просто слукавил, чтобы подальше быть от косившихся на него земляков. В сердцах обругал веревочную сбрую... Сани уже скрылись за лозняком, а Калина долго еще не мог успокоиться. Наконец сказал, обернувшись к стогу:

- Счастье ваше, что на меня попали, что не дознался тот чернобородый немецкий прихвостень, отец полицая, а то бы вам несдобровать.

- Мы бы и с ним сладили, - ответил женский голос.

- Сладили там или нет, да шуму наделали бы, а тут неподалеку полицаи мост стерегут.

Текля не знала, как и благодарить Калину, чем выразить свою признательность. Сказала просто: спасибо вам, дедусь, что вызволили из беды, никогда вас не забудем.

Калина предостерег молодицу, чтобы обошли село стороной, там расположился куст полиции и карательный немецкий отряд. Сейчас в школе кашу варят. Гитлеровцы взбешены: как же, горстка партизан потрепала такую ватагу!

Обрадовался, готов до вечера сердце услаждать приятной беседой. Сколько ведь наболело!.. Для пущей видимости то и дело перепрягал коня, не мог управиться, нарочно кричал погромче, чтоб отъехавшие сельчане слышали. Посоветовал, где перейти речку; там два горбыля положены. А на мост не ходите, стерегут полицаи! Но, гнедой! Кони теперь - одни калеки. Жаль, не знал, а то прихватил бы ковригу хлеба. Старика уже звали, и он погнал коня. Торжествуя в душе, что сумел сохранить тайну, догонял санный обоз.

Марко так изнемог, что ничего не слышал.

Текля принялась приводить себя в порядок. Вылила из сапог воду. Скинула ватник, сняла сорочку, от которой пар повалил. Хорошенько выжала. Перевязала раненый бок. Прозябла до костей, пожалела о брошенном на поле боя теплом полушубке.

Марко проснулся уже под вечер. Силы вернулись к нему, но он дрожал, как в лихорадке. Все на нем было мокрое, от холода и проснулся. Прежде всего Текля выкрутила его портянки: ноги должны быть в тепле. Положила в сапоги вместо стелек сухого сена. Развалившиеся сапоги перевязала проводом, причем Марко деловито заметил:

- В первом же бою надо обуться.

За всю дорогу впервые заговорил, значит, горе его не сломило.

Когда стаскивала с Марка сапоги, из голенища выпали плоскогубцы, с которыми тот никогда не разлучался (чуть было не потерялись в сене). Мокрую одежду его туго выжала, прикрыв на это время Марка своим ватником. Из левой подмышки вынула компас и размокшие остатки топографической карты, на которой растеклась зеленая краска. Протерев хорошенько снегом руки, стала перевязывать рану. Осторожно разматывала окровавленный бинт. Из открытой раны пошла кровь. Надо бы залить риванолом или йодом, которых, увы, нет. Пуля угодила в спину, в правый бок. Не засорить бы рану. Хорошо хоть пуля не разрывная. Крепкой закалки Марко, даже не застонал, еще Теклю подбадривал:

- Попадья была хромая, а детей рожала...

И где он набрался этой мудрости! Наверное, от отца, а то от кого же? И Текля радовалась - независимо от того, удачна была шутка, нет ли, - что к Марку вернулись его выдержка и воля к борьбе. Туго отжала бинт, положила на рану лоскут чистого полотна и снова перевязала грудь и плечо. Изо всей силы растирала руки, ноги, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, чтобы он согрелся. И Марко, беспомощный такой, целиком отдался в ее проворные руки.

Текля рассказала про случай с дедом Калиной. Марко все понял, даже то, о чем она умолчала. Подивился ее самообладанию. Немалая выдержка нужна, чтобы так держаться. Почему она его не разбудила?

А что бы он мог сделать? Берегла, жалела. Наверное, и то думала, что спросонок еще не разберется...

Кстати, сани с сеном вернулись в село, завтра снова здесь будут, вывозят сено, пока не затопило водой.

Погода прояснилась. Друзья находились неподалеку от железной дороги.

- Завтра нас здесь уже не будет, - твердо сказал Марко, и Текля поняла, что он берет инициативу в свои руки.

Разобрав автомат, Марко обнаружил, что в магазине два патрона стоят наперекос. В затворе хрустел песок, в ствол набилась земля. Протер и смазал оружие и словно почувствовал прилив свежих сил. Опять человек твердо стоял на земле. И не так-то легко теперь врагам взять Марка. Немного ослаб, правда. Хлебнуть бы сейчас стаканчик горячего молока с краюхой хлеба или хоть мисочку взвара. Сразу бы сил прибавилось! Марко не сомневается - сегодня ночью они где-нибудь подкрепятся. Жаль, потеряли завернутое в плащ-палатку мясо. И уже больше мороки Текле с ним не будет, уверяет Марко, а сам разгребает пошире оконце, поглядывает в сторону железной дороги. Глазам открылась знакомая картина. Часто бегут поезда на запад, везут зерно, уголь, лес, скот, разбитые самолеты, а обратно идут либо порожняком, либо с солдатами, танками, орудиями.

Наметанным глазом Марко наблюдал, как немцы охраняют дорогу. Замечал, где стоят посты. От одного поста к другому ходят патрули с ручным пулеметом. Через каждые двадцать минут возвращаются. Следовательно, на каждом километре посты, но за деревьями их не видно. Стерегут дорогу от партизан. Приучили-таки их к осторожности. Марку теперь ясно, где безопаснее переходить пути.

- Мы еще сюда вернемся! - убежденно говорит он. - Чтобы вывести и эту дорогу из строя, поднять мост на воздух.

Когда стемнело, они выбрались из стога. Распрямили занемевшие ноги, одеревеневшее тело. Острая боль в боку давала о себе знать Марку.

След полозьев на снегу, а местами и на земле, слегка припорошенный сеном, вывел их на дорогу. Сани поехали на мост, а Текля с Марком свернули влево, пошли по-над речкой и, найдя два горбыля, о которых говорил дед Калина, переправились по ним на противоположный берег. Через заросли кустарника побрели на огонек... Спасительный огонек! Подгонял голод.

Неподалеку от берега в саду стояла хата. Друзья из-за деревьев заглянули в окно. В печи пылает огонь, отсветы падают на лысину, на натруженные руки, путаются в седой бороде. Пожилой хозяин мудрит над ветхим сапогом. Невысокая чернявая молодичка возится у печи. Белоголовые ребятишки сидят вокруг миски с горячей дымящейся картошкой. Марку показалось, что он слышит, как хрустят на их зубах огурцы. Заманчивое зрелище. Он внимательно приглядывается к обитателям хаты. Мать аккуратно нарезает тоненькие ломтики хлеба, оделяет детей. Составив себе ясное представление о хозяевах, Марко, скинув набухший ватник, постучал в окно. Хозяин при виде вооруженного человека открыл сразу, без колебаний. Пахнуло кислым духом, обдало теплом. Они стояли словно зачарованные, не отводя глаз от огня, втягивая ноздрями вкусные запахи.

Марко не стал таиться. Спокойный, с открытым лицом, старик располагал к доверию, и Марко, почуяв в нем бывалого солдата, сказал, точно отрапортовал:

- Опергруппа возвращается с задания, оторвалась от базы, дайте наскоро перекусить...

Прямота Марка понравилась хозяину.

- Так сразу, в открытую? - сказал он с улыбкой и добавил: - Я сам в германскую войну был разведчиком. Егория имею...

Тут же распорядился, чтобы дочка накрыла на стол, покормила гостей.

Дочка Катря сказала испуганно:

- Тут немцы давеча приходили...

- Немцы, значит, уже были? - переспросил Марко, не выказав ни малейшего страха.

- Совсем недавно за мочеными яблоками приходили...

- Ну, больше, значит, не придут, - сказал Марко.

Текля убедилась: к Марку снова вернулось его самообладание, и у нее стало спокойнее на душе.

Катря ничего понять не может. Гитлеровцы прочесывают лес, устраивают облавы на партизан, карательные отряды мотаются по всей округе, а партизаны следом за ними ходят. Было чему удивляться! А если это подосланные немцами шпионы, хотят выведать настроение людей? Семье тогда не миновать беды. После короткого колебания она все же поверила, что это свои люди. Сердцем почуяла: честные девичьи глаза Текли, ласковый голос убедили. Уже с нескрываемым сочувствием поглядывала на русокосую дивчину с автоматом, связавшую свою судьбу с партизанами, кинулась завешивать окна и накрывать на стол.

Марко мыл над ведром руки, по привычке держа автомат между колен.

Партизаны тут быстро освоились. Хозяина называли просто дед Кирилл, дочку - Катря, узнали, что зять Иван в Красной Армии, оставил молодой матери троих детей.

Сели за стол. Катря щедро нарезала хлеба, проголодавшиеся друзья молча поглощали горячее варево, ароматный пар забивал дыхание, хозяева сочувственно смотрели, как двигались скулы на истощенных лицах. Друзья узнали, что немцы обидели детей, забрали корову, семья живет одной картошкой. Хозяева как бы чувствовали себя неловко - нечего предложить посытнее картошки и огурцов. Друзья заверили - о лучшей еде они не мечтали.

Тем временем Катря разложила на лежанке мокрые ватники, онучи, от которых по хате расходился тяжелый дух. Дед Кирилл на скорую руку стянул дратвой сапоги Марка, подбил гвоздями подошву. Марко высыпал на лежанку махорку, хотя Текля и предостерегала его, чтобы пожалел легкие. Текля стягивала суровыми нитками разлезавшийся ватник, ей помогала хозяйка. Если б еще постирать Марку рубашку, они были бы вполне счастливы. Приветливая хата обогрела партизан, жар от печки приятно разгонял остывшую кровь. На партизан повеяло давно забытым домашним покоем. Хотя бы ночку отлежаться в тепле. Впрочем, где он, к лешему, этот домашний покой... На каждом шагу разорение... Осиротевшие матери и дети...

Изболелись душой люди. В тревоге спрашивают: скоро ли взойдет солнце! Гитлеровцы кричат на всю округу, будто разгромлено партизанское соединение Сидора Ковпака и с ним местный партизанский отряд Мусия Завирюхи. Правда ли это?

Марко и в этой хате, как было уже не раз, развенчивает бредни фашистов, норовящих отравить веру народа в победу советского оружия.

Жалостливая Катря допытывается: это неправда, что босых партизан водили по снегу?

Марко вдруг почувствовал острую боль в простреленном боку, да не ко времени показывать свою слабость. Красная Армия, говорит он, перемолола несчетное число гитлеровских вояк, разгромила вражеские дивизии под Москвой и продолжает обескровливать врага. Скоро гитлеровцы костей не соберут.

У Катри слезы выступили на глазах. Теперь до ее сознания дошло, почему гитлеровцы грозят каждому, кто заикнется о приближении Красной Армии, виселицей. Даже фашистские газеты писали, что большевики превосходящими силами взяли в кольцо немецкую армию. Немцы ходят в глубоком трауре, фашистам траур, а людям радость!

Откровенный разговор сблизил людей, и они забыли об опасности. Катря сочувственно поглядывала на бескровные лица партизан.

- Я вам воды нагрела, может, постирать сорочку?

Заманчиво предложение, но партизанам некогда.

Молодая партизанка с материнской нежностью ухаживает за раненым. Стянула с него окровавленную, залубеневшую от крови рубаху, обмывала над корытом теплой водой грудь и спину. Застуженное тело под теплой струей блаженствовало. Катря, чуть не плача, помогала, подливала воду, потом жестким рушником осторожно вытирала исхудавшее тело, опасаясь задеть рану, дивясь, как это он ни словом не обмолвился, что столько крови потерял. Что за люди, что за характеры! От теплой воды рана опять стала сочиться кровью. Катря разрезала на полосы чистое полотно. Текля перевязала Марку грудь, Катря сменила ему рубашку, и он облегченно вздохнул, ощутив прикосновение свежего полотна.

...Спасибо вам, матери, сестры, за чистую сорочку, что согревала человеческую душу в дни тяжких невзгод.

Марко торопил Теклю: пора отправляться.

- Говорите, немцы в школе в карты играют? - спросил он хозяина.

С какой бы охотой швырнул он гранату в школьное окно, будь она у него в руках!

Дед Кирилл предлагает партизанам переночевать на чердаке на сене, набраться сил, привести в порядок одежду, обувь, подкормиться.

Партизаны благодарят хозяев за заботу.

Марко сухими портянками обматывает ноги, и волна приятного тепла пробегает по телу. Натянул просохший ватник. Дед Кирилл дает Марку ковригу хлеба, а Катря узелок с мукой - не близкий путь. Марко разделил ковригу пополам:

- Это детишкам...

- У нас картошка есть.

- Тогда киньте нам несколько картофелин.

Катря дала еще горсть соли, несколько луковиц, моченых яблок, сухих кислушек и груш. Дед Кирилл снаряжал партизан в дорогу, как родных детей. Всыпал Марку в карман махорки, тот с наслаждением вдохнул табачный дух, закашлялся. Надсадный кашель разрывал грудь, не повреждено ли легкое? Обсохшие, накормленные, присмотренные, прощались они с приветливой семьей, не побоявшейся с риском для жизни дать пристанище партизанам. Хозяева печально смотрели им вслед. Вся Советская страна - партизанский дом! Чувствуя свежий прилив сил, Марко и Текля пробирались на шум поезда. Словно потерянную кровь вернула человеку радушная семья.

Ползком, под покровом ночи, хоронясь за поваленными деревьями, приближались к железной дороге. Решили перейти ее между мостом и переездом. По ту сторону линии - густой лес. Наметили подходящее "окно". Но осилит ли Марко крутую насыпь? Текля весь груз и еду несла на себе, у Марка были лишь автомат и пистолет. Надо было во все глаза следить за патрулями, сновавшими здесь через каждые десять минут. Ночью охрану усиливают. Невысокий колючий кустарник рвал одежду и тело. Оба припали к земле, она загудела, застонала, - приближался, как видно, тяжело груженный поезд. Как досадовал Марко, что под рукой не было мины - заложить под рельс.

Под нарастающий шум поезда карабкались по крутому дернистому склону, скользкому от талого снега. Марко тяжело дышал, опирался на автомат. Спасительная темень скрывала от вражеских глаз. Перебежали через насыпь, сползли на другую сторону. Сразу завязли в сплошных завалах - груды выкорчеванных пней вперемежку с валежником, хаотически сваленные мачтовые сосны, березы перегородили дорогу. Шум поезда затих, по всей опушке отдавался треск сухих веток под ногами. Услышали патрули, ударили из пулемета, пули свистели над головой, впивались в деревья. Марко застрял среди ветвей, никак ноги не вытащит. Текля перебралась через поваленную сосну. Марко обнял ее за шею. Насилу вытащила его... Марко почувствовал, как горячая кровь полилась по спине: растревожил рану. Да стоит ли об этом думать - лишь бы вырваться живым. Гитлеровцы бьют разрывными: в ветку пуля ударила - разорвалась. И не продраться сквозь чащобу никак, - мешает сумка, что у Текли за спиной. Марко споткнулся о поваленное дерево, она подхватила его.

Пока выбрались из завалов, вконец измучились. Попали в лесное болото, затрещал лед под ногами. Тело в испарине, холодная вода точно ножом режет. Оба опять насквозь промокли. Долго еще не стихали выстрелы, немцы обстреливали завалы, лес. Наверное, решили, что там движется целый отряд партизан.

Всю ночь шли лесом. Марко все чаще присаживался отдохнуть и всякий раз невольно спрашивал себя: а вернется ли к нему прежняя сила, когда ни усталость, ни голод и холод не брали его?

Ночью, да еще туманной, сырой, шум поезда далеко слышен, и потому им казалось, что они не столько продвигались вперед, к цели, сколько плутали между деревьями.

Болота оттаивали, в деревьях бродили соки, всюду дразнящие приметы весны. Густые испарения лесной прели будоражили грудь, туманили голову, напряженно билось сердце.

- Теперь мы спасены, - сказала с облегчением Текля.

- Оторвались от противника, - подтвердил Марко.

Через заросли шли напролом, а овражки, низинки обходили: надоело лазать по болотам, непосредственная угроза теперь миновала.

Рассвет застал их в густом ельнике в лесной глухомани. Расположились над яром на толстенных корнях. Впервые за все дни почувствовали себя в безопасности. Решили сделать привал. Заботливая семья, что обогрела, подкрепила партизан, придала им силы на трудный переход.

Из-под бугра бил родничок, вода тихо струилась по узкому ложку. У Марка посоловели глаза, и он, бессильно привалившись к дереву, мгновенно забылся. Текля наломала веток, выстлала логовище, бережно уложила Марка, он не почувствовал этого, хотя на руку намотал ремень автомата. Нагребла сухого хворосту, чтобы не было дыма, набрала ветролома - развела костер. Сама принялась месить тесто, усевшись на корень, над родничком.

Горячее варево кипело в котелке. Нарезала и опустила в кипяток четыре картофелины, ароматный дух живицы и лука стлался по лесу. Текля варила галушки. Легко сказать - разожгла костер: сырой валежник разгорался плохо, вволю наглоталась горького дыма.

Пока готовила обед, прошло немало времени. Жаль было будить Марка. Он лежал так близко от огня, что ватник дымился паром, на нем опять проступило темное кровяное пятно.

Костер разгорался вовсю, потрескивала живица, еловые ветки горели жарко, без дыма.

Марко наконец проснулся. Жмурясь на огонь, он наслаждался пахучим варевом, поглядывал на разрумянившуюся у костра подругу. Пороскошничали славно, сытно пообедали, еще и закусили мочеными яблоками.

Марко воспрянул духом - куда девалась недавняя беспомощность.

Текля подбросила еловых веток в огонь (к слову сказать, ель дерево хрупкое, очень легко ломается), повернула Марка спиной к огню, чтобы просушить одежду, и он опять заснул. Текля перемыла кислушки, груши, сливы, залила водой, поставила на огонь. С болью глядела на пожелтевшее, бескровное лицо, такое дорогое ей, милое, сейчас по-детски простодушное. Успевала и за костром присмотреть, и обсушиться, и заплатку положить... Лесная глушь навевала сонливость, и она не заметила, как прикорнула на сосновых ветках возле Марка.

Уже вечерело, когда они проснулись. Костер погас, пахло свежим взваром, они лежали в дремотной истоме, не шелохнувшись, постепенно приходили в себя, слушали, как дятел долбит клювом по коре, как кричит горластая сойка. Место они немного знали, с дороги не сбились, скоро доберутся до отряда. Синяя даль на западе яснела, сквозь туман пробивались лучи солнца. Завтра будет ясное утро!

Близится день освобождения!

- Текля, ты слышишь?

Марко с нежностью посмотрел на подругу, сосредоточенная озабоченность не сходила с ее лица, - немалую тяжесть приняла на свои плечи.

- Моя спасительница... - вырвалось у Марка.

13

Весна начиналась так.

- Осторожно, мина! - предостерег Марко Теклю. Шли краем леса, и она чуть не напоролась на мину.

- Как ты узнал?

- Вон трещина, разве не видишь, - высохла земля, кругом трава, а там, где мина - плешь.

Текля с опаской обошла место, где ее подстерегала смерть. Горько было сознавать, что ей никак не дается военная грамота. Какая же ты партизанка без наблюдательного, пристального глаза? Примятая травка, сломанная ветка много говорят разведчику. Недаром Мусий Завирюха предупреждал, чтобы не ходили по росной траве - след остается. Находчивый ум всегда спасает от беды. Как-то целый день брели лесом, и все не попадалось им воды, устали, пить захотели, так в пригоршни собирали росу, смачивали пересохшие губы.

Как раз этой зоркости и не хватает Текле.

Несла кувшин молока для больных, зазевалась, и в молоко насыпалась полынь. Партизаны, однако, не стали ее ругать, даже похвалили за угощение.

Кони паслись на поляне, щипали молодую травку, партизаны разлеглись под дубами, слушали, как Мусий Завирюха держал назидательную речь про "хвазы" произрастания. Весна в разгаре, зазеленела долина, помолодели деревья, одних дубов еще не коснулся апрель. Уже побежали по стеблям соки, пробудилась земля, тревожат сердце хлебороба ее дразнящие запахи.

Обычный человек выйдет в поле, - благоухают хлеба, дышится полной грудью. А того не слышит, что хлеб в рост идет, аж скрипит, - крахмал преобразуется в сахар, листья вбирают азот и перегоняют его к корню, а уже после, вместе с жирами, белками, фосфором, гонят в зерно.

Или же взять дерево... Тут Мусий Завирюха, положив руку на ствол, водил по липовой коре, точно прислушивался, как по дереву ходят соки, проникал в тайны произрастания.

Собственно, и тайны никакой нет.

Лист из воздуха тянет азот, а отдает кислород, хлорофилловое зерно вбирает солнечный луч и отдает дереву, потому ранним утром в саду не надышишься.

Партизаны, затаив дыхание, пытливо уставились на Мусия, глаз не отводят от его тронутой сединой бороды, от нахмуренного лба, хранящего тьму всякой учености.

Мусий Завирюха вдруг спохватился, развеялось чудесное марево хлеборобских дум, и он подал боевой клич:

- По коням!

И, уже немного отъехав, обращаясь к Павлюку, заметил:

- На мою думку, густые хлеба не пропускают солнца, мало хлорофилла, стебель не упругий, повалит ветром...

Партизаны после короткой передышки отправлялись в поход. Теперь они сила. Полицаи едва услышат, что идет отряд Мусия Завирюхи, разбегаются кто куда, а население спокойно: знают, что из его отряда никто ничего не берет, напротив, сами раздают соль нуждающемуся населению.

Командир грозной партизанской армии Сидор Ковпак ушел громить глубокие гитлеровские тылы, Мусий Завирюха на месте донимает врага. А иначе зачем бы немцы назначили за его голову такие большие деньги.

...И уже про Мусия Завирюху всюду слава идет, будто он продавал горшки на базаре - разведывал врага. Глазурью облитые горшки приводили в восхищение многих - волшебный звон! - мировой выдумщик этот Мусий Завирюха.

Иные видели, как Мусий в постолах, в заплатанном кожухе мерил деготь. Слухи переплетались, кружили по всем дорогам. Далеко по округе разлеталась слава об этом человеке. Зря народ легенды складывать не станет.

...Когда гитлеровцы загнали партизан в болото, прижали к Пслу, кто там настлал переправу? Человек немалых наук, убедились партизаны. Всего Мичурина прошел! Кто план по огурцам выполнял на триста процентов? Опять же он!

Зыблется земля под ногами, топкая низина поросла сосной, березой, ольшаником, ветлой. Всадники сошли с коней - кони грузнут по колено, вода выступает. Телеги порой переносили на руках, лошадей тоже поддерживали под гужи. Там, где очень зеленая поляна, - обходи, затянет. Каратели перекрыли все лесные дороги, просеками тоже не пробьешься - вот и приходилось продираться через непроходимые дебри.

Павлюк ведет бой с карателями, поставил огневой заслон. Немецкие бронемашины бьют из пушек, над лесом с шипением проносятся снаряды, перелетают через Псел - неприцельный огонь. Надеялись окружить партизан и загнать в Псел. А Мусий Завирюха тем временем ладит переправу. Река хоть и неширокая, но вода в эту пору студеная, окоченеешь.

Марко с Сенем пригнали лодку - раздобыли где-то, - Мусий Завирюха велит рубить две сосны на том берегу, сам выбирал. Что говорить, подходящее дерево, хорошо пружинит. Сосны легли вдоль реки. Марко направил - оседлал вершину, привязал провод. Обрубили ветки, закрепили на берегу один конец, после проводом потянули на середину, пока не положили поперек реки. Забили колья, проводами закрепили, чтобы вода не унесла. Хорошо хоть не на крутом берегу росли сосны, одна на песке, другая на воде. Вторую сосну уложили в двух метрах от первой. Связали их жердями пятнадцать жердей на тридцать метров. Настелили горбыли. С исподу тоже подложили кругляки. И переправили весь отряд с обозом, пулеметами и минометами. Гитлеровцы стянули со всех концов карательные отряды, чтоб утопить Мусия Завирюху, а он вышел сухим из воды! Вот и скажите теперь, как же не складывать о нем песен, не рассказывать веселых историй?

...Эх, не довелось Мусию нынешнюю весну нежить чернозем, высевать полновесное зерно, любоваться тучными полями - запоганил враг землю.

Но не укорениться врагу на обокраденной земле. Ненавистью бьется тут каждая земная жилка...

...Пламенеет небо на востоке. Все слышнее громовые перекаты. Справедливое возмездие ждет захватчика. Час освобождения не за горами.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Задумала Жалийка холсты белить, расстелила на снегу длинной полосой, чтобы вымерзли, так немцы забрали. И теперь горюет она перед соседками столько труда пропало.

- ...У меня пальцы от пряжи свело, колени ломит - потопчись-ка попробуй в студеной воде. При коптилке пряла, навивала на кросна. Всю зиму ткала - ребятишкам на одежду, - выткала полтнище. Набежали мертвоголовны, забрали, оголили детей.

- Нет, не от хорошей жизни фашисты тянут все, что под руку попадет, рассудила Варвара Снежко, - если бы они думали тут осесть, разве стали бы грабить людей?

- Или вешать? - взволнованно вставила Меланка Кострица, чью дочь замучили в Германии.

О виселице, о смерти говорили как о будничном явлении.

...Довольные делом рук своих, надменные ходили гитлеровцы вокруг виселицы, щелкали фотоаппаратами. Небось пошлют карточки женам, матерям: любуйтесь, дескать, как мы расправляемся с партизанами!

А что Красная Армия скоро здесь будет, на то вещие знаки есть. Веремийке сон приснился, будто тащит она воду из колодца, задохнулась, вытащила полное ведро, а в нем четыре рыбины - опять вместе семья соберется.

Каждому хотелось в эти дни предсказывать, предугадывать будущее. Меланка Кострица собственными глазами видела, как звезда упала в озеро, это тоже означает, что Красная Армия скоро придет.

Килине Моторной приснилось, будто три солнца взошли над горой и рядом три столба огненные - тоже к вестям.

По правде сказать, и вещие приметы тут ни к чему, уже если воздух натужно гудит волнами, - так любая старуха скажет, что близится расправа с врагом. Как ни береглись немцы, ни старались, чтобы правда не доходила до людей, все равно всему селу известно, партизаны рассказали, что враг нашел себе на Волге могилу.

...День и ночь беспрерывным потоком проносились через Буймир машины с немецкими солдатами и офицерами, громыхали пушки, танки, отступавшие под ударами Красной Армии. Немцы останавливали машины с итальянскими солдатами, остервенело выталкивали их, садились сами. На чем только не увозил фашистский сброд награбленное добро - на ослах, на детских салазках, на лыжах...