Буймир (Буймир - 3)

Тут произошло событие, огорошившее не одну голову.

Когда в воскресенье Жалийка с Веремийкой и Меланкой Кострицей возвращались с базара, живо обмениваясь впечатлениями, они встретились на узкой сельской улочке со старостой. Он всегда нагонял страх на сельчан. Женщины вмиг смолкли, будто языка лишились, потупились, не зная, в какую сторону податься. Хуже нет, как попасться на глаза старосте. Староста идет - на улице тесно! Прижались к плетню, чтобы дать старосте дорогу. Но Селивон, к удивлению, не окрысился, как обычно, а поздоровался и даже шапку снял. Огненный столб так не ошеломил бы женщин, как это событие.

Когда немного пришли в себя, Меланка Кострица заметила:

- За собакой палка не пропадет...

Было что вспомнить женщине... Давно ли думал мякиной людей кормить? До сих пор в голове звенит - за горсть зерна с ног сбил.

Веремийка - любит наперекор сказать! - на это ответила, что не нам попа судить, пусть его черти судят. А если б самой довелось?

Полыхает небо на востоке - заря освобождения занимается над землей.

Жалийку тревога берет:

- Ой, чует мое сердце, наберемся мы, кума, горя, пока придет освобождение...

Нагоняют страх мертвоголовцы - черные черепа на желтых повязках.

Неспокойно на душе у Жалийки, вспомнился отобранный холст.

...Соломия топила печь, пламя вспыхнуло, чуть глаза не выжгло, опалило брови - не к добру...

Пышнотелые молодицы хандрили, чего ни разу не бывало, хмурые усачи к столу не присаживались, погруженные в невеселые думы, наблюдали, как Соломия раскидывала дочери карты:

- Не бойся, дочка, никакого лиха тебе не будет, пусть враги не замышляют зла - заступится крестовый король...

Разряженная девка в короткой юбке подрыгивала мощными коленками, закатив мечтательно глаза, старалась предугадать, что ожидает ее в будущем.

На червонного короля теперь плохая надежда: думала, случись беда Курт пригонит машину, вызволит... Вызволит ли? Удастся ли самому спастись? Надеялась - век в славе, в силе будет ходить. До чего переменчива судьба!

Хоть Соломия и говорлива и весела на людях, но это одно притворство. Селивон приказал: чтобы не было кривотолков... Отходя ко сну, вставала перед образами, молилась: всемогущий, всезнающий, всепомогающий, вызволи из беды, защити и просвети, чтоб я голос во сне услышала, направь, что делать... Ночи проходили тревожно, гремели грозные громы, гудела земля, кругом грохот. Налетали красные, рвали мосты, склады, разбивали станции, разрушали оборонительную линию. Соломию колотило всю, аж подбрасывало. Немцы озабоченные, злые. Чванства, задора как не бывало. Пророческого голоса Соломия так и не услышала. И теперь колдовала над картами, стараясь разгадать, что ждет ее дочь в будущем, проникнуть в дальнейшую девичью судьбу...

Санька полна новых чаяний, горит румянцем лицо, сияют глаза, - не иначе как новые любовные утехи ждут ее, - вышло по картам, что крестовый король у нее на сердце. Всякие невзгоды стороной обходят дивчину, сверкают зубы в беспечной улыбке, гости бросают на Старостину дочку завистливые взгляды, - такая не пропадет... Вслух, положим, теперь никто не называет Саньку старостиной дочкой, одна ущемленная душа обратилась было к "старостовне", так Санька крикнула: ты что, не знаешь, как меня звать?

А девки, те совсем осмелели, посматривают насмешливо, перешептываются, не иначе как обзывают немецкой "овчаркой", - Саньке ветер и тот передаст. Это в благодарность-то за то, что спасла от Германии! Не рано ли, девки, бьете в колокола?

Судьба всегда была благосклонна к Саньке, в какие только передряги ни попадала, все ей сходит, как с гуся вода, не в ее привычках нос вешать.

Этого нельзя сказать о Селивоне - досада его грызет, оседает, как гуща на дно фляги. Как откупиться от беды? В случае, если переменится власть, ведь не скажешь - я прятал партизан! А немецкую медаль за что тебе дали? Кого расхваливали газеты? Селивон земли под собой не чуял, еще бы медаль вызывала зависть у всех старост и полицаев, по селам только и разговору было - привилегия какая Селивону выпала! На базаре люди с опаской провожали глазами - кто это прошел при медали? Зависть да страх хвостом волоклись за Селивоном. Теперь сверкающая медаль затмила свет человеку. Люди смотрят, берут на заметку, наматывают на ус. И не смей отцепить - комендант что скажет? Тебе медаль для чего дадена? Чтобы ты держал в сундуке? Это только со стороны кажется, что Селивон был в чести да в славе... Мало кто знает, а Селивон в вечном трепете жил! Жену, дочку уступал коменданту. Выслужиться больше жизни хотелось, осесть хутором. Да ничего из того не вышло... Кто мог предполагать, что так все повернется? Думали, немец долговечный... Пришло время, Селивон, тебе ответ держать. Может, скажешь, Родион тебе простит? Или Мусий Завирюха? Страх пронимает при одном воспоминании о недругах. А пока что придется подлаживаться к людям, сумел нагнать страх на село, сумей и развеять. Поможет ли?.. И вместе с тем угождать немцам, чтобы не подумали плохого - староста, мол, в кусты смотрит. Умом тронуться можно, право. Где собиралась толпа, Селивон, будто ненароком, заводил разговор. Народ, известно, ропщет - задавил староста налогами! Рассудите сами - имею ли я право отменять налоги? Я всего лишь староста, а не гаулейтер!

Никто, понятно, толком еще не знает, как обернется дело, но оградить себя от случайностей не мешает. Приятели даже между собой, хоть остерегаться было некого, предпочитали говорить недомолвками.

- Слышь, - с угрюмым видом кивает на восток Перфил. Кто нынче весел?

- Всяко может статься, - подает надежду Игнат Хоменко, тот, у которого сын полицай. - Пересидим где-нибудь, мало ли родни по хуторам. А отгонят немцы красных - опять вернемся.

Каждый по-своему исхитряется, прикидывает, как избежать беды.

Мельник Гаврила - вон как с муки разнесло человека! - не очень в том уверен, - видно, Советы взяли верх...

У него свои соображения на этот счет:

- Слух прошел, что большевики свою умственность берут назад вернулись охвицеры, генералы, так, может?..

Гаврила, правда, недоговаривал, но и без того ясно: может, не отберут мельницу?

- ...Как вы считаете, кум?

Перфил, который, несмотря на то что сам насилу выбрался из "окружения", еще и табун лошадей привел, безнадежно бросил:

- Навряд ли...

Когда сели за обильный стол и чарка обласкала душу, ровно бы и рассеялась досада... да ненадолго. Соломия места себе не находит, день и ночь томит сомнение - неужели вернутся красные? Кабы знать, что не будет пути назад, так можно бы за немцем податься.

Чубы отмалчивались, - легко сказать - оторваться от собственной хаты! Пуститься куда глаза глядят. А увалень Гаврила добавил, чтобы крепче было, оторваться от родной земли!

Мало кто догадывается, что творится на душе у Селивона... Осенила его вдруг замечательная мысль. Чем свет держится? Тачка нынче всему опора! Народная кормилица! На чем привезти урожай с огорода, ботву или там какой клочок травы? Весь Буймир поставлен на тачки. Харьковчане тоже на тачках пускались в свет, чтоб не пропасть с голоду. А где колеса взять? Лес под ведением старосты, он один может дать разрешение срубить дерево, какое надо и сколько надобно - на хозяйственные нужды, - с разрешения коменданта, разумеется. И вот уже колесники засыпают старосту приношениями, задабривают. Да разве одни колесники? А кожевники, сапожники, портные? Кожу дубят, сапоги шьют, валенки валяют. Муку мелют, крупу дерут, масло бьют, кабанов колют. Всякую дохлятину перетапливают на мыло, опять-таки с разрешения старосты. Все под рукою старосты! Неужели он не знает, у кого взять корову, чью девку отправить в Германию? Все в стельку перед ним стелются, золотишко само в кубышку льется! И всему этому золотому времечку настал конец, и самому старосте, похоже, несдобровать. Мало кто догадывается, какие думы грызут человека.

Когда чарка обошла трижды застольный круг, угрюмые лица просветлели, тревожные мысли рассеялись, волшебный напиток согрел душу, пробудил надежду.

Селивон подбадривает упавшее духом общество:

- Рано еще служить панихиду!

Гости насторожились - может, и в самом деле он что слышал или выведал, не рядовой все же человек - староста!

Селивон настойчиво твердит свое, мало того, что твердит, - убедить хочет не то людей, не то себя:

- Нет, не может того быть, чтобы красные вернулись. У немца техника! Сила... Культура... Свободная торговля... Патент! Хочешь - на базаре торгуй, хочешь - ремеслом занимайся. Сапоги тачай, портняжничай, шей, мастери! Частная инициатива... Кожевенным промыслом занимайся... только чтоб втихую. Умеючи надо жить, родниться с нужными людьми...

Пригожая молодица Перфилиха так и просияла:

- Вот спасибо вам, кум, даже от сердца отлегло, досада грызла...

Гости с сожалением поглядывали на опьяневшего Селивона: было время (было!) - на всю округу гремел, большая власть была ему предоставлена, умел подчинить себе людей, всем вокруг заправлял, люди духу его боялись; теперь ослаб человек, быстро хмелеет, несет бог весть что...

Селивон даром что захмелел, а все же примечает, что общество без особого уважения слушает его, а когда-то ловили каждое слово, такое оно весомое было, так много значило... Уж не думают ли подмять Селивона?

У гостей складывается не очень выгодное мнение о Селивоне. Ничто так не унижает человека, как беспомощность! Похоже, не староста сидит за столом, а тюфяк какой-то, придавленный податями мужичишко! Уговорил, потащил за собой, а теперь придется ответ держать!

Селивон бил себя в грудь, мотал головой на ослабевшей шее, вопил на весь белый свет:

- Мне жизни не было, я ликвидированный!

Перфилиха заикнулась было - досада, мол, берет, так Соломия огрызнулась:

- У меня у самой по горло досады, нынче у кого только нет досады?

Раздобревшая Татьяна бросила в пику куме:

- А мне горя мало: что при немцах мой верх - сын полицай! Что при советах - зять охвицер!

Сразила этим словом честную компанию. Знала, как себя обезопасить! Не каждому в жизни везет!

Игнат Хоменко хмуро покосился на жену. Еще вилами на воде писано, как дело повернется, а она уже зятем похваляется! А ну как дойдет до гестапы? А придут Советы - опять дрожи... Кто спас ефрейтора Курта, когда тот тягу дал от партизан? Все село радо было того ефрейтора в гроб загнать, но подоспел Игнат, перехватил, укрыл, перевязал руку, спас от партизан, ему даже благодарность за это вышла... Игнат ожидал, что почести и слава посыплются на него, как из мешка, смотришь, и земельки подбросят. Теперь вот хлопай глазами, когда красные придут. За сына, правда, родители не в ответе.

Тревожные, полные неожиданности события, происходящие вокруг, кому только не заморочат голову?

2

Мощные взрывы сотрясают вселенную, огненные сполохи будят ночь. Гудит, стонет земля, хата ходит, словно челн на воде. Взлетают вверх деревья, земля, вода... Наталка Снежко собственными глазами видела, как на фоне взметнувшегося пламени подняло немца, видно даже было, как он руки распластал...

...Вокруг ревут пушки, части Красной Армии обложили Буймир. Мертвоголовцы мост взорвали. Ударило так, что матица из гнезда выпала. Наталка с матерью метнулись в погреб, да недолго высидели, - кто его знает, где тебе смерть суждена. Переждем в хате... Окна завесили мешками: стекла повылетали вместе с рамами, иконы попадали. Зеркало разбилось. Под ногами черепки, вазоны, обломки. Снаряды, мины пролетают над хатой. Вражеские пушки, накрытые белыми ряднами, замаскированные камышом, стояли на токах, на дворах, под защитой хат. Снаряд пролетел совсем низко, сшиб угол, угодил в немецкую батарею.

Наталка, отвернув край мешковины, при свете пожарища видела, как автоматчики вели по огороду пленного красноармейца. На сутулые плечи падали удары автоматов. Девушка приглушенно застонала. Видно, пробрался смельчак-солдат во вражеский стан, чтобы разведать оборону, да не остерегся, и теперь...

...Чувствуешь ли ты, долгожданный, как болит за тебя девичье сердце?

Беспомощная девушка не знала, что предпринять. Как спасти бойца! Не идет ничего в голову... Металась по хате, ломала руки... Она упросит немцев... А если же нет, станет рядом и примет смерть...

Варвара Снежко, сухая, жилистая женщина, встала в дверях, вразумляла дочь... Да разве в минуту отчаяния до рассуждений? В уме ли ты? Разве спасешь? Только беды накличешь. Себя не жалеешь, так пожалей хоть мать. Хочешь, чтобы бросили в окно гранату? Коли суждено нам умереть - божья воля, а сама не лезь на смерть.

Наталка припала к окну, молила судьбу, чтобы отвела от бойца вражескую руку.

Боец, однако, не собирался умирать, сбил с ног автоматчика, бросился промеж домов, хотел перебежать улицу, да злые выстрелы уложили его в снег.

Били немецкие пушки, горело село, ветер раздувал пламя, рвались снаряды, сновали осатанелые мертвоголовцы. На взгорке распластался отважный воин.

Зазвенело, загудело в голове, потемнело в глазах, обожгло живот привычное ощущение, это уже пятая рана. Сергей упал в снег, затаил дыхание, сознание работало безотказно. Чтобы убедиться, что боец мертв, автоматчик ударил его ногою в живот. Раз, другой. Безвольное тело не подавало никаких признаков жизни.

Когда автоматчики ушли, Сергей попробовал вздохнуть поглубже, но почувствовал острую боль в груди и лишь огромным усилием воли сдержал стон. Закрыл глаза, продолжал лежать неподвижно. Стужа леденила кровь, тело заметало снегом, задубели ноги, руки. Не сгибались пальцы рук, лишь слабо шевелился большой. Раненый натянул зубами рукавицу на одну руку, другую заложил за пазуху. Зубы выбивают дробь, нет сил сдержать дрожь. Мучило опасение, - как бы не заметили немцы, добьют. Кровь омывает спину, набухает гимнастерка, холодит...

Сергею хорошо видно и слышно, что происходит вокруг. По всему селу стелется запах горелого хлеба, горят кладовые с зерном. Поняв, что им приходит конец, немцы беснуются, справляют кровавый шабаш.

Мальчишек, раздетых, босиком по снегу ведут. Из хаты выбежала девушка, бросила рваный мешок, чтобы обмотали ноги. Смерти навстречу выбежала, бедняжка, сникла, протяжно застонала - ой, горе мне...

Через дорогу, в хате разорвалась граната, выскочил хозяин, упал посреди двора, в предсмертном хрипе грозил изуверам:

- Мой сын отомстит за меня!

Немцы вели женщин с детьми, мальчуган просил мать:

- Надень на меня платок, может, не убьют...

- Они и девочек не щадят, сынок...

При свете зарева немцам видно, - кто норовит укрыться в погребе, кто прячется в окоп, зарывается в снег или пытается спастись бегством из села.

Все перемешалось в эту смертную ночь - детский плач, скорбь матерей, угрозы отцов. Словно сквозь густую пелену тумана долетел суровый голос:

- Убивай меня здесь, я твою орудию не потащу!..

С малышом на руках барахтается в снегу старик, закоченел, изнемог, выронил из рук мальчонку, тот залепетал:

- Дедусь, вы меня на печь принесли? Ой, как тепло мне...

Старик снова взял внука на руки, прижал к костлявой груди, - вместе смерть примут.

Лежит на снегу обессиленный боец... Лихорадка его бьет, остерегаться надо, чтобы не заметили автоматчики.

...Смерть не посмеет прийти сегодня. Еще слишком много горя на земле.

Соседняя хата привлекла внимание - прибежище, спасение. Эх, кабы обогреться. Что, если подползти к дверям? По двору промчались запыхавшиеся немцы, перебежали улицу. Удастся ли Сергею перебороть пятую смерть? Напрягся весь, будто закоченел, - на случай, если немец ногой пнет, задубел.

Вспыхивают ракеты, горят хаты. Наталка осторожно приоткрывает дерюжку, боец лежит пластом во весь рост на бугре, девушка кидается к двери:

- Пойду хоть мертвого возьму в хату...

Мать встала на пороге:

- Вокруг хаты рыщут немцы, застрелят.

Девушка беспомощно мечется по хате, упала ничком на лежанку, уж не думала ли передремать беду?

Недалеко от хаты, на огороде, снова стали рваться снаряды, и немцы ушли в соседние дворы. Сергей, превозмогая боль, перевернулся и пополз через двор, высматривая местечко потемнее. Оперся на локоть, приподнялся. Сильно сдавило грудь; все же встал на дрожащие от слабости ноги, добрел до стожка. Попробовал разгрести сено - нет силы в руках, не сгибаются пальцы. Упал в снежный сугроб. Опять закололо в груди. Он устроился поудобнее на рыхлом снегу. Задеревенели руки, ноги, все тело, слипались глаза, неудержимо клонило в сон, смутно брезжила мысль - засну, не встану...

Наталка выглянула в окно и замерла: боец исчез. Куда он девался? Мать тоже встрепенулась - может, и в самом деле жив боец? Разве может мать не прийти на помощь раненому воину, даже если ей грозит смерть?

Кровавый след привел к стогу, рядом в сугробе лежал боец. Он был без памяти. Не прикосновение ли теплой руки пробудило его от смерти? Наталка с матерью подняли его, поставили на ноги, бережно, чтобы не растревожить рану, привели в хату. В холодной, темной хате разве обогреешь? Наталка с плачем растирала руки, не знала, что предпринять. Боец потерял много крови, обессилел. Глотнул теплого взвара, что подала мать, задохнулся, застучал зубами, в груди у него хрипело, клокотало... Надо перевязать рану, - дошло наконец до сознания девушки, - но как? В хате простынуть может, хоть печь и топлена - мать боялась, как бы не померзли тыквы, картошка, свекла, что ссыпаны были под полом. Да и растереть надо закоченевшее тело. Шинель тяжелая, набухла кровью, обледенела. Сорочка хрустит, к телу примерзла, девушка стягивала ее с бойца - казалось, с костей кожу сдирает, - тело холодное, потемнело, дрожит. Рук ни поднять, ни согнуть, ни выпрямить. Наталка раздевала, а мать поддерживала обессиленного бойца под локти. До рук нельзя было дотронуться - окоченели, в хате отошли, болят. В боку открытая рана, побежала струйкой кровь. В груди хлюпает - ни слова сказать, ни кашлянуть, ни вздохнуть поглубже спирает дыхание, не продохнешь.

Мать достала из печи теплую воду. Наталка смыла кровь, обтерла чистым рушником, проворно забинтовала чистым полотном грудь, стянула потуже бок. Солдатское обмундирование спрятали, на бойца натянули старый ватник, из которого клоками торчала вата, перевязали крест-накрест платком, надели рваную шапку, положили на теплую лежанку, накрыли всяким хламом, чтобы он согрелся. Всю одежду подобротнее от немцев спрятали - сложили в кадки и закопали в огороде. Все так делали.

Намучились мать с дочерью, пока стащили с бойца сапоги, согрели ноги. Наталка долго растирала негнущиеся пальцы, потом, обмотав ноги теплыми портянками, натянула драные валенки. Сергей начал согреваться. Мучила жажда, сохло во рту. Жадно пил кисленький взвар.

Варвара Снежко горевала над бойцом, тихонько приговаривала: где ж мой сыночек дорогой, кто ему в беде пособит, позаботится ли о нем чужая мать, как я о тебе, согреет ли чья добрая душа? Да и жив ли он, может, в донских степях снега замели его, не знает того ни родная мать, ни сестра.

Сергей лежал пластом, его то в жар бросало, то в холод. Сводило ноги, ломило, огнем жгло нутро, он беспрестанно припадал к кувшинчику. Наталка жестким рушником вытирала взмокший лоб, уговаривала, чтобы постарался уснуть, надо силы копить. Мягкий девичий голос навевал сон; прислушиваясь к разрывам, преодолел забытье, бросил: наши приближаются - и умолк.

Наталка ждала рассвета, как жизни, молила судьбу, чтобы отвела извергов от порога.

На задворках хаты залопотали немцы, мать прянула в сени, умоляя дочь - беги из хаты! - сама не зная, где искать спасения. Смерть идет в хату!

Наталка замерла на пороге:

- Никуда я не пойду! Собой его загорожу!

...Моя ли тут судьба, твоя ли, голубчик, - немцы миновали хату.

3

Поставили в ряд на току стариков - костлявые, седобровые, смотрят угрюмо... Артиллерист заставляет брать с машины снаряды и подносить к орудию, что било через бугор, сдерживая наступление советских войск.

Гитлеровцам приходит конец, вот они и шалеют.

Артиллерист толкает в спину стариков - Самсона, Протаса, Касьяна давайте снаряды; те поглядывают исподлобья и ни с места.

Мертвоголовец кричит, стервенеет - шнелль!

- Против своих-то сынов снаряды? Не дождешься, вражий сын!

Затрещал автомат, померк милый сердцу мир - мир садов и цветущих гречишных полей...

В эти дни в хатах, погребах, окопах народу набивалось полно - на людях все не так страх берет. Никому не хотелось умирать в одиночестве: сходилась родня, соседи, чтобы судьба каждого была на виду.

Немцы заходили в пустые хаты - злобствовали.

Меланка Кострица пригласила соседей-стариков, матерей с детьми: "У меня просторная хата", - истопила печь кукурузными стеблями, наварила галушек. В нос шибает духовитым укропным паром, да не принимает душа варева... Ведь судьба людей решается, вокруг полыхает, гремит, грохочет. Хозяйка постелила на земляной пол соломы - клин ржи посеяла на огороде, под головы положила большие охапки, накрыла рядном. Люди пригрелись, но никто не спал, мучило чувство обреченности: не за горами освобождение, да покуда ты его дождешься... Дети, притихшие, напуганные, жались к матерям. Не раздевались, не разувались, все улеглись вповалку, с одной-единственной мыслью - скорее бы пришло освобождение. Какой уж тут сон - не подожгли бы мертвоголовцы наши хаты. Одни только дети забылись сном. Окна завешены мешковиной, на выступе печи едва курилась коптилка. Багряные сполохи разрывали ночной мрак, больше намучаешься, чем отдохнешь, пока эту ночь передремлешь.

...Занимался рассвет. Грохот затих. Люди поднимались, протирали глаза. Кое-кто всю ночь проклевал носом на лавке, не решаясь лечь. Женщины прибирали тряпье, которым укрывали детей, перевязывали платки, расчесывали волосы. Матери прикорнули около детей - жаль было будить.

В раскрытые двери ударил морозный пар, кружил по полу, выстуживал хату. На пороге покачивался гитлеровец, водил осоловелыми глазами. Хата онемела, матери заслонили собою детей. Смертным огнем полоснул автомат, люди падали, корчились, стонали.

Уложив всех на пол, автоматчик выскочил из хаты. Но, видимо, не удовлетворился содеянным. В людскую гущу полетела граната. Оглушила, ожгла, ослепила... Осыпался потолок, раскололась печь, разлетелся во все стороны кирпич. Раненые подплывали кровью.

Меланка Кострица - ее с девочкой спасла печь, заслонила от пуль и осколков - пришла в себя. Кинулась к иссеченному осколком сундуку - стоны раненых заставили опомниться, - достала полотняную сорочку, рвала на полосы, перевязывала пострадавших. Легкораненые помогали ей.

В те грозные дни сельчане жались друг к дружке, держались кучно, не задумываясь о том, что гитлеровцам легче скопом истреблять людей, нежели отдельными семьями.

Ошалевший от ярости эсэсовец - связка кур перекинута через плечо бегает со смоляным факелом по улице, поджигает хаты. Все село спалить готов.

Вышла за порог бабуся:

- Нате курочку, только не жгите хаты...

И курицу взял, и хату поджег.

Бушует пламя над школой, и пять тополей, как свечки, горят. Немцы в классе свалили в кучу парты, столы, скамейки - дерево сухое, - зажгли, ветер огонь раздувает, гудом гудит... Снаружи обложили школу соломой, минами и тоже зажгли.

Чтобы не сгореть в собственной хате, люди сбились в погребе огородника Харлампия. Погреб выкопан на пригорке, просторный, обшит горбылем. Примостились на картошке, свекле, капусте, настелили одеяла, у кого были, дремали за кадками с квашеной капустой, огурцами, помидорами, думали землей отгородиться от беды.

На рассвете прибежали во двор автоматчики, - разнюхали-таки, что в погребе прячутся люди. Не иначе как навел кто-нибудь.

Мертвоголовец открыл люк, разглядел в душной темени людское скопище, - страх светился в устремленных на него глазах. Угрожающе прорычал:

- Вег, рус!

Матери завопили, поднимая на руках детей:

- Это киндель...

Старики выставили бороды, думали старостью защититься...

Садовник Арсентий, вылезший первым, сгоряча схватил замахнувшегося гранатой гитлеровца за руку:

- Что ты делаешь, ирод, не видишь разве, что здесь одни дети да старики?

Больше он ничего не успел сказать. Скорее озадаченный, нежели обозленный этим неожиданным сопротивлением, немец огрел его автоматом по голове, и садовник осел. Гитлеровцы забыли даже, что в руках у них оружие, топтали потерявшего сознание садовника сапогами...

В погребе видят, что тут не до шуток, повылезали друг за дружкой на свет: мы мирные старые люди, разве не видно? Да по приказу автоматчиков встали в ряд, седобородый дед рядом с мальчонкой, вытянули руки над головой. Докуда же можно их так держать? У молодицы Марины замерзли пальцы, она хотела надеть рукавицу, так немец полоснул из автомата - и руки обвисли.

Долговязый эсэсовец заглянул в погреб, чуть не наполовину свесился туда, высматривал по темным углам, все ли вышли, посветил фонариком и вдруг как взвизгнет. В углу на ведре с фасолью притулился плотник Салтивец, пожилой уже человек. Ноги отнялись со страху или, может, понадеялся так уцелеть.

Немец швырнул в погреб гранату.

"...Граната упала около меня, шипит - либо руку оторвет, либо сразу смерть; схватил за длинную ручку, отбросил в угол. Граната разорвалась, я захлебнулся дымом, посекло меня осколками - конец мне, уже у меня пальца нет, уже у меня руки нет, уже и лица нет, горе мне..." - пронеслось в затуманенном сознании иссеченного осколками Салтивца.

Наверху люди поворачивались к автоматчикам спинами, загораживали собой детей, чтобы не так пугались, - страшно смотреть смерти в глаза.

Огородник Харлампий, рослый, дюжий, презрительно глядел в лицо смерти.

Некоторые не теряют надежды на спасение, взывая к человеческому разуму. Матери с детьми лежали вповалку на снегу. Чем провинились перед тобой, вражина, седобородые деды, малые дети?

Овчар Деревянко, худой, чернобородый, держа над головой негнущиеся, посиневшие на морозе руки, пытался вразумить автоматчиков:

- Мы мирные люди, вот и сынок мой, Грицко Деревянко, двенадцать годков ему, в школу ходит, - показывал он на подростка, переминавшегося с ноги на ногу рядом с отцом, - подними и ты, сынок, руки...

Коротконогий мертвоголовец, в чьих руках была жизнь этих людей, равнодушно застрочил из автомата, и отец с сыном упали в снег.

К матерям с детьми подошел головастый, густобровый мертвоголовец с окровавленным ножом.

Татьянка дергает мать за рукав:

- Мама, давай убежим, а то заколют.

Килина хотела уже было метнуться в овраг - пусть стреляют вдогонку, так дочка снова просит:

- Мама, не бросайте бабусю...

Килина разрывалась между дочкой и матерью.

Мертвоголовец притворно-ласково говорит:

- Не бойся, девочка, не бойся, подними головку...

...И как только может этот выродок смотреть в невинные глаза собственного ребенка, радоваться домашнему очагу, улыбаться ясному дню?

...Угасла весенняя зорька, земная радость, оживляющая день. В хрупком тельце билось большое отзывчивое сердце, жаждавшее обнять весь мир.

Расстрелянные разборсаны по всему просторному двору, некоторые корчились, стонали. Автоматчики переходили от одного к другому, добивали. Притомились, пора и отдохнуть. Отдышаться. Встали в круг, закурили. Белозубые улыбки, беззаботные лица. Отошли малость усталые руки, опали набухшие жилы. Водили помутневшими глазами по двору; мол, ничего не примечали, вообще ничего не произошло, а если и случилось, так самое обычное. Разминались, кряхтели, потягивались. Потом принялись за свое.

...Ветроносная зима выдалась, метет, вьюжит, лютый ветер поднимает снежные вихри, обжигает, занесло балки, овражки, понаметало сугробы на дорогах. Кони по брюхо в снегу, где им пушку вытянуть, когда сами валятся в замёты.

Гитлеровцы выгнали людей вытаскивать батарею. Люди приминают снег, утаптывают валенками, разгребают лопатами, проталкивают машины, орудия. Крутая дорога вьется по взгорью; когда на минуту уляжется ветер и посветлеет вокруг, она видна как на ладони. Буймир лежит в ложбинке, а тут надо переправляться через бугор. Старики набрасывали на себя шлеи, тащили орудия, матери с детьми шли следом. Не рвутся больше снаряды над врагом гитлеровцы заслонились матерями и детьми.

Где уж очень намело, люди деревянными лопатами разгребали проход.

Мария Рожко, рослая женщина, одного ребенка несла на руках, трое брели, увязая в снегу. Дети, набравшиеся страху за эти дни, выбивались из сил, стараясь не отстать от матери, порой в изнеможении садились на снег. При виде занесенного над ними немецкого сапога поднимались, плелись дальше. Хорошо, что обоз едва тащился. Мария урывками растирала, согревала детям ручки, чтобы не обморозились.

Восьмидесятилетнюю Марфу сын ведет под руку, то на одну сторону дороги перетянет, то на другую.

Иван Козуб от ветра валится, его тоже ведут под руки.

Хима Кучеренко встала на рассвете - тесто подбить. Как подойдет тесто, затопит печь, напечет хлеба, будет чем освободителей приветить. Дед выглянул в окно - хата горит. Метнулись к двери - дверь снаружи приперта. Старик выбил окно, вылез, дочка за ним, а Хима осталась - хоть что-нибудь из одежды спасти хотела. И тесто поставлено. Когда выбрасывала подушки, уже ставни горели, обожгла руки. С улицы немец по окнам из автомата бьет, не дает из горящей хаты выбраться. Хима как раз в окно лезла, когда ей прострелило ногу - пуля прошла у самой косточки. Сняла сапог, дочка Ирина фартуком перевязала рану, подскочил автоматчик, погнал семью прикрывать батарею, которая как раз ползла улицей. А сапог подцепил автоматом и забросил далеко в снег. Под гору да сгоряча женщина еще ступала обвязанной ногою, только не ставила ее на пятку, а боком. Нога закоченела, на снегу кровь. Дочка скинула с головы платок, обмотала посиневшую ногу.

В хлеву ревет коровенка, не пробьется сквозь огонь, и навоз горит, где спрятана швейная машина.

Автоматчики подгоняли возчиков, пробивавшихся через сугробы, поснимали с них кожухи, с деда Тимка стащили валенки, так одна женщина бросила ему платок. Он обмотал им сухую ногу, на другую натянул рукавицу.

Замерзшие старики в холстинных рубахах, словно вытканных из снеговой пряжи, взывали к белому свету - ой, кто же нас вызволит из беды?

Матери выбились из сил, меркнет свет в глазах, - придется, видно, замерзать в чистом поле с малыми детьми.

Мария Рожко, тащившая за собой троих ребятишек, перемигнулась с женщинами, давая понять, - переходите, мол, на другую сторону дороги, чтобы наши могли по гитлеровцам стрелять. Автоматчики заметили, что женщины придерживаются обочины, разогнали, чтобы не сбивались в кучу. Сами рассыпались по толпе стариков, женщин и детей, прятались за их спины, как за прикрытие.

Пока немецкая батарея пробивалась через заносы, то и дело застревая в снегу, советские разведчики в белых халатах ложбинками двинулись в обход. По полю буран гуляет - застилает все вокруг, скрывает отряд. Определив, на какое расстояние растянулся обоз, разведчики залегли в сугробах по обочинам дороги. Пока добирались, упарились. И теперь снег приятно холодил, отходили жилы.

Батарея приближалась с гвалтом, с воплями, снежные вихри кружились над толпой. Злые окрики, щедрые тумаки. Испуганные дети цеплялись за матерей, прокладывавших дорогу. По бокам шли автоматчики, подгоняли изможденных стариков, которые, надсаживаясь, тянули орудия, толкали машины, разутые, раздетые, с расхристанной грудью, на тонкой шее вздулись жилы, ноги обмотаны тряпьем. На машинах, в теплых кожухах, зябко поеживались пулеметчики.

Сквозь снежную завируху прорвалась, осветила все вокруг ракета - над врагами нависла кара. Сугробы полоснули частым огнем. Оседали в снег вражеские автоматчики, пулеметчики не успели даже сбросить с себя тулупы. Рядом с шоферами полегли в кабинах офицеры. Уцелевшие гитлеровцы прятались за спинами стариков и детей, бить по ним из автоматов было не так-то просто. И тогда люди, словно их осенило свыше, попадали в снег, зарылись в сугробы, прикрывая собою детей. Враги заметались, захваченные врасплох неожиданным нападением, не зная сил противника. И пулемет тут не выручил бы, когда батарею обступили кольцом белые балахоны. Чуя, что пришел им смертный час, немецкие автоматчики с воем бегали по дороге, крутились волчком. Орудийная прислуга залегла в канаве, сплошным огнем поставила заслон, рассчитывая, по-видимому, выбраться из окружения с наступлением темноты. Но разведчики ползком подобрались по рыхлому снегу к канаве. В скопление гитлеровцев полетели гранаты.

Когда с автоматчиками и артиллеристами было покончено и выстрелы стихли, матери бросились к своим освободителям, слезами радости орошали солдатскую грудь.

Солдаты выбрасывали из машин тулупы, одеяла, подушки, валенки. Одевали закоченевших людей, закутывали ребятишек.

Дети доверчиво жались к людям в пропахших табаком и потом полушубках.

Девчата помогали санитарам перевязывать раненых, а те, разгоряченные боем, казалось, не чувствовали холода. Раненый боец участливо всматривается в бледное, привлекательное лицо Кучеренковой Ирины:

- Какая ты худенькая!

- Когда зимой хлеб молотили, в пазухе зерно домой тайком носила, простудилась...

- Теперь поправишься...

И столько теплоты было в его словах, что девушка в тон ему ответила:

- Могло быть хуже...

Мол, если бы вы не освободили нас. Слава вам!

Санитар вытер спиртом сочившуюся кровь, залил рану риванолом, перевязал, забинтовал ногу и Химе Кучеренко, да еще наказал, чтобы наведывалась, когда в село прибудет санчасть.

Хима горевала:

- Придет весна, как я огород копать буду? На селе калек и без меня хватает...

Скупые на слова старики в беспамятстве обнимали солдат - дорогие сыночки, избавили наши седые головы от надругательства.

Люди возвращались в сожженное село, старики без шапок, с просветленными лицами несли на руках детишек, уговаривали женщин не отчаиваться.

...В разбитые окна сечет стужа, на скамье смертный убор - расшитый разноцветными нитками рушник, на рушнике, в белой рубашке, с веночком на голове, с восковым крестиком в руках, под кисейным покрывалом лежит мальчик.

Односельчане принесли его в хату - как согнулся, упав, так и закоченел на снегу - легкий, изошел кровью. Положили на теплую лежанку, чтобы оттаял, не могли иначе расправить. В живот фашист всадил пулю, в ноге рана и в боку две.

Жалийка, поседевшая, убитая горем мать, тихо плакала, перебирала закостеневшие пальчики, гладила ножки, - и зачем я тебя на свет родила не ко времени? И за что ты, боже, наказал меня? Или я кого обидела? Моя ты травиночка, не дали тебе дорасти, доучиться, наглядеться на белый свет. Как же ты ждал наших освободителей, а когда они пришли, ты уже на лавке лежал. Рученьки мои трудовые, косарик мой дорогой. И что я теперь отцу скажу? Ночь просидела в четырех стенах - ни одна не отзывается...

Красные бойцы обступили гроб, склонили головы. Суровые лица, запавшие глаза. Горе матери передалось воинам, пальцы судорожно сжимали автоматы.

Только есть ли во всем свете сила, способная помочь материнскому горю? С сердцем, опаленным гневом, бойцы выступали в поход.

4

Среди рева пушек нежным материнским сердцем ты услышала слабый детский плач.

Умирала сраженная вражьей пулей Федора Харченко. Грудной ребенок, посинелый, застывший, лежал рядом.

Лизавета выхватила дитя из смертного побоища и, преодолевая опасный вал, побежала к овражку, - там, в стороне от улицы, стояла ее хата. Ни грохот разрывов, ни свист пуль - ничто не могло остановить женщину, материнское сердце пробило огненную завесу.

Унылая хата, где жили бездетные Андрей и Лизавета - он сторожевал на ферме, Лизавета работала в полевой бригаде, - посветлела, ожила, огласилась детским плачем и криком, словно бы даже теплее стали и стены. Муж с женой склонились над ребенком. Лизавета достала скаточку полотна... Тревога их берет. Дитя простыло, задубело; на роду им, знать, написано ребячью жизнь спасать.

Стоявшая в овражке неприметная хатка вдруг преобразилась. Не узнать и хозяев, будто заново родились.

Лизавета склонилась над ребенком, отогревала, укутывала. Дитя хрипело, кашляло, ножка почернела - обморозило левую ножку. Личико синее, глазенки быстрые, испуганные - невеселое дитя, страху натерпелось. Лизавета обкладывала ребенка подушками, приговаривала: чем же я буду тебя кормить, дитятко? Лютый враг загубил родную мать... а тебя на снег выбросили замерзать...

Вынула из печи тыкву, от нее пар идет. С ложечки кормила сладенькой кашкой, ребенок жадно сосет, лижет... А и перекормить опасно...

Пока Лизавета укутывала ребенка да причитала над ним, Андрей - даром что без ноги, а быстрый, проворный - сунул под мышку ковригу хлеба и пошел молока ребенку у соседей раздобыть.

К счастью, Красная Армия уже вытеснила врага из Буймира и погнала его сквозь снега и метели на запад.

Андрей, пожалуй, не решился бы на подобное путешествие, если бы не ребенок. Шел, потерянный, по сожженной улице, - известно, какие сейчас у людей достатки, откуда взяться молоку. Коровы в хлевах сгорели, а где и уцелела какая коровенка, так не доится... И людей-то, почитай, полсела уничтожил враг.

Андрей ковылял огородами, глухими закоулками, балками да овражками, где еще уцелели хаты, смутно представляя, куда податься, кого просить... Взывал к белу свету...

Кто поймет его горе? В доме голодное, обмороженное дитя плачет, разрывает материнское сердце. Как тут вернешься с пустыми руками?

С надеждою заглядывал через плетни. Где попадалась на глаза навозная куча, несмело переступал через обгорелые бревна, загромождавшие двор, плачущим голосом молил:

- Люди добрые, да как же это так? Выручите, грудное дитя объявилось в доме...

Глухая тишина...

У людей, может, свое горе...

Остановился посреди улицы, задумался: беда, что творится вокруг. Словно ребенок глаза ему раскрыл. Горько на душе у названого отца.

Бабка Мотря увидела - стоит в горьком раздумье человек. Спросила, какая беда у него, метнулась в хату, вынесла кувшинчик молока, пособила горю: вернула малютке силу, Андрею душевное равновесие, веру в доброе человеческое сердце.

Окрыленный, заторопился Андрей домой, увязал в сугробах, боялся упасть или - того хуже - разлить молоко. Даже упарился. Бережно ослабевшей рукой поставил на стол кувшинчик, и сразу стало веселее в хате, просияла мать. Животворная капля молока появилась, не дадим захиреть тебе, Галя, напоим молочком. Тепленьким, чтобы не раздувало животик. Душистый пар расходился по хате от горячего молока, малышка жадно припала к молоку, сосала, причмокивала, захлебывалась. Лизавете боязно - не опоить бы ребенка, а малышка задыхается, плачет, не оторвать никак, ручками держит чашку, а пальцы-то не сгибаются. Андрей смахивает слезу...

Лизавета сходила к своей матери, взяла гусиного жира. (Мать приберегла - спасала им обмороженных бойцов.) Дома перышком мазала ребенку левую ножку, которая вся волдырями пошла. Волдыри лопались, саднили, ребенок мучился.

Дни и ночи не спала мать, на подушечку ребенка укладывала, качала, баюкала с Андреем напеременку.

Люлька в доме завелась, детский плач, - ожила хата.

Не раз Лизавета в отчаянии говорила:

- Легче родить, чем тебя, дитя, выходить... Родная-то мать прижмет к груди - уймет разом и боль и голод. А чем мне тебя успокоить?

Тут еще соседям-погорельцам помогать надо. Люди копали землянки, ставили обгорелые столбы на подпоры, укладывали матицу... На матицы клали поперечины, прикрывали бурьяном, хвоей, чтобы холод сверху не проникал, присыпали песком... Из обгорелых досок сбивали широкие нары, где всей семьей и ложились поперек. Днем на них же сидели. Мастерили стол, выкладывали плиту. Несколько дней землянку просушивали, пока дети были у соседей. Вот Андрей с Лизаветой по очереди и помогали людям строить жилье.

Когда ножку залечили, ребенок повеселел. Лизавета варила настой из трав, купала ребенка. В хате стоит густой пахучий пар, дитя плещется в корыте, что-то лепечет...

Сжалилась над тобой судьба, девочка, обогрела, обласкала...

Муж с женой купают дитя, и неизвестно, кто больше доволен, то ли малышка, то ли сами родители. А теплой водицей станут поливать, дитя жмурит глазенки, улыбается беззубым ротиком, тут Андрей с Лизаветой и вовсе млеют от радости.

- Чего лепечешь? Что хочешь сказать, дитя? Радуйся, знай! Врага красные бойцы прогнали. Село освободили. Чуешь? Потому и ты жива-здоровехонька, веселишься.

Никак из воды не вытащить дитя, упирается, кричит. Заверни-ка нас, батька, в теплое одеяло, вытирай чистым полотном. Напои теплым молочком. Клади в колыбельку. Спи спокойным сном, дитя!

Зелье начало простуду выгонять, - сыпь высыпала на теле. Опять ребенок изводится, опять не спят ночи отец с матерью.

Однажды взволнованная Лизавета сообщила мужу новость:

- Андрей, смотри-ка, уже зубки прорезаются у нас, по два зубика растет!

Они долго засматривали в рот малыша...

- Так вот почему она мается!..

Ребенок растет веселый, крепкий. И уже слово "ма-ма" стал говорить, святое слово, от которого слезы навертываются на глаза женщины.

Вся жизнь в доме вокруг ребенка вертится:

- Мать испечет булочку...

- Коровка прибавит молочка...

- Курочка снесет яичко...

- Деревце уродит ягодку...

Все для тебя, дитя!..

Счастье в доме поселилось, развеяло тоску, сиротливость, внесло мир и лад в семью. Ни ссор, ни грызни.

Выдался денек погожий. Лизавета завертывает ребенка и зовет Андрея:

- Закутай-ка нас, отец, в теплое одеяло, вынеси на солнышко.

Пригревало весеннее солнце, таяли снега, лоснилась жирная земля на огородах, от яркого света рябило в глазах, во дворе зеленый стебелек пробивался из-под рыхлого снега. Андрей расхаживает с ребенком по двору, грачи подняли гвалт, возвещают приближение весны... Стоит перед окнами, прислушивается к стрекотанию машинки, приятнее музыки не может быть для слуха - хорошо, что машинку в яме припрятали... Лизавета строчит малышке платьице, веселенькое такое.

Старая хата полна уюта, человеческого тепла. Бабка Мотря, проходя мимо и глядя, как хозяева хаты на дитя любуются, рада от души:

- Бог людей дитем благословил...

Лизавета примеряла платьице ребенку, приговаривала:

- Ты мой цветочек... Неужели мы тебя не оденем, не обуем? Теплую одеженьку справим на зиму. А как станешь ходить, пошьем валеночки, чтобы в тепле была обмороженная ножка.

Души не чают в ребенке, есть о ком заботиться, по рукам, как по волнам, дитя ходит. Весело в доме стало. И уже отец мастерит тележку, придет лето - забава ребенку.

...Вечерняя пора настает, домой тянет, уже близко дом, сердце так и прыгает в груди: мать на пороге, малышка радостно встречает, и плачет-то, и смеется, так вся и тянется. Незабываемая минута!

Матери все мерещится, что хотят враги разлучить ее с малышкой, просыпается среди ночи, склоняется над ребенком.

- Чтобы я тебя отдала кому! Моя ты касаточка, сердцем приросла к тебе. Только бы ворога Красная Армия доконала. А там выходим тебя, вырастим... Разумной да крепенькой, мастерицей на все руки...

...Малого, беспомощного ребенка спасли люди, отогрели... А может, и ребенок людей?..

Вовек не угаснет материнская любовь на земле - пока солнце не погаснет, ибо тогда остынет земля.

5

Мусий Завирюха вернулся в родное село, на опаленную землю. Навстречу ему, будто родного отца завидев, бежали матери с детьми, радуясь и плача в одно и то же время. Насмотреться не могли, налюбоваться на пышнобородого воина, а он - при всех орденах и медалях - стоял посреди улицы, низко кланялся миру. Размахивал мохнатой, перевитой красной лентой шапкой, проникаясь горем и болью односельчан.

...На пожарище обрушенная печь стоит, на уцелевшей ее стене задымленный подсолнух радует глаз - солнечное соцветие, созданье девичьей руки, а самой дивчины уже нет на свете, погибла от немецкой пули.

Душевным теплом опахнуло Мусия Завирюху родное село, согрело, но и растревожило.

Уничтожено все достояние трудовых рук - клуб, школа, фермы, - полсела выгорело, в оставшихся хатах потрескались стены, выпали из гнезда матицы.

Кто измерит глубину материнского горя, перенесенных людьми обид.

Женщины обступили Мусия Завирюху, воспряли духом, полны надежд...

Садовник Арсентий торопливо ковыляет по улице навстречу Мусию. Как упали друг дружке на грудь, примолкли люди, присмирели, - только и видно было, как содрогались костлявые плечи. Арсентий не плакался, не жаловался, без того видно: искалечили человека, чуть с белым светом не распрощался. Подоспели бородачи-плотники Аверьян, Келиберда, Салтивец, пасечник Лука просветленные, лохматые, в слезах, - а сколько закадычных друзей враг загубил, не о них ли теперь дума?

Варвара Снежко с Жалийкой вышли на ту пору с ведрами по воду, увидев Мусия, заволновались, начали причитать:

- А мы-то хоронили вас, оплакивали. В немецких газетах писали, отряд Мусия Завирюхи загнан в болото, в непроходимые чащи, нашел себе там могилу...

Право же, развеселили своими причитаниями командира, Мусий Завирюха ни в воде не тонет, ни в огне не горит!

Гнедой конь, что стоял под седлом поодаль, бил копытом землю и лизал снег, двинулся, к всеобщему удивлению, в толпу, положил голову с белой метиной на плечо Мусию - напоминает о себе, улица поражена, - кто сует коню присоленный ломоть хлеба, кто свеклу, рады приветить и коня и всадника.

Женщины еще не выплакались, не все горе свое выложили Мусию Завирюхе, не отпускают его. К ним присоединились Хима Кучеренко с Меланкой Кострицей и Веремийкой.

- А где же наши соседки дорогие, неутомимые труженицы Мавра с дочкой? А как жить будем и работать? В хозяйстве калеки одни, развалины да пожарища.

Чудные эти женщины! Мусий Завирюха уверен - недалек час, когда земля опять даст буйный урожай, зацветут сады, огороды. И озеленят землю неутомимые женские руки.

Платки сбегались со всех закоулков, и Мусий Завирюха посреди говорливой улицы, пышнобородый, мужественный, неунывающий, подбадривает женщин:

- Придется нам подумать о том, как помочь Красной Армии урожаем, чтобы скорее добила врага!

Сказал привычным, деловым тоном, со свойственной ему решительностью.

Простые эти слова всё поставили на место, - уже не мучило чувство растерянности, не разбегались беспомощно мысли, когда порой отчаяние брало.

Арсентий и Аверьян, как и следовало ожидать, стали на страже очередных задач, принялись успокаивать улицу:

- Трудностей нам бояться? Мы что? Мы советские люди? Или как?

Бесхитростным словом, за которым чувствовался твердый характер, бородачи окончательно завоевали сердца односельчан. Гора с плеч свалилась, печали будто ветром сдуло, вернулась уверенность в своих силах, даже маловерам перелилась в жилы.

Женщины вдруг засуетились, - человек с дороги, устал, хата сгорела, приютиться негде, а мы ему голову морочим! Наперебой зазывали Мусия Завирюху отведать горячего борщика.

- Навестите мою земляночку...

- ...и мою...

- ...у меня есть где и конька поставить...

По-другому заговорили, уже не тужили, - а где ж наши светлицы?

...На месте сгоревших хат копали землянки, соседи помогали погорельцам. Под снегом земля оттаяла, таскали из блиндажей бревна, настилали верх, вмазывали стекла. Разбирали печи, ставили плиты, теплая земляночка согревала душу.

Мусий Завирюха подбадривал соседок:

- За лето-другое вылезем из земли!

Соседки поражались - видно, имеет силу в руках человек!

Мусий не стал говорить, что у него была встреча с секретарем райкома Нагорным. Разговаривали долго по душам, остро чувствуя порой свою беспомощность - ненасытная орда вытоптала, уничтожила все наши труды, - у каждого в памяти цветущий Буймир. Погоревали, вспомнили тучные поля, обильно плодоносящий сад. Хорошо, что хоть племенной скот спасли, отправили за Волгу. Надо восстанавливать сельское хозяйство - а чем и как? Говорили о нуждах села, о планах, тракторах, инвентаре, о семенах... Чем сеять и как сеять? Что восстанавливать в первую очередь (ферму не успеем, школу частично - приведем в порядок несколько классов), понадобится пропасть строительного материала. Нагорный все старательно записывал. Что касается железа, его всюду полно валяется, только успевай подбирать...

...Резвый конь разбивал затянутые ледком лужи, мчался наперегонки с ветром, всадник посматривает по сторонам, развевается прокуренная борода, алеет среди снежных покровов красная лента на шапке Мусия Завирюхи.

Нагорный не прибегал в беседе с Мусием к газетным выражениям, привел лишь, к слову, одну мудрую поговорку: захотят люди - и на гору втащат, не захотят - и с горы не спустят... И эта поговорка застряла у Мусия в голове, потому-то он теперь и объявил односельчанам:

- Неужели мы так беспомощны?.. Советская власть дает нам лес на восстановление...

Больше ничего не сказал, и без того ясно: у нас что, рук нет?

Люди подбивали Мусия: у старосты, мол, просторная хата... Селивон припрятал свое добро по хуторам, сам неизвестно куда делся, не то с немцами бежал, не то отсиживается где-то, выжидает, пока немцы отобьют наступление.

- Не дождется! - сказала Жалийка, и все с ней согласились.

В доме одна Соломия. Санька тоже исчезла из дому, люди видели, как она на станции каблуками выбивала да припевала:

Бей, боты, выбивай, боты,

Командир роты купит мне еще боты!

Развлекала красных бойцов, что собрались на платформе. Один на баяне играл, остальные смотрели, как притопывала, кружилась веселая девка.

- Говорят, подалась с эшелоном, вызвалась присматривать в госпитале за ранеными.

- Такая не пропадет, - глубокомысленно заметили соседи.

Полицай Тихон тоже исчез, в просторной хате остался Игнат Хоменко с женой. Не до гулянок стало, повесили носы, поговаривают на людях:

- Наше время такое, что отцы не отвечают за детей, а дети за отцов!

Татьяна:

- У меня зять - охвицер, сражается с врагом, скоро мать навестит!

У Гаврилы мельница сгорела, занялась от соседского хлева. По правде сказать, погоревали по этому случаю люди - горсть зерна смолоть негде. Гаврила теперь по всякому случаю вспоминает, как выручал людей в беде, а у самого амбар трещит от зерна.

Перфил пустил слух по селу, - он, мол, тоже выручил людей, припрятал в овражке от немцев семь коней, чтобы не постреляли, страху сколько натерпелся, и всякий раз при этом добавлял:

- Если б дозналась гестапа, знаете, что бы мне было? Вздернуть могли!

Мусий Завирюха переспрашивает:

- Сколько, говорите, коней припрятал Перфил от немцев?

- Семь...

Рассмешили Мусия, казалось, смеялись борода, брови, даже лохматая шапка...

- Вдвое меньше, чем от нас.

И, чтобы подтвердить свою мысль, задал вопрос:

- Почему же пастуха Савву с фермой не взяли в "окружение"?

События прояснились, все знали: Перфил с Гаврилой подслуживались к старосте. Мусий Завирюха помог прояснить кое-какие темные дела на селе. Люди тянулись к Мусию, что к отцу родному. Все чаще слышались выкрики вот кому быть во главе колхоза! Вот кто выведет село из землянок! Пока Павлюк вернется из армии...

Мусий Завирюха шагает с пожилыми друзьями своими к теплой земляночке. Иль ему привыкать? С чего вы взяли, что он соблазнится светлицами полицая или старосты? Арсентий и Аверьян берут Мусия под руки. Салтивец с Келибердою ведут коня. Женщины, перегоняя друг друга, бежали впереди с мисочками, весело гомонили. Чувство беспомощности как рукой сняло, все почуяли запах весенней пашни. Поле зовет!

Мусий Завирюха шел улицей - хоть глаза закрывай! Куда ни глянешь сердце разрывается.

...На этом пепелище я же на свадьбе гулял, вишневый садик - тенистый заслон - стоял вокруг хаты, теперь одни головешки торчат...

Снега набухли водой, лоснились под солнцем черные склоны, пробуждалась после зимней спячки пашня, по горе синей грядой вьется лес, когда-то таинственный и грозный... Когда-то!

По раскисшей степной дороге медленно двигался обоз, кони хлюпали копытами, натужно вытягивая шеи. Необычный обоз и люди необычные - хмурые, обросшие лица, сосредоточенный взгляд, на шапках наискось пунцовые ленты. Партизаны возвращались к родному очагу. А очага давно уже нет, враг испепелил хаты, уничтожил семьи, на челе тревожная дума - как основать новую жизнь? У кого руки нет, у кого ноги, в жилы въелись осколки, а сколько понадобится, чтобы на месте пожарищ расцвела жизнь!

На возах с домашним скарбом, подушками, одеялами женщины с детьми, девчата... Не прежние полольщицы и вязальщицы - закаленные в кровавой сече лесные мстители.

Галя правила лошадью, брови нахмурены, лицо обветрено, взгляд блуждающий, вслед за милым, должно быть, летит девичья дума.

Текля сидела рядом в коротком белом кожухе, из-под шапки выбилась русая прядь, дышала полной грудью весенним воздухом, смотрела на широкий мир. Необычайное возбуждение охватило все ее существо, когда остались позади лесные чащи, родные боры, овраги, так долго служившие им надежной защитой.

Светлый простор перед глазами, непривычный, манящий, не надо скрываться, осторожничать, весеннее солнышко над головой... Красная Армия в огне и громе гнала гитлеровцев на запад. Павлюк, Марко, Сень пошли в армейскую разведку, обстрелянные смельчаки давали обещание загнать врага в его берлогу и там добить. А разве они, подруги, не доказали свою боевитость? Или они не обстреляны, не умеют владеть автоматом, не проверены в разведке? Но, однако, вынуждены были подчиниться приказу, вернуться в село. Кто же иначе засеет землю?

Чем ближе к селу, тем молчаливее делались люди. Мавра натянула платок на самые глаза - чтобы не резало яркое солнце, может, еще и потому, чтобы не видно было слез.

Родное приволье открылось взору. Миновали бригадное поле, на котором Текля растила зернистую пшеницу, прославившую Буймир, поблескивали заросшие бурьяном взгорки. Растают снега - к полю и не подступишься, усеяно снарядами, минами.

Тоска брала смотреть на сожженное село над Пслом, один церковный шпиль блестел на солнце. На месте школы, Дома культуры, фермы - одни руины... Редко где стояли хаты. Из-под земли курился дымок - в землю зарылось село.

Чернобородый кузнец Повилица, хмуро молчавший всю дорогу, решил, верно, что пора поговорить откровенно то ли с людьми, то ли с самим собой, облечь в слова тайно выношенную мысль:

- Основа жизни - кузня и плотницкая!

Выдавив из себя эти слова, удрученно уставился в землю: сколько железа перемял на своем веку! А теперь как одной рукой с огнем управишься?

- А голова на что? - откликается Родион живо и решительно. - Знания, опыт! Кто за порядком приглядит, пока вырастут молодые кузнецы, кто их научит, надоумит?

Овчар Голивус подбадривает приятеля:

- Работы непочатый край! Будешь руководствовать в кузнице!

Повилица бросает мрачный взгляд на овчара: не было бы у меня ноги, а то рука! Хорошо, мол, тебе...

Родион тоже припадает на ногу, но кость у него не задета, мина порвала жилы...

- Как буду полоть, копать, - горюет Галя, - пулей прошило ногу.

Нет среди лесовиков человека без заплат...

Торжественный день, необычный! Все село выбежало встречать партизан. Сквозь огонь и смерть прошли, а вернулись-таки в родные места. Не один гитлеровец нашел себе могилу от партизанской руки!

Распахнулись сердца... Встречали хлебом-солью, всюду сияющие лица, вопли и причитания...

В просторную землянку набилось полно народу, Мусия Завирюху посадили на почетное место, Родион рядом с командиром, - а где же ему быть? Меж горелых стояков мужественные усачи Повилица с Голивусом. Судьба опять свела друзей вместе, все они тут, седые бороды - Мусий, Арсентий, Салтивец, Лука, Аверьян, Келиберда... Правда, нет пока с ними пастуха Саввы. Не сон ли это? Не могли наговориться, насмотреться друг на друга. В землянке пахло плесенью, да что до того друзьям, они сидели за сбитым из неоструганных досок столом и вели задушевную беседу. Мусий Завирюха притягивает все мысли, чувства и взоры... Поучает людей, как далее жить. И немудрено. Кто, как не он, твердил неустанно, что советская земля непобедима? Пришли светлые дни, не надо кривить душой, подчиняться старосте, тая в себе смертельную ненависть к врагам.

- А кто пошел против нас, тот теперь воет волком да рыщет по оврагам, - имея в виду Селивона, заключает речь командира Родион Ржа.

Не обо всех славных делах отряда помянул Мусий Завирюха, и Родион, не теряя времени, пополняет сведения односельчан о лесных героях. Кто мог думать, самые смирные хлопцы на селе Марко, Сень...

Пополняет, разумеется, так, чтобы слова его не долетали до Мусия, который не переносил похвальбы. Хотя слово-другое и застряло в его мохнатых ушах...

Само собой разумеется, землянка не могла вместить всех, народу набилось - негде яблоку упасть. Всяк тащил партизан к себе.

На столе дымилась горячая картошка, похрустывали огурцы на зубах, пряно пахло всякой квашеной снедью, по которой так соскучились партизаны. Хорошо хоть у Арсентия уцелели кадки с капустой и огурцами - бомба на огород упала и завалила погреб, у многих немцы порубили кадки с соленьями. Люди наслаждались духовитым хлебом, конопляным маслом. Что бы ни ели партизаны, все обильно подсаливали, то и дело подкладывали капусты, луку. Буймирцы давно извлекли из тайников спрятанные от немцев припасы. Ходила по кругу чарка, не без того. Шум стоял в землянке, клубами валил густой дым. У Родиона свои соображения: придет час, вернутся односельчане из-под Берлина, тогда уж нам примолкнуть придется. Поэтому он спешит поведать о прославленном партизанском командире Мусие Завирюхе.

- Как сядет на коня - генерал, да и только! Какой ни будь бой, чтоб он изменился в лице?! Ни вот столечко! Голос как гром! Текля тоже с ним на смертной линии стояла...

И на долю Родиона выпало немало испытаний, кто того не знает, на волоске от смерти был... Теперь, правда, никого этим не удивишь, кому смерть не грозила.

Мусий Завирюха поднял руку, гул в землянке затих.

- Сколько же у нас грабель, кос, лопат? И уцелели ли парниковые рамы? - задает командир вопрос сельчанам.

Как видно, все же есть чему удивляться... Сразу видно хозяина. Не с этим ли нехитрым инвентарем придется начинать новую жизнь?

Далее Мусий поинтересовался, сколько имеется телег, плугов, лошадей. Добавил, что в первую очередь надобно помочь матерям с детьми, и этим расположил к себе женские сердца. Женщины наперебой стали выкладывать Мусию - наше утешение, надежда ты наша! - свои жалобы.

- Горстку зерна смолоть негде, - сетовала Варвара Снежко.

- Пока перетрешь миску кукурузы - смотришь, и дня нету! - неизвестно на кого роптала Жалийка. Она завела домашнюю мельничку. Все село обзавелось такими мельничками, хозяйки привернули мельнички к лавкам, с трудом вертели ручку, сухое зерно потрескивало, жиденькой струйкой сыпалась мука.

- Когда Гаврила мельником был, мы горя не знали! - вступает в разговор Варвара.

Меланка Кострица напоминает соседке:

- А кто жаловался, что мельник дерет за помол?

Это уже, видно, забылось, и теперь Гаврила выглядит этаким печальником за людей. Зная сельские беды, Гаврила с болью душевной вспоминает, какая была мельница да какой помол. Мельница сгорела, село теперь бедствует.

- А жернов уцелел? - допытывается Мусий Завирюха, непонятно, зачем ему понадобилось это знать.

Всего не перескажешь, что было говорено в ту ночь, каких только планов, замыслов, надежд не рождалось в землянке.

6

Радовалось все село - хозяин приехал, отец детям, а у самого ни кола ни двора, надо бы помочь...

Первым начал Арсентий:

- Знаешь что, Мусий? Немцы предали огню твою партизанскую хату. Мы тебе поставим новую. Поможем тебе...

- Само собою, - подтвердил Родион.

- Вы сами на пепелище сидите, - ответил Мусий.

- И не говори! - запротестовал Аверьян. - Мы тебе за неделю всем селом поставим хату.

- За пять дней! - сократил срок Родион.

- А каково мне будет в ней жить, имея перед глазами ваши землянки? упорствует Мусий.

Сколько ни добивались люди поставить Мусию хату, - будет, мол, у председателя жизнь налажена, тогда и мы скорее вылезем из земли, председатель был непоколебим: не время.

И он самолично принялся долбить землянку на взгорке - чтобы попросторней была, не заливало водой и потолок чтоб не давил.

Завидели соседи, что Мусий долбит на бугре землю, мигом вся улица сбежалась с лопатами на помощь. За день выкопали, выровняли стены твердая, глинистая земля попалась.

Мусий размашисто тесал бревна, стосковались руки без дела. Наблюдая, как топор молнией врезался в трухлявое дерево, Родион места себе не находил:

- Товарищ командир, дозвольте, я плотников кликну.

Нельзя сказать, чтобы лесное слово это, срывавшееся ненароком в разговоре, не тешило слуха Мусия, однако он решительно отказывается от каких бы то ни было услуг: сев на пороге.

Плотники вместе с кузнецом готовят плуги, бороны, тачки, телеги, поле не станет ждать.

- Своими силами выстроим землянку. Думаешь, забыл, как орудовать топором?

На следующий день вкапывали по углам столбы. Лесу хватало - Мавра с Теклей припасли, натаскали из окопов. Оплетали хворостом стены. Матери с девчатами месили глину, носили воду. Землю пригревало весеннее солнышко, работалось весело. Стены обмазывали смесью глины с соломой, тщательно разглаживали. Уложили матицы, балки тонкие провисают, пришлось ставить подпоры. На матицы положили поперечные жерди, утеплили, проворные женские руки обмазали, залепили потолок.

Мусий сбивает стропила, - сосняк долго пролежал в земле. Горелые гвозди - с пожарища - не держат трухлявое дерево, стропила расщепляются, падают.

Родион с кузнецом пришли на помощь, нарубили из проволоки гвоздей. Обрадованный Мусий не знал, как их благодарить. Сбитые новыми гвоздями стропила держались крепко. Да еще скрепленные жердями-латами.

Сухонький, жилистый дед Нещеретный покрывал землянку камышом - он испокон веку людям хаты покрывал.

Наконец затопили плиту - Мусий сам ее клал, - в чугунке клокочет картошка. Мавра домазывает, белит стены, стены влажные, побелка не пристает. Женщина расстроена, стены рыжие. В землянке клубится белесый пар, стены в разводах, с них ручьи бегут. Мавра даже угорела.

Мусий Завирюха стоит посреди землянки, посмеивается, подбадривает домашних - жить можно! Сбил стол, принимается настилать широкие нары. Торопится, все так и горит у него в руках, - дело к вечеру, утром надо бежать на колхозный двор, ставить людей на работу.

Не один день топили, варили, пока землянка обсохла.

Вечерней порой можно и душой отдохнуть, - весело потрескивает сосновая щепа, тесто подходит, вкусно пахнет варевом, звучит тихая песня. Не сожженный ли дом на восемь окон вспоминает Мавра, лежа на полатях? В саду молодежь гуляет, музыка гремит, под электрическим светом поблескивают румяные яблоки на деревьях. Ну, будто сон... Мавра спит и видит наседку, которую мечтает купить весной на Полтавщине. Текля, как ни устанет за день, допоздна просиживает у коптилки над письмами, мечтательно тихонько мурлычет что-то, небось про Марка дума. Что ж, поется-то людям, говорят, к добру. И газеты приносят радостные вести о славных победах советских частей.

Мусий, когда приходит почта, с молодым задором размахивает газетой перед бородами - окладистыми, козлиными, клочковатыми - а что, разве не по-нашему вышло?

В землянке поселилась семья лесных мстителей, такое знаменательное событие, согласно народному обычаю, надобно отметить.

Никто, как водится, не перечит - мы сами так думали...

Собрались женщины и девчата, помогавшие ладить землянку, напекли хлеба, наварили киселя и всякой снеди (капусты пареной, капусты жареной, капусты вареной), сели за стол, привечали землянку песней.

...Та поза лiсочком

засушив, змучив хлопець дiвку

своїм голосочком,

затянули берущую за сердце песню девчата, к ним присоединились басы, мощно, торжественно рокотали... Лица сосредоточенные, на глазах слезы дрожат - не то пели, не то молились, не то горевали о неустройстве мира.

Гости на том не угомонились. Начали перебрасываться шутками, балагурить, кто величал хозяина, кто, пересыпая речь поговорками, желал хозяевам, чтобы счастливо жилось в новой хате, не прогибался потолок, не выводился достаток... Развеселили этим хозяйку, и она к слову бросила только всего и достатку, что шило да веник...

Девчата избегали будничных разговоров, - если живешь в землянке, тебе уже и солнце не светит? - мысли вокруг милого вьются, и опять тоскливая песня в оконце бьется:

Хоч ти колиши,

Хоч ти воруши,

Хоч ти, моє серденько,

На бамазi напиши!

Впервые после годины бедствий на селе зазвенела песня! Веками укрепляла душу, очищала, роднила, придавала людям сил.

Не была ли воспетая, обласканная землянка хранилищем красоты и благородства человеческой души?

7

Соломия с Татьяной на смех девчат поднимают, молодицы упитанные, зря себя не утруждают, берегут силы для собственного огорода. А девчата, худющие, в чем душа держится, обгорели под солнцем, целый день не разгибаются, копают колхозное поле. Пошла слава о Гале - вот это труженица, четыре сотки за день лопатой перевернула, даром что у нее нога прострелена. Подружки - Наталка Снежко, Ирина Кучеренко, Мария, Надия - на своих участках от нее не отставали.

Зеленели залитые солнцем откосы, в низинках - вода, а за рекой чернела пашня, белели платки, они-то и привлекли внимание молодиц, что стояли на бугре, кусали губы, злобствовали.

Соломия змеей шипела:

- Разве они на полную лопату копают? Все поле в бороздах! Через лопату копают, не иначе. А борозды присыпают. Ей-богу! Как завечереет, никого не будет, проверим!

Татьяна вторит куме, разве они когда действовали врозь?

- Откуда у этих девок сила возьмется? С огурцов да картошки? Не иначе как обманом действуют. Чуть копнут, ковырнут, лишь бы чернело. Текля все прикроет... Бригадир. Своих подруг прославить хочет. Неужели Мусий Завирюха не заступится? А мы на задворках!

Соломия поначалу даже не показывалась на люди. Сидела в хате тишком, молчком. Но скоро убедилась: ничто ей не грозит, из хаты не выгоняют, двора не перетряхивают, по милициям не таскают - нет на то права - ну, и помаленьку собралась с силами. А сила в ней через край бьет! Очень даже вольготно чувствовала себя. Отводила душу с кумахою да свахою, что опять сбежались из разных углов в надежде - не вернутся ли "наши". Чесали языками, перебирали сельские новости, перемывали всем косточки. Поют? Радуются? Красная Армия освобождение принесла? А чем пахать, сеять? Из-за бурьяна свету не видно!

Молодицам печалиться нечего, староста всем обеспечил друзей, неизвестно только, какая самого судьба постигла.

По селу пошли толки, что девчата хотят добиться славы всеми правдами и неправдами, а работают для вида, поковыряли поле, обманули председателя, тот не очень-то приглядывается: дочка верховодит.

И хотя на селе известно, кто шипит по углам, однако, когда эти разговоры дошли до Мусия Завирюхи, он отрядил в поле комиссию, чтобы проверила...

Напрасно Родион отговаривал, убеждал командира:

- Недругов работа, хотят подорвать доверие...

- Именно потому это необходимо, - решительно отрезал Мусий.

Сколько ни спорила комиссия - Арсентий с Келибердой и Салтивцем неужели мы не знаем, откуда ветер дует? - председатель был непоколебим.

Арсентий с Салтивцем исходили пахоту вдоль и поперек, то и дело тыча в землю железной палкой - она входила в землю, как в масло. Келиберда хмуро вертел в руках сажень. Надо сказать, члены комиссии очень неловко чувствовали себя перед труженицами девчатами, супились, отводили глаза.

Кончив измерять вскопанную Галей делянку, Келиберда шваркнул сажень оземь.

- Всегда копальщицы две сотки копали, а Галя - четыре! И каждая из девушек так! Да еще и чернозем дернистый, лопаты не вывернешь, переплел пырей, не перережешь...

- Кто бы мог подумать, - вставил Арсентий, - Наталка Снежко, дивчина неказистая - четыре сотки перевернула!

Арсентий разминал крепкими пальцами комья, казалось, не мог надышаться запахом земли, готовой принять в себя зерно. Салтивец тоже принюхивался, должен был признать:

- Потрудились девчата, земельку подготовили на славу - что каша! Сколько исходили поля, везде палка мягко идет в землю, ни одного огреха!

- Опорочить комсомольских девчат хотели недруги, - признал заместитель председателя, то есть Родион.

Мало того, что признал... Встретив как-то на улице пышнотелую Соломию, пригрозил молодице:

- Ты что это, ломаешь движение?

- Вот ей-богу же, слыхом не слыхала!

- Девчат порочишь!

Оторопело таращила глаза - ничего не знает не ведает...

Родион только головой повел, - у Соломии сердце екнуло, знает, что этот человек шутить не любит.

Девчата борются за фронтовой урожай, а эти бездельницы знают только свои огороды, на собрания не ходят да еще и разводят агитацию!

Соседи имели возможность убедиться - как ни заманивали сластолюбивые молодицы Родиона, как ни завлекали, он остался непоколебим.

После того как на собрании Родион вывел клеветников на чистую воду, молодицы прикусили языки. Будто в рот воды набрали. Будто ничего не было. Будто никто не выслеживал девчат. Не бегал тайком в поле, не искал огрехов!

8

Жалийка как раз пересекала солнечную поляну, когда зазвенел молот в кузнице; женщина замерла посреди улицы, очарованная тем, звоном, сразу празднично стало на душе. Люди выбегали из землянок с сияющими лицами. Обычное когда-то явление - в кузнице звенит молот - сейчас взбудоражило всю улицу. Словно новые силы вливал, пробуждал новые надежды кузнечный молот.

И сама кузница досталась не просто, и события, в ней происходящие, необычные: Повилица учит кузнечному делу Голивуса, который сегодня впервые встал к наковальне, - человек крепкий, под руководством опытного мастера и овчар может стать кузнецом!

Пока наладили кузницу, Текля весь свет обегала. Все дороги, однако, вели в райком.

Отрядила людей на розыски, чтобы собрали плуги, культиваторы, бороны - брошенные на полях, они зарастали бурьяном. Собрали по оврагам и канавам ржавое железо, сволокли к кузнице. Особенно колеса.

Примечали люди: где ни ступит Теклина нога - все там оживает. Людей охватил трудовой подъем. Тележник Онищенко сбивает тачку, кузнец натягивает шины на колеса.

А нынче кузнец Повилица учит овчара, как выковать лемех, чтобы не залипал землею, чтобы не зарывался в землю, не вылезал из борозды и не делал огрехов.

Нет, конечно, науки мудренее чабанской, считал Голивус, но теперь убедился, что в кузнечном деле тоже есть над чем помозговать. Хитрая штука так наладить плуг, чтобы не засыпал борозды, не садился на пятку, чтобы не извивалась борозда гадюкою.

Текля наведывалась в кузню, не то чтобы торопила, скорее поднимала настроение мастеров: жаворонки щебечут в поле - сколько кузнецы думают плугов поставить?

Повилица отвечал бригадиру:

- Боишься, кони будут стоять без дела?

Не сразу далось Голивусу кузнечное ремесло в руки. Упаришься, покуда выкуешь лемех, приладишь колесо к передку плуга. Не без подсказки Повилицы, понятно. Плохо, молотобойца нет у них. Где его нынче взять?

На заседании правления пришли к такому решению, Мусий Завирюха предложил:

- Тележников у нас нет, один Онищенко, так вот - к весне сколотим тачки, чтобы на своем горбу кладь не таскать.

Онищенко ладил тачки и одновременно, пока не сошел снег, рубил в лесничестве деревья - дубки на стан, берестки на грядки, молодые вязы на спицы, - к лету, к страде надо смастерить хотя бы две арбы. Тут новая забота - откуда взять лошадей?

Галя с подругами случайно набрели в овраге на двух приблудных коней, объедавших кустарник. Текля побежала к Арсентию за советом. Тот прихватил торбинку свеклы, немного дегтю и отправился в лес.

Когда Текля, пропахшая ветром, возвращается с поля, кузнецы уже караулят ее. При ней как-то дело спорится, складнее куется лемех, натягиваются шины на колесо, пригоняется втулка, быстрее прилаживается к плугу колесо. Не всякий, например, знает, что такое туковая сеялка, гавардовская борона. А Текля знает. И сеялку умеет выверить, настроить косилку, сортировку, веялку, змейку. А пока что женщины веяли ячмень решетом на ветру. Просо перебирали при каганцах, отделяли щурец; от гречки - рыжеватое лущеное зерно, от ячменя - мелкое, битое, от подсолнуха - пустое, сгнившее.

Еще не просохла земля, а Текля уже вывела женское звено - все поле запестрело платками. Бурьян укоренился, не вытянешь, сбивали мотыгами донник, лебеду, вырубали лопатами осот, чертополох, сгребали в кучу, жгли. Ветер гнал запахи талой земли, лесной прели, рвал, выл, трепал сложенный в кучу бурьян, раздувал пламя. Девчата грелись у огня.

Галя беседовала с подругами: как бы все обрадовались, если б в поле вдруг заурчал трактор! Тепло заулыбалась. Подумать только, когда-то самая ходовая машина вдруг сделалась такой недосягаемой! А тракторист Сень, тихий, покладистый Сень, стал отважным танкистом!

- Знаешь, что сказал бы твой тракторист, - ответила на это размечтавшейся подруге Текля.

- Что? - уставились на нее девчата.

- "Девчата милые, вы хотите, чтобы я радиатор поломал на бурьяне?" И повернул бы назад.

Девчата рассмеялись - кому, как не тебе, знать, что тревожит тракториста.

Бригадиру надо ко всем подобрать "ключи" - к старым и молодым.

И опять нахмуренные брови, крепко сжатые уста, опять замахали девчата острыми тяпками - вырубали бурьян. А разве Наталке Снежко некого вспомнить? Или Ирине Кучеренко?

Неугасимой ненавистью опалено девичье сердце - мать не порадуется на сына, дивчина - не встретится с милым, пока не будет уничтожен лютый враг.

Девичьи мысли витают над полем боя, незримой защитой над милым, чтобы миновала его вражья пуля.

...Вьется смерть над головой Сергея, не помогло заклятие, опять лежит в госпитале. Наталка охотно проведала бы его, да как бросить поле, это тот же фронт; отписала, что ждет его, надежда ты моя, мое серденько...

Знает ли дивчина, что эти ее слова, обретя могучую силу, поставят на ноги искалеченного солдата?

Тощие лошаденки с натугой тянули плуги, острые лемехи перерезали корешки, исходившие пахучим соком. Блестящие пласты не рассыпались, не распадались - так переплели землю корни. Солнце пригревало костлявые спины склонившихся над плугом хлеборобов, которые уже не одну весну вбирали весенние запахи, пробуждали землю от зимнего сна. Прокаленные ветрами, седобородые, мудрые, неторопливо шли бороздою, крепкие в коленях, едва касаясь плуга, думали извечную думу хлебороба.

Еще только первую борозду прошли, а уже беспокойство взяло. Заслышав мягкий, певучий голос, пахари остановились. Текля бросала тревожный взгляд на борозду - плуги переворачивали дернистый верхняк. Пахари сами это видят, вековой опыт за плечами: засохнут пласты - никакой бороной не раздерешь.

Щедро знанием и опытом наше время, не принято у нас таить их про себя. Юный ум жадно вбирает по капле народный опыт и сам обогащается.

Текля с кузнецом ходили по пахоте, постигали полеводческую грамоту.

- Нет у нас дисковых борон, чтобы перерезать эти дернистые пласты...

Как тут помочь беде? Кузнец чувствовал свою беспомощность, да только ли свою? Повилица любил неожиданные обороты, потому в разговоре с пахарями назидательно бросил:

- А вы пашите... прямой наводкой!

Опытный пахарь ответил на это:

- А не круто ли поставлен отвал?

Текля поддержала его:

- Получится ли комковатый грунт?

Кто поймет, что творится в душе кузнеца. Ветер трепал правый пустой рукав...

- Новые крепостя нам надо брать! - говорит он, давая понять пахарям, чтобы не вешали носы.

9

Седой сеятель повесил торбу через плечо, вышел в поле, первая горсть зерна брызнула на пашню. Сеяли на восход солнца - короткие гоны - полегче торба, почаще будут отдыхать. Сеятели шагали торжественно, сосредоточенно сдвинув брови. Воздух зыбится весенними испарениями, переполняет легкие, сеятели с торжественной размеренностью водили щедрой рукой. Не сев, а священнодействие.

Плотники в такую пору томились, притихшие, хмурые, снимали тонкую стружку, все существо их полнилось запахами влажной весенней земли, а душа летала над полями, любовалась родными просторами. Почему бы и Аверьяну и Келиберде не засеять гектар-другой? Уговаривали Теклю - возьми хоть на день в поле. А на строительстве кто будет? И исконные хлеборобы должны были томиться в плотницкой.

Текля брела по пашне, присматривалась, как ловко сеятель Захар Онищенко растопыривал пальцы, веером брызгало зерно. Слушала стариковскую грамоту, как надо класть зерно, чтобы не зарежена была середина и засеяны края. Вековая мудрость витала над пашней.

...Выцветшие глаза не отрывались от раскинувшегося перед ними приволья, грудь вдыхала запахи весны, наконец-то судьба обласкала людей. С грустью вспоминали друзья знаменитых в свое время сеяльщиков - Самсона, Протаса, Касьяна, погибших от вражеской пули.

Доходили до межи, где стояли мешки с зерном, останавливались перевести дух - капала роса с бровей.

Текля сочувственно посматривала на изрезанные морщинами кроткие лица сеятелей, от души жалея, что не в состоянии ничем помочь им. Только успокоила ласково: следующей весной уже будут ходить сеялки, не придется вам делать такую непосильную работу.

Остап Нещеретный посмотрел на бригадира, в глазах мелькнул лукавый огонек:

- Откуда тебе знать нашу силу?

- Эх, дочка, никакая работа не страшна, когда на душе спокойно, сказал Захар Онищенко.

Сеятели склонились над мешками, чтобы пополнить зерном свои торбочки. Текля растроганно следила за ними.

10

Над полями курился дымок, свежий весенний ветер раздувал костры, потрескивали будылья. Боязно девчатам, как бы не зацепить граблями мины. Хоть минеры и разминировали полевые участки, а ну-ка где пропустили? Девчата вырубали мотыгами цепкие сорняки, сгребали граблями, сжигали. Так советовала делать Текля: если не вырубим с корнем сорняк, пропали наши урожаи. Осот, пырей, донник, лебеда задушат.

На полевом току девчата молотят снопы цепами, домолачивают скирду ячменя, которую не успели вымолотить немцы. Аверьян с Келибердой наготовил цепов, держаки шероховатые, не отделанные, ладони горят.

Матери очищали решетом ячмень, просо, отбирали куколь, горошек, а щирец просеивался.

Пять девушек за весну пять гектаров вскопали, железными граблями боронили, ладно хоть грабель понаделали Аверьян с Келибердой. Понятливые такие, подбадривали девчат:

- Лопатным трудом будем двигать сельское хозяйство!

Опять-таки: откуда лопат набраться?

Перегной собирали по дворам, носили на поле мешками, не хватало тачек, тысячи пудов перегноя, золы перетаскали на спине под картошку. Земля раскисла, колеса грузнут, тачками возили на поле зерно, кони были в плугах, боронах, сеяли ячмень, овес.

Соломия с Татьяной, которые притаились было, не показывались на люди, помаленьку освоились и опять глумятся над девчатами, мол, ворочают тяжести, в грязи бултыхаются:

- Напоказ стараются, выхорашиваются... Платки подносились, новые зарабатывают.

Наталка Снежко нарочно при всех сказала - знала, донесет ветер до языкастых молодиц:

- Мы вам еще свое отдадим, коли мало награбили...

Заносчивых молодиц никто принимать не хотел в свою компанию, - еще не забыли нагайки, когда староста с полицаями на селе заправлял. Да и в работе они не больно востры, лень одолевает, весь век за мужнины спины прятались.

Четверо девчат впряглись, тянули маркер, Наталка правила - ладони горят, обрывает руки, намечали рядки на пахоте, - вдоль и поперек, - после чего каждая засаживала свой гектар.

Наталка копала лунки, клала горсть золы, перегноя, кидала картофелину или две, если мелкие, - сорняки прошлый год заглушили огород, какие семена?

Да и солнце жгло нещадно, долго не всходила картошка, удобрения в сухой земле не действовали, еще могли и корень обжечь.

Картошка запекается, мучается, а дивчина того больше...

На коромысле из Псла носила воду, поливала невзошедшие кусты.

Варвара Снежко корила:

- Ну чего ты не спишь не ешь? Сергей и тот тебя не узнает через эту картошку, так иссохла!

- А что я Сергею скажу? Лежит в госпитале, не знаю, чем его кроме и утешить...

Чудная девушка, нет силы живительнее, чем ласковое задушевное слово!

У матери хватало забот с огородом да с печкой, до разговоров ли тут, едва ноги таскает. Наталка брала лопату, тихо вокруг, месяц светит, в воздухе благоухание, перевертывала лопатой тяжелые пласты. Весенняя ночь коротка, только приляжешь - рассвет, опять в поле.

Затянуло небо тучами, зарядили дожди, земля напиталась влагой, - и картошка проклюнулась, сочная, зеленая, как рута. Мотыга проворно, легко стругала сорняки, окучивала кусты.

Стоял погожий летний день. Наталка писала Сергею в госпиталь: картошка зацвела что полотно - белым-бело!

Пусть порадует раненого бойца цветущее поле, выхоженное девичьей рукой.

Вечерней порой ехал молодой всадник, остановил коня, залюбовался:

- И как ты, дивчина, над ним колдуешь, что картофель цветет так буйно? Словно снегом замело поле!

- Вокруг куста делаю канавку, кладу удобрение, дождь пойдет, растворит кислоты, земля потянет соки...

- Все ушли с поля, а ты чего осталась?

- Воду носила с речки, поливала слабые всходы, вон, где хуже ботва... Хочу для победы вырастить урожай.

- А чья ты, дивчина?

- Материна.

- И друг-товарищ у тебя есть?

- Не сирота.

- Пишет?

- Не забывает.

- Что пишет-то?

- "На Берлин спешим".

Всадник скрепя сердце пустился своей дорогой, а Наталка пошла в село.

Не любит огорчать людей сентябрь. Щедро одарил он и Наталку. Вышла дивчина картошку копать, удивляется, чего это фотограф топчется в поле?

...Картошка одна к одной, крупная, чистая, лоснится на солнце. Куста не вывернешь, и как только земля выдержала, три куста - ведро!

- Хороша уродилась, лучше нигде не видел, - сознался фотограф.

Пошла окрест слава: щедрый подарок фронту вырастили девчата.

Наталка держала в ладонях огромную картофелину, - что-то уж очень легкой показалась она ей, - стирала пальцами сухую землю, а казалось, стирала радость с лица...

Прокуренная борода участливо спрашивает:

- Чего, Наталка, зажурилась?

- Как же не журиться - проволочник повыедал дупла!

Мусий Завирюха успокаивает звеньевую:

- Я век свековал в поле, а такой картошки еще не видел!

Наталка упрямо свое твердила:

- Не научились мы еще бороться с вредителями.

- Не пройдет и двух лет, как поле по-прежнему станет давать тучный колос. Заезжена, запущена была земля при немцах.

Мусий Завирюха на ветер слов не бросает.

11

Аверьян мельницу мастерит, Келиберда подсобляет, Салтивец руководит, а Родион доставляет лес.

Какая сила требуется, чтобы втащить наверх вал, на котором крылья держатся? Помогли красноармейцы - молодые, силы у них не занимать стать.

Когда прогнали немца, Салтивец обратился к председателю:

- Товарищ председатель, давай поставим мельницу...

- Я только об этом и думаю, - говорит Мусий Завирюха. - Мне из-за этой мельницы бабы уже голову прогрызли. Не иначе как тебя сам бог послал.

В помощь дал Родиона - лес будет доставлять. По указанию Салтивца, ясное дело. Кто еще в лесе так разбирается - какое дерево на кулаки, какое на ползуны, на леток, из чего порхлицу, веретено сделать, муфту?

А уж в колесе, кроме Аверьяна, никто не разбирается - какой диаметр, да сколько надо кулаков... Дуб треснет, а берест жилистый, век будет крутиться. Гнуткое дерево.

Ковать жернов вызвался Гаврила, потому как лучше кто ж сумеет? Издавна слава идет - легкая рука у него, с дедов-прадедов мельник. Кует камень так, что искры летят!

Мусий Завирюха глянул на него и говорит:

- Это ты на дерть ковал?

Салтивец подтвердил:

- Не на тот строй камень выкован.

Бородачи обступили мельника, слушают, как Салтивец отчитывает Гаврилу:

- Это тебе не паровая сила. Или ровный ветер. А на Псельских холмах ветер идет валами, набегает бурунами - насыплет крупы в муку.

Все убедились, какая это хитрая штука ветряк.

Вот уж когда Салтивец камень выковал - это да... Чародей, да и только! Мелко кованный жернов передирает зерно на крупы, перетирает в муку. Для семерни, кулаков, крыла легче, когда хорошо выкован жернов. Думаете, простая штука жернов? Да еще смотри в оба, чтобы не слишком мягок был, не то песок посыплется в муку.

Кулаки кленовые, они гонят жернов, сила-то какая, крепкие, скользить будут. На семерне шестьдесят четыре кулака - сложная грамота! - угадай, чтобы веретено попало в кулаки.

- Это вам не топчак дедовских времен - чумацкая техника! пренебрежительно кивает Салтивец в сторону Гаврилы. Тот набычился, но промолчал. Что он мог сказать? И верно, что ковал с думкой - поставят мельником, опять начнет ворочать делами Гаврила, на этом деле спокон веку никто не прогадал.

Аверьян мастерил мельницу, Келиберда у него под рукой - тешет, строгает, а уж Салтивец наблюдает, чтобы крыло было в меру выгнуто, указывает, куда какое дерево дать, чтобы не слишком мягкое было, не трескалось, было плотное и скользило хорошо.

Когда ставили ветряк, вокруг Салтивца всегда сбивалась куча любознательных людей послушать сложную грамоту, можно сказать, установку, которую давал мельничный мастер возчикам и плотникам:

- Дуб на четыре метра закапывай, на нем все основание держится, а чтобы в земле не гнил, осмолить надо.

По всей округе славится мельничный мастер Салтивец. А сколько осколков повынимали из него в госпитале! Все тело иссечено было! Спасли от смерти полушубок и ватник. А нынче Салтивец опять верховодит на селе, строит мельницу, дает указания:

- В густом лесу не руби дуб - жидковат, не обогрет солнцем, под солнцем дерево крепче. Руби, пока дерево спит, не побежали соки, не то скоро трухлявым станет...

Привезли тот дуб красноармейцы на машине, потому - коням не под силу. Когда отмечали "валовщину" (аккурат поставили вал), Салтивиц и рассказал красноармейцам историю своей жизни. В институтах-де не учился, до всего своей головой дошел.

Бывало, как соберутся друзья, что ни борода - опыт, как заведут спор про семерик да восьмерик, про крыло с парусом или без паруса, про ветряк двухпоставный или простой - сколько бы вы ни слушали, ничего не поймете, потому что опыта нет.

Мельницу поставили - лучше быть не может, кого хозяйки благодарить будут? Перед кем склонится колосистая нива?

За обедом Мусий Завирюха поздравлял плотников с победой, объявил благодарность от правления, а там еще скажет свое слово собрание.

Строители, конечно, не молчали.

Салтивец, мастер на прибаутки, зачастил скороговоркою: чтоб легко крутилась семерня, чтобы ветер гонял крылья, хорошо муку молол... И чтоб мы жили да подскакивали, а у фашистов глаза чтоб повыскакивали... Знал, что сказать!

Тут друзья повздорили.

Аверьян:

- Я поставил мельницу!

Келиберда:

- А помогал кто?

Салтивец:

- А жернов кто ковал?

Родион:

- Лес-то я вам доставлял!

Салтивец:

- А руководствовал кто?

Аверьян:

- У меня сын капитан! А другой на флоте!

Неизвестно, чье бы суждение оказалось важнее и как бы проявил себя при этом Салтивец, но как раз в этот момент плотники грянули песню, да так, что окна зазвенели, да еще не какую-нибудь - мы ж все-таки не простые люди - "Ревела буря, дождь шумел"...

Фашисты сожгли ветряк, думали обездолить людей, а ветряк опять крыльями машет, радует сердца буймирцев, мука из-под камня течет белая, ложится, что пух, сухая, аж скрипит, спорая, поднимается хорошо, хлеб что воск, долго не черствеет.

...А кто жернов ковал, вспоминать не будем.

12

Тучный ячмень уродился, клонит колос, а стебелек упругий, воробей сядет и качается на стебле.

Не нарадуется Текля. Так бы, думается, и прижала к груди колосистое поле.

Нынешним летом все буйно пошло в рост.

Картофель цвел, что туман.

Просяные метелки - что калина.

Помидоры как жар горят.

Подсолнечник знойно-желтым цветом убрал землю.

Нелегко было вырвать урожай у ненастья.

Свекла сочным, ядреным листом застлала низины.

Кукуруза - как лес, туго набиты зерном початки.

Завязывается, свивается в кочаны капуста, раскинула пышный лист - не переступишь.

Всю весну суховеи дули, солнце последнюю влагу вытягивало, налетели шальные ветры, - жаворонок не отрывался от земли, чтобы не унес ветер.

Сойдутся девчата в круг. Солнце обжигает цвет. Дрожит чахлый стебелек. Все печальнее девичьи глаза. Сохнет опаленный солнцем стебелек, глядя на него, сохнет и девичье сердце.

Не давали каменеть земле, трижды пололи, рыхлили верхний слой, чтобы не было трещин, не выпаривалась влага, питала бы корень.

А теперь девчата с косами, с граблями вышли в поле. Ведет косарей Галя, загорелая, сильная, мужской размах делает, ровно кладет ряд, даром что пуля прошила ногу. За ней идут Ирина Кучеренко, Наталка Снежко, Надия, косят честь по чести, не ловчат, через колено не перекидывают, не разбрасывают. Запах свежей стерни волнует кровь. Текля тоже взяла косу, повела ровными прокосами.

Матери вслед за девчатами вяжут, быстрые, как ветер, - крутнут перевясло, обвернут сноп, затянут покрепче и переступают дальше.

Куда ли кинь глазом, одни платки в поле, редко-редко где высунется кудлатая борода.

А вот перетаскивать снопы и копны - чем и как? Не поволочешь же колосками по стерне. Текля беспомощно стояла среди тюля - ни ряден, ни веревок. У кого и сохранилось рядно - не то кровать им застилать, не то под снопами изорвать.

Захар Онищенко с Остапом Нещеретным выручили бригадира:

- Не горюй, дочка, мы тебе завтра сплетем носилки. С вечера нарежем орешника. По десять снопов можно класть.

Заботливые такие, - видят, что все хозяйство на женских плечах держится.

Все лето готовили пашню. Оглянуться не успеешь, она уже заросла сорняками. Коней, культиваторов не хватало, так девчата мотыгами срубали. И свою делянку пропалывать надо.

Мусий Завирюха созвал собрание, сообщил о победоносном наступлении Красной Армии, которая все дальше гонит врага на запад. Так не пора ли нам сеять озимую пшеницу? Уже прибыли из Саратова семена. Победа не за горами. Начнут возвращаться солдаты, девчата станут выходить замуж, разве из ячменя каравай испечешь?

Думал поднять настроение, вместо того в тоску вогнал.

- Кто вернется, а кто навеки с сырой землей повенчается!

...Подошел сентябрь. Гуляет ветер, разносит терпкие запахи.

Девчата косили гречиху, а где стебли перепутал ветер, рвали руками. Осенняя пора трудовая, работа нагоняет работу. Пахали, сеяли, косили просо, копали картошку, ломали кукурузу, выбивали подсолнечник. На полевом, току молотили цепами ячмень. Зерно возили на станцию тачками. Да еще и отаву скосить надо, заготовить корма. Пригонит Савва коров, чем кормить? Да и ферму еще не строили.

К удивлению сельчан, как-то Текля пару приблудных коней запрягла в новую телегу и помчалась улицей!

Дразнили взор, соблазнительно поблескивали румянобокие яблоки, обильно уродил сад к победе. Арсентий ходил между рядами деревьев и радовался: усыпана плодами антоновка, осеннее полосатое - придаст бойцам силы, да и отваги...

Два года сорняки глушили сад. Зашелудивел сад, пожелтел с тоски. У Арсентия руки опускались. Когда сельчане заводили о том разговор, он обычно отвечал:

- Что я буду для немецкого барона сад растить?

Селивон не раз грозился повесить Арсентия на суку.

- А рабочую силу где я возьму? - оправдывался садовник.

Зато как прогнали врага, старые и малые вышли весной в сад вырубать сорняк, который тотчас жгли, а золой удобряли землю. Пошли дожди, земля впитала удобрение. Ожило замученное дерево, щедро вознаградило людей за труд.

...Литое зерно уродила пробужденная земля.

Теперь недругов зависть берет. Увидела Соломия на партизанских девчатах медали, прыснула:

- Обносились, заплатка на заплатке, а туда же - медали нацепили!

Пересмеивается с кумой Татьяной.

Дородные, цветущие, судачили, завидев Ирину с Наталкой:

- Под мешками плечи пооблезали! Обгорели на солнце, кожа да кости, газеты о них пишут, на конференциях прославляют, в президиумы сажают! Фотографы к ним ездят.

- Хотите, чтобы вас прославляли? Иная баба больше картошки вырастила, чем вы!

Жалийка с Варварой, неутомимые труженицы, на смех подняли бездельниц.

- Уж во всяком случае мешками перегной носить не стану! - брезгливо поджала губы Татьяна.

- Премия - на время, а колики - навек! - подпевала куме Соломия.

Бес их знает, кто кому подпевал - похожи друг на дружку, как два сапога.

Жалийка пригрозила:

- Давно пора укоротить вам языки!

- Научилась телефоны крутить и теперь воображаешь! - не унималась Соломия.

- Чтобы ваши медали не лежали в сундуке, - сказал награжденным товарищ Гречуха. Мог ли он предположить, к чему приведет его пожелание.

- Медалистка пошла! Вся в орденах! Чтоб ей провалиться!

Соломия видеть не может Теклю. Думали загнать ее в землю, а она опять в чести да в славе, опять верховодит! Единственная дочка, Санька, и собой хороша, и здоровьем не обижена, матери помощница, в доме первая советчица, а счастья нет! Пустилась невесть куда искать счастья-доли...

Право же, все на свете вверх тормашками пошло, Татьяна ничего понять не в силах:

- И чего они по ямам, на пепелище, поют да вытанцовывают? Слезы недалеко от смеха... Единственный сын был, Тихон, и тот невесть где... Минует ли его лихо?

...Вокруг землянки яркие краски веселят глаза - пышные троянды, ласковые незабудки, солнечные и снежные соцветья; вернутся солдаты - будет чем приветить. Разве в землянку солнце не светит? Да люди уже потихоньку-полегоньку начинают вылезать из земли. Закладывают фундамент под новые хаты.

...Обеспложенная земля вернула свои силы растению. Живительные соки опять бегут по стеблю.

13

Школьная крыша сгорела, потолок выгорел, доски с пола немцы посрывали, рамы вылетели, одни стены стояли, и те в трещинах.

Мусий Завирюха сказал, люди и сами понимали, что восстановить школу полностью в ее прежнем виде колхозу не под силу, - подправим несколько классов. Хотя государство и снабжает колхозы лесом на восстановление, да на чем его доставить и где взять плотников.

Того не сказал, что и детей у нас маловато.

Выгорело полсела, сильно пострадали от огня хозяйственные строения, ферма, клуб. Нет рабочей силы, если и есть - тот без руки, этот без ноги... Только Аверьян с Келибердой в полную силу работают. Да еще Салтивец.

Балки, перекрытия колхоз кое-как наскреб для школы. Привести в порядок классы взялись сами учителя и матери с детьми, а то за оккупацию ребятишки едва не одичали. Мальчики возили тачками глину, те, что пожилистей да попроворней, носили ведрами воду, девочки собирали по дворам мел, известь. Первым делом пришлось гору навоза выбросить. А уж пол расчистим и утрамбуем, когда отделают стены.

Учительница Мария Игнатьевна месила глину. Меланка Кострица штукатурила потрескавшиеся стены, а когда высыхали - белила. В каске развели известь. Над Буймиром сбили "юнкерс", он загорелся, только четыре головы в касках уцелели. Позже каски пригодились, хозяйки стали разводить в них известь, глину. Давали курам высевки с крапивой. Меланка Кострица, когда свою хату подмазывала, руки порезала - осколки от гранаты впились в стены. А пол сколько ни скребла, все зря - насквозь пропиталась земля кровью.

За работой женщины, конечно, не молчали. Хоть у каждой своего горя хватало, не чурались и чужой беды, близко к сердцу принимали. Хима Кучеренко не может в глине возиться, так она штукатурила стены, глину месили Мавра с Жалийкой и Варвара Снежко.

Порой и песня над Буймиром слышится - неторопливая, как вечность, с песней и душа, что весенний цвет, расцветает, даром что у певцов на ресницах слеза дрожит. В жизни всегда так: горе гнетет людей, душит слезами, а люди разгоняют горе песней!

На помощь буймирцам пришли бойцы: они возили для школы торф, лес, кирпич; печники клали печи, настилали пол. Мальчишки помогали бойцам, неужели они не сумеют управиться с армейскими конями? Некоторые даже садились верхом, без седла, ничего, что конь поддавал задом и всадник сползал на шею, затем, плюхнувшись наземь, долго не мог очухаться - все вертелось перед глазами.

Аверьян с Келибердой надеялись за лето изготовить окна, двери, парты, лишь бы раздобыть досок... Ну право, все дела разом свалились на Аверьяна с Келибердой!

Мария Игнатьевна обошла село, переписала учеников, не обошлось и тут без слез.

Маленькая девчушка в землянке просит:

- Возьмите меня в школу.

- Тебе ж нет семи лет.

- У меня отец на войне.

- Но ведь ты годами не вышла.

- У нас хату немцы сожгли.

- Мала ты.

- Я подрасту.

- Тебя поземкой зимой заметет.

- Меня мать на руках отнесет.

Тянет девочку в школу, скучно сидеть в землянке - пришлось записать.

Когда в школе созвали собрание, на которое пригласили красноармейцев, с речью к ним обратилась Надия Лелека. Боль попранной детской души звучала в ее словах.

- Как и прежде, мы надели красные галстуки, такие ненавистные фашистам, за которые они могли повесить нас. А с книжками что сделали! Целые станицы позамазывали, даже в букварях повычеркивали строчки: "раньше поля были у помещиков". О пионерах упоминать запретили и даже об октябрятах. Будто и не было на свете слова "Москва". А мы это все помним и в сердце своем храним образ Ленина.

И сейчас мы уже собрали довольно много полотна на перевязки, дежурим в госпиталях, ухаживаем за ранеными бойцами, обстирываем их. Девчата чинят мостки, заготавливают зерно, собирают овощи и молоко, пекут хлеб, за что уже получили от бойцов благодарность. И в поле мы уже нагребли стога сорняков, выжигаем фашистскую напасть.

От имени пионеров освобожденного Буймира спасибо вам, дорогие воины! Мы очень любим вас! Как легендарный Данко в бессмертном творении Горького, пламенный Данко, который вырвал свое сердце, чтобы осветить человечеству путь к свободе, так красный воин жизнью своей прокладывает нам дорогу освобождения. Спасает под бомбами детей!

То-то бы обозлились фашисты, если бы увидели нас! Щелкайте зубами, скоро вам придет конец. Разорили наши школы, плакали мы над развалинами. Не забывайте, дорогие воины, матерей и детей на подневольной земле! Слава вам!

Речь понравилась собранию, особенно красноармейцам, матерей слеза прошибла. Девочки говорили, что это учительница, Мария Игнатьевна, надоумила Надийку.

Мусий Завирюха обратился к собранию с предложением назвать новую школу именем учителя Василия Ивановича Горленко, которого повесили фашисты.

Все поддержали его предложение, а Мария Игнатьевна заплакала.

14

Неуверенно переступил порог, поздоровался, женщины онемели... Вглядываясь в покрытое шрамами лицо, похоже, не узнавали... Наталка сердцем, почуяла, вскрикнула, метнулась к порогу, упала воину на грудь, орошала слезами - моя радость, солнце мое... Солдат пошатнулся, подкосились колени, он не то сел, не то упал на лавку. Наталка прильнула к нему - все глаза проглядела, поджидая тебя.

...Почему же не узнала сразу?

Все невзгоды, выпавшие на долю воина, - голод, холод, отчаяние, развеял душевный голос. От одного прикосновения девичьей руки тепло разлилось по истощенному телу. Забрезжила надежда на счастье...

Долго сидел на горе над Пслом, смотрел на сожженное село Буймир, на низину, что курилась дымами, то там, то сям виднелись крыши, искал глазами хатку, где нашел пристанище, защиту от смерти.

Искалеченный, в чем, душа держится, кому он нужен? Не лучше ли повернуть назад? А куда назад? Куда глаза глядят?

Дивчина, верно, и не догадывается, что вторично спасла ему жизнь.

Варвара Снежко наконец пришла в себя, прикрикнула на дочку, чтобы снимала шинель, сапоги, грела воду да вынимала борщ из печи, человек с дороги - желанный гость в доме, определилась дочкина судьба. А сама побежала к соседям, не терпится поскорее поделиться новостью. Суета поднялась на селе, из землянки в землянку забегали хозяйки.

Наталка в корыте купала бойца, плакала над израненным телом, бережно растирала тонкую синюю руку - я тебе рукавички свяжу, чтобы рука в тепле была.

- Рука перебита у тебя... Ничего, я наработала триста трудодней... Не смейся, это твой хлеб, ты нас освобождал. Картошки на всю зиму хватит, капуста есть, огурцы...

Утешала как могла солдата, чтобы спокоен был, набирался здоровья.

Чудачка, разве он такой уж беспомощный, неужели он для того приехал, чтобы вылеживаться. Прежней силы, правда, нет в левой руке, зато он в механике кое-что кумекает. Придет время, и за руль сядет...

Чуть заметная усмешка промелькнула по лицу Наталки. Наша механика коса и лопата, - хотела было сказать, да передумала. Зачем огорчать человека. Стала рассказывать, как на поле навоз мешками носили, копали лопатами, граблями бороновали. Спохватилась, заметив, как запечалился Сергей. Сколько лишних слов сорвалось с языка, с непривычки или от волнения, кто его знает. Не следует огорчать солдата, да разве он сам скоро в том не убедится?

Для признания в любви много слов им не понадобилось, любовь давно жила в их сердцах, - но каждому ли дано за простыми, будничными словами ощутить подлинное глубокое чувство?

Наталка достала из сундука полотняную сорочку, протянула Сергею (правда, на костлявых плечах солдата она висела мешком, зато приятно холодила), сама засуетилась по хате, наводя порядок. Сергей не отрывал глаз от проворной девичьей фигуры.

Варвара Снежко, похоже, не без умысла оставила наедине молодых, - да разве наговоришься за весь век, когда сердца полны приязни?

Пожилые хозяева с хлебом-солью пришли приветить молодых, за ними матери в теплых платках, девчата. Новость, как видно, подняла на ноги все село, залетела в каждую землянку. Будто праздник какой на селе. К Сергею припадали жесткие, как костра, бороды. Мусий Завирюха обнял солдата, крепко, будто сына родного, прижал его голову к своей груди. Все на селе только о Сергее и говорили, мол, один раз уже породнила его судьба с Наталкой, - спасла, выходила его дивчина. И вот судьба опять свела их вместе. Высокий, смуглый усач Повилица подает солдату левую руку, крепко трясет, словно заверить хочет - хоть и одна, мол, рука у меня, да зато крепка, надежна.

Девчата не могли нарадоваться на молодую, покорившую, казалось, все сердца, - до того она была мила и приветлива. В хате все перемешалось приветственные выкрики, плач, веселый гомон... Глянув на солдата, Килина заголосила: "Где же мой сыночек дорогой, соколик мой..." На нее зашикали, и она умолкла.

- Вот и нашла себе дорогую пару Наталка, - сказала Текля Гале.

Сергей за столом стоит, - орден Славы поблескивает на груди, благодарит людей за привет, за ласку, кланяется, стеснительный такой, багровые полосы выступили на обожженном, покрытом шрамами лице.

- Прорывал Курскую дугу... Пробирался не раз в тыл врага, - пояснял Родион гостям.

Отважные усачи, у самих метины, да и грудь в медалях, преисполнены уважения к молодому - в самом пекле был.

Сергей легко себя чувствовал среди добрых людей, судьба щедро его одарила, ласковое девичье сердце согрело.

...Днепр они форсировали. Их артиллерия открыла огонь в тылу немцев. Тут ахнула мина, уничтожила артиллерийский расчет. Сергея ударило в левый бок, перебило руку, повредило челюсть. В госпитале лежал - слова вымолвить не мог. Думал ли он тогда, на поле боя, истекая кровью, что вернется к жизни, что впереди его ждет счастье, любовь... Среди веселого шума Сергей весь ушел в себя, как бы прислушиваясь к дивной песне, что звучала в глубине его души.

Наталка, уловив его волнение, кладет свою руку на Сергееву, гладит иссохшие пальцы.

Мусий Заврюха желает молодым здоровья и, в доказательство того, что жизнь наша не застыла, не остановилась, повел речь о том, что сев озимых в этом году буймирцы закончили первыми в районе, план перевыполнили, хлебозаготовки выполнили... И среди передовых звеньевых, кстати сказать, на первом месте Наталка, вырастившая фронтовой гектар картофеля. Председатель всенародно поздравил молодую, и Сергей, скорее, чем дивчина думала, понял, что ставят на ноги разоренное хозяйство одни старики да бабы с девчатами и при этом, духом не падают - откуда только силы взялись? Сергеи одного жаждет - поскорее прийти на помощь людям.

Родиону тоже есть что сказать, разве он не заботится о расцвете колхоза?

- Пруды завели, килограммовых карпов ловили...

И в подтверждение тех слов (маг и чародей!) соседки поставили на стол жирную, подрумяненную рыбу.

Тут Меланка Кострица, Хима Кучеренко, Жалийка, Веремийка, вспомнив старину и тайно посоветовавшись в сторонке, заявили: что за обрученье без сватов? Где вы такое видели? Непорядок это!

Что значит прозорливое женское око!

Выбор пал на достойных, степенных и красноречивых людей и вдобавок членов правления - на Родиона и Голивуса. Они не возражали - два расшитых рушника наготове, чтобы перевязать сватов, когда придут к согласию. Кому не хочется заработать рушник? К тому же и совесть чиста - не забияку какого-нибудь придется расхваливать или пьянчужку, как бывало в старину.

Узнав про затею, Наталка решительно воспротивилась:

- Не то время! Неуместно!

Пожилые женщины напустились на нее.

Жалийка:

- Что ты понимаешь? Испокон веку так заведено!

Веремийка:

- Не сами выдумали, от матерей переняли.

Варвара Снежко:

- Пусть будет так, дочка, как люди говорят.

Родион целиком разделяет мнение женщин:

- Правда ваша, потому как в атаку Сергею ходить, может, и не страшно было, а сватать дивчину не у каждого духу хватит...

Как водится, сватам дают каравай в руки, с почетом усаживают за стол, расспрашивают, где бывали, что слышали. Чтобы, значит, по старинному обычаю повести обстоятельный разговор - случаем, не заблудились ли, не сбились с пути... Чтобы всякими там обиняками дойти до дела.

Тут Сергей, человек малосведущий, да и нетерпеливый вдобавок, нарушил торжественный обычай, на нет свел задуманный с самыми добрыми намерениями приятный лад. Встал из-за стола и не то недовольно, не то смущенно выпалил:

- Вот я весь перед вами, из госпиталя прямо: хотите - принимайте, хотите - выпроваживайте!

Наталку в жар бросило, сваты насупились - пропали рушники!

Варвара Снежко выручила, повела со сватами степенный разговор, как она с мужем своим, Иваном Микитовичем, прожила и он ей за всю жизнь грубого слова не сказал. Потом, перед Сергеем стала изъявлять свое уважение, перед его ранами, перед его славой, - защитник Отчизны. Любитесь, детки мои, дай бог вам счастья. Почитайте друг друга, я рада, что судьба породнила вас.

Искренность матери взяла Сергея за душу, даже слезы навернулись, в такую минуту не до слов, он скупо благодарит мать за доверие, низко кланяется.

На ту пору подошли старики, принесли с собой веселье в хату, Аверьян с Келибердой и Нещеретным уселись на лавку, вынули из-под полы скрипки, взмахнули смычками, очаровали хату, свадебный танец заиграли:

Ой дiвчина-горлиця,

До козака горнеться...

Мусий Завирюха обратился к солдату с отцовским словом: село понемногу вылезает из землянок, в первую очередь выводим на свет матерей с детьми, уже поставили хату Марии Рожко.

Родион тоже не молчит:

- А покрывает хаты погорельцам дед Нещеретный, тот, что пилит на скрипке, у которого сын, старшина Василь, награжден двумя орденами Отечественной войны...

А кто не награжден? Разве Салтивцу не пишет командование благодарность, что воспитал достойного сына?

Горды отцы своими детьми.

Арсентий:

- Мой сын подбил два вражеских танка, отомстил за отца.

Аверьян:

- Мой сын брал Киев...

После этих разговоров Сергей поник головой - на полпути к Берлину вышел из строя... Всякому понятно, что печалит солдата.

Девчата, с трудом пробившиеся к подруге, тоже сказали солдату приветливое слово. Радушные, милые, чего только они не наобещали! Ладно уж, мы и это лето косой помашем, и на скирде потопчемся, и землю вскопаем, выполем, пока машины заведутся, набирайтесь только сил!

Душевные девчата! Сдается, весь мир готовы обнять.

В сельской хате, претерпевшей столько лиха, звенят песни и веселье, в окошко заглянуло солнышко.

15

Яблоня нарядно расправила ветви, звенят белые грозди.

Под яблоней стоит дивчина с поседевшей косой, задумчиво изможденное лицо.

Полощутся под ветром буйные всходы, ласковое солнышко пригревает землю.

Нежно воркует голубка.

В саду птахи поют, перекликаются. Иволга славит день. Сверкают капельки росы, земля расцветилась теплыми красками.

Защелкал соловей, будто приветствовать хотел Катерину.

Будь счастлива, милая пташка! Сколько горестных воспоминаний навевала ты апрельскими ночами на чужбине.

Дорога к селу вела кладбищем. Сколько могил прибавилось! Катерина замерла. Приникла к кресту, оплакивала младших братьев, погибших от вражеской пули.

- Я уже думала, что отплакалась за эти годы...

Мать, Ефросинья, идет полем с мотыгой, видит - убивается какая-то дивчина на могиле. Подкосились ноги. Упала рядом с дочкой, запричитала:

- Худое, измученное мое родное дитятко! Я ж твои сорочки, платочки слезами перемыла. Не думала живой увидеть...

Лишь по голосу признала мать дочку. Была как яблочко, теперь одни косточки. Ни кровинки! Едва ноги таскает. Где твое белое личико? Где твой румянец? Поседела коса, ввалились глазоньки, на шее синие жилы вздулись. Истоптали нелюди жизнь дивчине. Высохла в неметчине, увяла, сгорела. Это ж ты умирать пришла!

Как ни было горько, Катерина улыбнулась сквозь слезы:

- И не подумаю!

- Я и на картах гадала, все тебя высматривала... На пасху в церкви поминала... Кликала тебя: дитятко мое, Катерина, хоть во сне приснись ты мне...

Мать ведет дочь огородами, оплакивает сыновей, на фронте погибших, и в кузнице-то ковали, и на тракторе пахали. Враг не пожалел и малышей. Мои перепелочки, я ли вас не холила, я ли не растила.

Дочь не узнает двора.

- Чья это хата?

- Наша.

В земляночку дочь ведет.

Разоренное село полегоньку поднималось на ноги.

Во дворе свален сосновый лес - на стропила, на матицу, на балки.

- Будем ставить хату. Нет еще решетника. Мусий Завирюха обещал...

Повеселела земляночка, как вернулась дочка из неволи. Мать не знает, чем и угостить.

- Я тебе булочку испеку. Я тебе яичко сварю.

Дочка села к неоструганному столу. Землянка радовала яркими красками, - рыжие стены были украшены цветистыми рушниками, вышитыми еще Катериной.

- Как уберегли?

- В землю прикопала.

Набежала улыбка, помягчело лицо.

Мать купает дочь, сама плачет. Была как цветочек, веселая певунья тень одна пришла. Шишки на руках, застужены руки. Ноги - как палочки. Одни косточки.

Вышитая сорочка, запах полотна освежает, туманит голову, дочь сидит в родной хате, мать суетится, не отходит, ублажает, словно малого ребенка. Начали сходиться девчата, пришли Текля с Галей, упали на шею подруге, наплакались, нагоревались. Народу набилось - полна землянка. Кто пирожок принес, кто молока, яичек, огурчики, помидоров, а кто и моченых яблок село понемножку выбивалось из нужды. У Катерины разбежались глаза, изголодалась по соленьям да квашенью. Тонкой рукой, на которой вздулись синие жилы, потянулась за яблочком, набросилась жадно, заходили косточки на лице. Утолив голод, обвела подруг влажными глазами.