i e8c15ecf50a4a624

В связи с этим, а также по поводу других законопроек­тов, систематически проваливаемых Государственным со­ветом, как только он усматривал в них малейший намек на «либерализм», октябристы и особенно кадеты подняли шум о необходимости реформировать вторую законода­тельную палату в сторону ее некоторой демократизации и уменьшения прав по сравнению с Думой. Государственный совет был второй равноправной палатой, и его отвержение принятого Думой законопроекта означало, что законопро­ект пал. Рекрутировалась эта палата наполовину из санов­ников по назначению царя и наполовину выбиралась кор­поративно-сословными организациями: земствами, дворян­скими собраниями, университетами, торгово-промышлен­ными кругами и т. п. Крики либералов привели только к тому, что Государственный совет стал уничтожать плоды думского законодательного творчества уже демонстра­тивно.

К концу второй сессии для всех уже стало очевидным, что «реформ» не будет. И действительно, обсуждение в последующие годы в Думе законопроектов о поселковом управлении, волостном суде и т. п. ни к чему не привело. За пять лет думская мельница перемолола 2197 законо­

проектов, ставших законами¹⁹ (не считая тех, которые законами не стали), но законы о волостном земстве, рас­пространении земства на неземские губернии и др. среди них блистательно отсутствовали. В конце концов все тре­бования либералов к царизму свелись к одному: перейти к «нормальному» порядку управления. Но все было тщетно: правительство твердо продолжало придерживаться мысли, что режим исключительных положений, на основе’кото­рых продолжала управляться страна, является нормаль­ным и единственно возможным. Либералы в связи с этим переходили от надежд к отчаянию и обратно. Но главное их занятие состояло в том, чтобы вымаливать у прави­тельства «реформы», доказывая, что в противном случае не­минуема новая революция. Буржуазия была прикована к своему союзнику царизму прочной цепью — цепью, выко­ванной страхом перед революцией, которой она боялась больше, чем реакции. Но тот же страх перед грядущей ре­волюцией служил исходной причиной, заставившей царизм отказаться от «реформ».

Несмотря на кажущееся «успокоение» и полное тор­жество реакции, страна по существу переживала не кон­ституционный, а революционный кризис. Народом владело революционное, а не конституционное настроение, он ждал, готовился и собирал силы для новой революции. От­сутствие сколько-нибудь широкого революционного движе­ния в первые годы столыпинщины объясняется только от­сутствием сил, разгромом революционных организаций, ус­талостью масс, апатией, обусловленной сознанием бесси­лия, а не тем, что массы изверились в революционном пути, предпочтя ему путь «реформ», как этого добивались «Вехи» и веховцы. При таком положении переход от пас­сивного ожидания к прямым революционным действиям был только вопросом времени. В такой обстановке «рефор­мы» делались невозможными. Реформы, как указывал

В. И. Ленин, могут привести к двоякому результату: либо предупредить революцию, либо, наоборот, ускорить ее. При господстве в массах революционных настроений неизбежен был второй результат. Любые реформы, как бы незначи­тельны они ни были сами по себе, способствовали бы дальнейшему вызреванию революционного кризиса в стра­не, приводили бы к росту революционной самодеятельно­сти рабочего класса и крестьянства.

Признание того, что в стране налицо «объективная ре­волюционная ситуация» [442], или «общая революционная си­туация» [443], чреватая новой революцией, было всеобщим. Это констатировали и революционный и контрреволюци­онный лагерь.

Уже в феврале 1908 г., в самый разгар реакции, В. И. Ленин писал, что «правительство не управляет, а во­юет, что состояние России есть состояние с трудом сдер­живаемого восстания» [444]. «Элементы нового, общенародно­го политического кризиса,— писал он в другом месте,— не только не устранены, а, напротив, еще углубились и расширились» [445].

На кадетских конференциях в годы реакции лейтмоти­вом всех выступлений с мест являлось указание на угро­жающий рост революционных настроений в народе. Возра­жая одному из лидеров правых кадетов, Н. А. Гредескулу, доказывавшему, что прекращение революционного движе­ния свидетельствует о повороте масс от революционного пути к «конституционному», представитель Нижнего Нов­города заявил: «Едва ли эта точка зрения на освободитель­ное движение разделяется всеми; есть взгляд, что оно мо­жет вспыхнуть с новой силой и даже не в очень далеком будущем». Об этом же говорил и представитель Риги: «На­оборот, новая вспышка революции неизбежна...» То же доказывали делегаты Вильно, Рязани, Чернигова. Член ЦК А. А. Свечин на октябрьской конференции 1908 г. вы­сказался на этот счет весьма решительно: «После первой революционной волны будет уже не волна, а потоп, кото­рый смоет все без разбора. Наряду с приниженностью в деревне растет беспредельная злоба. Политически крестья­нин вырос, он говорит о своих правах, осознал свою силу, как силу массы». На майской конференции 1909 г. пред­ставитель Нижнего Новгорода заявил: «...Является всеоб­щим убеждением, что Ш-й Думе грош цена. Решение во­проса... находится в другой плоскости, чем Дума...» [446]. Чем

дальше, тем такие высказывания делались чаще и реши­тельнее. Ценность этих свидетельств увеличивается бла­годаря тому, что основным доводом кадетов при требова­нии «реформ» являлась ссылка на наступившее якобы «успокоение».

Настроения рабочего класса выражались, как указывал В. И. Ленин, в крылатой фразе одного рабочего: «Погоди­те, придет опять 1905 год» [447].

В записке Совета объединенного дворянства, адресован­ной Столыпину, по поводу проекта волостного земства го­ворилось следующее: «С прискорбием приходится засви­детельствовать, что во многих местностях деревня и по­мещичья усадьба представляют в настоящее время два враждебных стана: нападающих и обороняющихся», и по­этому момент для «реформы» неподходящ[448]. Лидер правых Государственного совета требовал в мае 1914 г. отклоне­ния законопроекта о волостном земстве на том основании, что опасно допускать к местному хозяйству «тех самых крестьян, которые 8 лет тому назад грабили и жгли земле­владельцев и которые до настоящего времени хранят в се­бе земельные вожделения за счет помещиков» [449].

Очень точно суть разногласий между либералами и пра­выми по поводу реформ выразил один из лидеров крайних правых, Г. Г. Замысловский, еще на первой сессии Думы. По мнению кадетов, заявил он, из реформ «ничего худого не произойдет. А мы боимся, что если все это сейчас ввес­ти, то повторится то самое, что наступило после 17 октяб­ря» [450].

Несостоятельность Думы по части «реформ» превраща­ла ее из орудия укрепления царизма, как она была заду­мана, в дополнительный фактор его ослабления и разло­жения. «Самодержавие,— писал В. И. Ленин по этому по­воду,— отсрочило свою гибель, успев сорганизовать такую Думу, но оно не укрепляется этим, а разлагается от это­го» [451]. Подобный результат вызывал всеобщее разочарова­

ние и раздражение в лагере контрреволюции. Контррево­люционный либерализм ответил на него так называемым «левением» буржуазии. Реакцией камарильи и верхов была потеря веры в политику бонапартизма и, следова­тельно, в ее главного выразителя Столыпина. Престиж претендента в русские Бисмарки среди них резко пошел вниз. Так возник «министерский» кризис апреля 1909 г. «Патриотическая» критика. Для того чтобы понять смысл и значение этого кризиса, следует вернуться не­много назад.

Характеризуя основное отличие октябристской полити­ки от кадетской, В. И. Ленин писал: «Он (типичный ок­тябрист.— А. А.) тоже стремится, как и кадет, к сделке с монархией, но понимает под этой сделкой не ту или иную политическую систему, не парламентаризм, а соглашение нескольких лиц или главарей с придворной камарильей в интересах прямого подчинения правящей буржуазии не­поворотливого, тупоумного и азиатски-прода&ного русско­го чиновника» ³⁰.

При таком подходе решающее значение, с точки зре­ния октябристов, приобретал выбор объекта соглашения. Гучков и Столыпин избрали главным предметом своего сговора вопрос о возрождении боевой мощи армии и флота, утраченной в русско-японской войне. Расчет московского политикана строился на том, что вопрос о военной мощи царизма является для последнего вопросом жизни и смер­ти, поэтому верхи, камарилья, правые согласятся на все необходимые реформы в военных ведомствах и на «патрио­тическую» критику со стороны Думы царящих в них гни­лых порядков. Иными словами, Гучков полагал, что воен­ные преобразования послужат прочной основой для сотрудничества октябристов с правыми и Столыпиным и завоевания доверия у них, что в свою очередь послужит ис­ходным моментом для либеральных реформ. От такой кри­тики, по его мнению, октябристы выиграют и в глазах бур­жуазии: во-первых, в возрождении военной мощи царизма она была заинтересована не меньше самого царизма, а во- вторых, «критика» порядков, сложившихся в армии, обе­спечивала Гучкову славу «либерала», позволяя в то же время не поднимать голоса по поводу внутренней полити­ки царизма. Кроме того, здесь присутствовал и личцый момент: Гучков лелеял честолюбивую мечту стать в буду­щем военным министром.

Столыпина сговор с Гучковым по военным вопросам интересовал прежде всего с точки зрения одобрения бур­жуазией тех предстоящих огромных затрат на армию и флот, которые правительство намеревалось произвести в ближайшие несколько лет. Предполагалось истратить не­сколько миллиардов рублей на осуществление сухопутной и морской программ вооружений и, следовательно, пред­стояли новые займы, введение новых налогов и др., что требовало санкций и одобрения Думы.

Сущность сговора между Столыпиным и Гучковым по военным вопросам очень метко определил Витте: «Вы, во­жаки Думы, можете играть себе в солдатики, я (Столы­пин.— А. А.) вам мешать не буду... а зато вы мне не ме­шайте вести кровавую игру виселицами и убийствами под вывеской полевых судов без соблюдения самых элемен­тарных начал правосудия» [452].

Инструментом сговора была избрана думская комиссия по государственной обороне, созданная в самом начале деятельности Думы, в 4-м заседании, 10 ноября 1907 г. В нее, по требованию правых, не были допущены даже ка­деты. Право-октябристским большинством было принято также постановление Думы о предоставлении председате­лю комиссий права объявлять ее заседания закрытыми, если того потребует военное ведомство. Председателем ко­миссий был избран Гучков, который предпочел этот пост посту главы Думы, предназначавшемуся ему как лидеру «центра». Уже из этого видно, какое исключительное зна­чение придавал Гучков деятельности комиссии по государ­ственной обороне. Председателем же Думы стал октябрист Н. А. Хомяков, сын известного славянофила, сычевский предводитель дворянства, сноб и барин, импонировавший верхам своим происхождением и воспитанием.

Поначалу все шло очень хорошо. Правые и октябристы совместно предъявили морскому ведомству два запроса: о пожаре на Обуховском казенном заводе и о постройке фирмой «Виккерс» крейсера «Рюрик». В первом случае ведомство обвинялось в нерадении, а во втором — в выдаче важных военных секретов английской фирме, в срыве сро­ков строительства, переплатах и т. д.

Следующим совместным шагом был отказ в ассигнова­нии 11 млн. с лишним рублей, испрашивавшихся тем же морским ведомством для приступа к работам, связанным с постройкой четырех броненосцев. Отказ был обусловлен требованием устранить неполадки, царящие в ведомстве, и начать преобразования. «Реформы необходимы,— вос­кликнул умеренно-правый П. Н. Крупенский,— реформы крупные, а не мелкие», «такие реформы, где [бы] менялись имена и лица перемещались с одного места на другое, это не реформы; ...нужны реформы серьезные, которые изме­нили бы в корне все зло, царившее доныне и приведшее Россию к Цусиме». Так же выступали и крайние правые. Положение таково, заявил Пуришкевич, что мы должны относительно ассигнований на судостроение сказать: «стоп до той поры, пока мы не убедимся, что результаты войны, что тяжелый опыт научил чему-нибудь это ведомство и повел его на путь реформ и улучшений». «Россия второй Цусимы пережить не может... вторая Цусима в России — это революция, это полное уничтожение того строя, на ко­тором мы создались...» Пусть дадут гарантии, что второй Цусимы и второго «Потемкина» со вторым Матюшенко не будет. А «до тех пор, господа, на это дело ни копейки» [453].

Но вся правооктябристская «патриотическая» идиллия кончилась, когда Гучков примерно два месяца спустя, 27 мая 1908 г., выступил в Думе и потребовал ухода из Во­енного министерства нескольких великих князей, которые, пользуясь своим положением, насаждали там вредные по­рядки и порождали атмосферу безответственности и без­началия. Немедленно, в том же заседании, последовал ог­лашенный Пуришкевичем резкий протест крайних правых, которые так недавно рьяно поддерживали Гучкова. «Фрак­ция...,— говорилось в нем,— находит совершенно недопус­тимым обсуждение с этой кафедры вопросов, составляю­щих прерогативы самодержавного вождя русской армии..., считает долгом всячески протестовать против такого пре­цедента, который ведет Государственную Думу по весьма нежелательному и крайне опасному пути». В марте 1909 г. тот же Пуришкевич в ответ на очень осторожную и уме­ренную речь Гучкова по смете Военного министерства под аплодисменты и одобрительные крики правых провозгла­сил: «Александр Иванович, не нужно нам какого-то осо­бого хлопчатобумажного патриотизма. Сохраните нам ста­

рый...». Ни в каких реформах, кроме технических, армйя не нуждается. «Других реформ, других людей „нового по­рядка" в армии нам не нужно...» [454].

Камарилья выступлением Гучкова была взбешена до крайности. Столыпин поспешил отмежеваться от него, за­явив в Государственном совете, что Дума вообще не имела права отказывать в ассигновании. Это был тяжелый удар для октябристов. Важно здесь не то, что Столыпин разо­шелся с Думой, объяснял значение этого выступления туч­ковский официоз, «а то, что, выступая в Совете, он совер­шенно сошел с конституционной почвы и стал отрицать самое право Думы отказывать правительству в ассигновке на броненосцы. Его доводы несравненно прискорбнее его выводов» [455]. Разумеется, Государственный совет восстано­вил сумму, исключенную Думой, из сметы Морского ми­нистерства.

«Министерский» кризис. Кампания против Столыпина была развязана под предлогом покушения правительства и Думы на царские прерогативы в области военного законо­дательства. Сигналом послужила статья английского жур­налиста Диллона, корреспондента «Дейли телеграф» в России, служившего рупором взглядов камарильи. Дума, говорилось в статье, все больше и больше распространяет свою власть и влияние на армию, флот, внешнюю полити­ку, т. е. на те области управления, которые, согласно Ос­новным законам, находятся целиком в ведении царя. Уп­равляется страна кабинетом, «незаметно лишившим коро­ну громадных прерогатив». Речи Гучкова — это речи Сто­лыпина. Сейчас еще можно изменить положение, создав более консервативную Думу и поставив во главе прави­тельства П. Н. Дурново. Потом уже будет поздно: «затруд­нения России вскоре окажутся вне пределов государствен­ной мудрости премьера, парламентских мер и полицейских репрессий» [456].

Поводом к развязыванию «министерского» кризиса явился мелкий законопроект о штатах морского генераль­ного штаба, требовавший ассигнования в несколько десят­ков тысяч рублей. Он был внесен в Думу морским минист­ром и был принят Думой 24 мая 1908 г. Но Государствен­ный совет отклонил его на том основании, что Дума нарушила прерогативы монарха: она, мол, имела прайо ут­вердить только испрашиваемую сумму, но не штаты. П. Н. Дурново, П. X. Шванебах, С. Ю. Витте и др. подня­ли шум об «узурпации» царских прерогатив и «захватных» действиях со стороны Столыпина и октябристов.

В ответ на это Дума 19 декабря 1908 г., признав зако­нопроект спешным, приняла его снова в прежнем виде. 19 марта 1909 г. Государственный совет вторично обсуж­дал его. На этот раз ценой большого нажима Столыпину удалось добиться утверждения законопроекта, правда, очень небольшим большинством. Но эта победа стоила ему дорого. Против него была развязана такая кампания, что он весной 1909 г. очутился на грани отставки.

Одновременно яростным нападкам правой печати под­верглись октябристы и прежде всего Гучков. Они были названы «русскими младотурками», т. е. людьми, стремя­щимися захватить власть с помощью военного переворота. Показательно, что статья Меньшикова в «Новом времени», так и называвшаяся «Наши младотурки», была опублико­вана в тот день, когда настоящие младотурки свергли сул­тана Абдул-Гамида II[457].

Либералы, анализируя ход и итоги кризиса, пришли к самым неутешительным выводам. «То, что называют „ми- нистерским“ кризисом,— писало прогрессистское «Сло­во»,—имеет важное и общественное значение... Одна за другой за эти годы с политической сцены сходили общест­венные группы, но перед исчезновением октябристов не­вольно охнешь и откроешь рот от изумления. Ведь если устанавливающейся системе управления Россией не нуж­ны даже такие лица, как Гучков, оказавший громадную моральную поддержку правительству еще в кровавые дни московского восстания,— то кто же нужен?» [458]. Подводя итоги 1909 г., Милюков уныло констатировал: «Постепен­но уничтожаются все результаты, добытые манифестом 17 октября, возрождается революционное настроение, на­чинавшее уступать место строго-конституционному, и, та­ким образом, увеличивается острота борьбы и опасность столкновений...» [459].

«Министерский» кризис кончился тем* что Столыпин остался у власти ценой полной капитуляции перед правы­ми и камарильей, переориентировки с октябристов на на­ционалистов.

27 апреля 1909 г. царь на имя Столыпина издал реск­рипт, где говорилось, что законопроект о штатах морского генерального штаба он не утверждает. Столыпину, вместе с военным и морским министрами, предписывалось в ме­сячный срок выработать правила, разграничивающие сфе­ру компетенции верховной власти и законодательных уч­реждений в делах военного управления, т. е. дать толко­вание 96-й статье Основных законов, трактующей об этом предмете. Уже сам рескрипт означал нарушение Основных законов, так как всякое толкование закона могло проходить лишь в обычном законодательном порядке — через Думу и Государственный совет. Выработанные «Правила 24 ав­густа» означали новое нарушение Основных законов, оче­редной маленький государственный переворот. «По разъ­яснению „правил",— писал В. И. Ленин,— утвержденных без всякой Думы, статья 96 основных законов оказалась сведенной на нет! Штаты военные и морские оказались по этим „правилам" изъятыми из ведения Думы» [460].

В сентябре 1909 г. Столыпин дал нашумевшее интервью редактору провинциальной газеты «Волга», в котором фи­гурировала известная фраза: «Дайте государству 20 лет покоя внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России». Другим тезисом этого интервью, который привлек наибольшее внимание, было осуждение партийного поли­тиканства, направленного на захват прав верховной власти в пользу Думы. И правые и либералы смысл этого интер­вью расценили совершенно одинаково: как отмежевание от своего октябристского союзника. Произошла, по выраже­нию одной газеты, «смена г. Гучкова г. Балашовым». «Смена Гучкова Балашовым». Параллельно и ов связи с «министерским» кризисом развивался кризис октябрист­ского «центра».

В начале 1909 г. во фракции возник так называемый «гололобовокий инцидент». Октябрист Я. Г. Гололобов вы­ступил в заседании Думы против решения фракции при­нять запрос социал-демократов о преследовании профес­сиональных союзов, открыто и демонстративно нарушив

партийную дисциплину. Два заседания фракции, где об­суждался этот вопрос, превратились в настоящую свалку. Скандал кое-как удалась замять, но ненадолго. Вскоре возник другой конфликт по вероисповедным законопроек­там, в результате которого группа октябристов в 11 чело­век во главе с Гололобовым вышла из фракции и образо­вала фракцию так называемых «правых октябристов» (го- лолобовцев).

Следующий конфликт, возникший в апреле 1909 г., т. е. в разгар «министерского» кризиса, был более серьезным. Поводом послужили разногласия по старообрядческому вопросу, но истинная причина лежала глубже. Несколько октябристов во главе с Н. Г. Черкасовым посетили Столы­пина и представили ему список «надежных» депутатов-ок- тябристов, на которых Столыпин мог положиться. Смысл этого визита состоял в том, чтобы договориться со Столы­пиным об организации «центра» из правых октябристов и умеренно-правых. Брат премьера, А. А. Столыпин, член' ЦК партии октябристов и сотрудник «Нового времени», свидетельствовал, что умеренно-правые рассчитывали от­колоть от Гучкова примерно три четверти фракции. В дру­гой статье с характерным заголовком «Вихрь предательст­ва» тот же А. А. Столыпин, не называя ни одного имени, но прозрачно намекая на Родзянко, писал, что под руко­водством последнего во фракции возник заговор против Гучкова, с тем чтобы свалить его. Родзянко для этой цели вошел в контакт с думскими умеренно-правыми и влия­тельными лицами в «сферах». За кулисами, негодовал ав­тор, возникла «ползучая интрига», «возможным обер- иудам давались партийные посулы до надежды на предсе­дательское место включительно» [461]. Гучков и Родзянко от­ветили на эту статью тем, что оба подали в отставку: один — с поста председателя фракции, другой — с поста товарища председателя. После длительных и сложных пре­пирательств, уговоров и голосований конфликт был внеш­не ликвидирован: оба лидера взяли свои отставки обратно, но всем было ясно, что достигнутое соглашение очень не­прочно.

Расколу у октябристов сопутствовал процесс создания новой партии на базе объединения думских умеренно-пра­вых и националистов.

Первым шагом было образование, помимо фракций, партии умеренно-правых. В начале 1909 г. в Петербурге, как писал Изгоев, «пронеслось ,,веяние“, свидетельствую­щее о крушении одной партии и о восхождении новой» [462]. В начале марта «Слово» констатировало: «Бюрократизиро- вание гг. октябристов и дружба с премьером ни к чему не привели, эту позицию заняли по праву гг. умеренно-пра­вые, а разношерстное октябристское большинство вдруг очутилось при пиковом интересе» [463]. В апреле 1909 г. со­стоялось учредительное собрание, на котором был избран комитет во главе с П. Н. Балашовым. Последний произнес речь, главная мысль которой сводилась к тому, что это предварительный шаг: окончательная цель состоит в объ­единении с националистами. Столыпинская «Россия» сразу же дала понять, что умеренно-правым готовится в Думе роль правительственной партии. В октябре умеренно-пра­вые и националисты объединились в одну фракцию. В кон­це января 1910 г. националисты в лице «Всероссийского национального союза» и умеренно-правые окончательно слились в «Партию русских националистов». Основная за­дача была сформулирована как «отпор инородческому за­силью», т. е. была провозглашена политика воинствующего национализма. Лидером партии и фракции был избран Балашов, очень богатый помещик, владелец многих тысяч десятин земли (его отец был членом Государственного со­вета). Никакими талантами он не обладал и был избран на председательский пост именно из-за своего богатства, за то, что он, по меткому выражению одного правого кре­стьянина, «кормил свою партию компотом», т. е. содержал ее на свой счет. Рядом с октябристским «центром» возник и стал действовать в Думе новый «центр», националисти­ческий.

«Параллельная деятельность». Вместе с октябристским «центром» весьма кислые плоды своей политики пожина­ла и «ответственная оппозиция». Кадетская партия после революции 1905—1907 гг. стала крайне малочисленной. Все демократические элементы, которые, будучи обману­ты вывеской «народной свободы», шли за кадетами во вре­мя революции, покинули партию. Отчет ЦК «Состояние партийных организаций за время с 1 сентября 1908 г. по 1 мая 1909 г.» констатировал «упадок интереса к партии»

й насчитывал к середине 1909 г. всего 22 губернских й 29 уездных партийных групп, влачивших жалкое сущест­вование. За весь третьеиюньский период вплоть до 1916 г. не было созвано ни одного съезда. Вместо съездов ЦК со­зывал регулярные конференции без определения норм представительства с мест, руководствуясь соображениями малочисленности и слабости организаций и желанием скрыть этот факт от широкой публики. В мае 1910 г. один из лидеров партии, Петрункевич, специально отметил в своем докладе, что если в момент выборов в III Думу у партии еще имелись какие-то остатки местных организа­ций, то теперь остались одни обломки. На заседании ЦК в октябре 1911 г. было снова указано на продолжающуюся дезорганизацию на местах. В марте 1912 г. Милюков го­ворил, что в течение минувших пяти лет работала в основ­ном одна парламентская фракция кадетов, а «сама партия составляла более или менее фикцию» [464]. г

В то же время кадетская партия превратилась, по сло­вам В. И. Ленина, «в крепкую, парламентски вышколен­ную партию интеллигентных буржуа, которые являются сознательными врагами социалистического пролетариата и революционной расправы крестьянских масс с гг. крепост­никами» [465]. За годы реакции кадеты круто повернули в сто­рону открытой контрреволюционности, проводя политику «Вех». Но, указывал В. И. Ленин в другом месте, «каде­ты = веховцы с оговорочками» [466]. Основная «створочка», служившая предметом полемики между открытыми «ве­ховцами» и вождями партии, состояла в том, что Струве, Изгоев и др. требовали от кадетов отказаться от своей «де­мократической» вывески, а «реальные политики» — вождь партии Милюков и еопо сторонники — упорно от этого от­крещивались.

Свое требование прекратить заигрывание с массами от­крытые «веховцы» мотивировали опытом революции 1905—1907 гг., доказавшим опасность и несостоятельность расчетов на гегемонию кадетов в общедемократическом движении. По мнению веховцев, страх перед повторением подобного опыта служит главной причиной раздробленно­сти либерального лагеря, объясняет нежелание октябрис­тов и прогрессистов объединиться с кадетами в единую «деловую» партию вне Думы, в единый, действующий не­зависимо от правых, «левый центр» в Думе. Струве пола­гал, что давления одной объединенной буржуазии на ца­ризм окажется достаточным, чтобы заставить его дать тре­буемые «реформы», а нового подъема революционного дви­жения не предвидится еще многие годы. Милюков был обратного мнения: он считал, что буржуазия сама по себе бессильна вырвать у царизма какие-либо уступки, что ее сила — производное от революционных выступлений масс, которые не так далеки, как кажется на первый взгляд. Каждый по-своему был прав, и в этой правоте надо искать причину провалов кадетской политики.

Кадеты пытались сколотить в Думе «левый центр», ис­пользуя для этого так называемое «левение» буржуазии. Это «левение» выражалось в том, что октябристская пе­чать время от времени жаловалась на отсутствие «реформ» и грозила переходом в «оппозицию». Целый ряд предста­вительных организаций крупного капитала также выра­жал недовольство «помещичьей» политикой Думы и пра­вительства. Крупнейшие московские и петербургские тузы устраивали закрытые совещания с кадетскими профессора­ми и писателями вроде Струве, А. А. Мануйлова, А. А. Ки- зеветтера и др., где критиковали экономическую политику царизма и обсуждали возможность создания «деловой» буржуазной партии и т. п. Объясняя это явление, В. И. Ле­нин писал: «„Левение⁴⁴ буржуазии вызывается именно тем объективным фактом, что, несмотря на столыпинское под­новление царизма, обеспечения буржуазной эволюции не получается» [467].

В одной из своих передовых в мае 1909 г. «Речь» убеж­дала октябристов, что в Думе можно сколотить «левый центр» в 227—237 человек. В другой статье, озаглавленной «Предстоящий октябристский съезд», Кизеветтер 'заявил октябристам, что кадеты откажутся от собственной линии и будут полностью поддерживать «центр», если последний решит занять более самостоятельную позицию но отноше­нию к Столыпину и правым, не останавливаясь перед опас­ностью конфликта с наиболее одиозными элементами внут­ри собственной фракции. С такими же предложениями обратилось к октябристам и прогреосиотское «Слово». Вре- зультате на короткий момент наметилось некоторое сбли­

жение обоих флангов либерализма, но оно было быстро разрушено окриком и угрозами со стороны правых октяб­ристов. Гучков сразу же забил отбой, а предполагаемый съезд был вообще отложен на неопределенное время.

Следующая попытка кадетов носила уже более скром­ный характер. Они внесли в Совет старейшин Думы свой список спешных законопроектов, который содержал основ­ные пожелания либералов. Гучков согласился на включе­ние некоторых из них в думский план работ (рабочие за­конопроекты, о найме и увольнении торгово-промышлен­ных служащих, законопроекты о местном самоуправлении, введении земства в неземских губерниях, свободе совести, неприкосновенности личности и др.), и в итоге был выра­ботан согласованный список, включавший 42 законопро­екта. Та же причина — нажим правых вне и внутри фрак­ции — заставила Гучкова отказаться от своего обещания. Из 42 законопроектов 17 были выкинуты Советом старей­шин как угрожающие острыми прениями, а большинство остальных просто не попали в думскую повестку.

В результате само «Слово» летом 1909 г. прекратило существование, так как, по собственному признанию газе­ты, главная цель, которую она ставила перед собой,— объ­единение всех «либералов», создание единой партии бур­жуазии в настоящее время не имеет никаких шансов на успех.

Заигрывания кадетов с октябристами привели к уси­лению конкурентной борьбы между ними. Наибольшей остроты она достигла в связи с дополнительными выбора­ми в Думу по первой московской курии. Победу одержали кадеты. Московская буржуазия, недовольная политикой Гучкова, забаллотировала октябристского кандидата, вид­ного деятеля Московского биржевого комитета Н. В. Щен- кова, и вместо него выбрала кадета Н. Н. Щепкина.

Не найдя поддержки дома, кадеты отправились искать ее за границей. Летом 1909 г. «парламентская» делегация в составе 15 человек (из них пять членов Государственно­го совета) выехала в Англию, чтобы продемонстрировать там, по замыслу Милюкова и близкого к кадетам ливер­пульского профессора Пэрса, русский «конституционный» строй. От кадетов поехал Милюков в сопровождении наи­более правых кадетов В. А. Маклакова и М. В. Челнокова. Визит предшествовал намеченной поездке царя в Лондон, и главной его целью было обеспечить Николаю II в глазах

английского общественного мнения реноме «конституцион­ного монарха». Английское правительство и буржуазия принимали делегацию весьма торжественно; рабочие и прогрессивная печать встретили ее митингами протеста и разоблачениями русского «парламентаризма». Кадетские «парламентарии» в связи с этим поспешили демонстратив­но выразить самые верноподданнические чувства «своему монарху».

На обеде у лорд-мэра Лондона Милюков выступил с речью, в которой заявил: «Пока в России существует за­конодательная палата, контролирующая бюджет, русская оппозиция останется оппозицией его величества, а не его величеству» [468]. Это заявление об «оппозиции» с родитель­ным падежом вызвало глубокое возмущение всех демокра­тических слоев и полное одобрение реакции. Столыпин­ская «Россия» оценила речь Милюкова как «такую услугу родине, за которую ему простится не мало прежних пре­грешений». В связи с этим В. И. Ленин писал: «Дослужи­лись, гг. кадеты: „Вехи⁴⁴ вообще и Струве, в частности, одобрен Антонием Волынским, „владыкой⁴⁴ черносотенных изуверов; вождь партии Милюков одобрен полицейски-про- дажной газеткой. Дослужились!» [469].

Цель выступления Милюкова раскрывается в двух пе­редовых «Речи». Обращаясь к верхам, газета писала: «Престиж официальной России восстановлен, но народные представители взяли на себя ответственность, уверяя ино­странцев, что пропасть между официальной и неофициаль­ной Россией уже засыпана. Поймут ли это?...» [470]. Ва вто­рой передовой говорилось: «Если визиты думской депута­ции выяснили, как высоко ценится в международных — дипломатических и финансовых — отношениях представи­тельный строй в России, то вряд ли оценку эту можно бу­дет объективно реализовать, если прежние несоответствия сохранятся во всей своей силе» [471].

За свое политическое холопство, за выдачу авансом пе­ред заграничным общественным мнением царю, получив­шему в народе кличку «Кровавого», аттестата «конститу­ционного монарха», кадеты требовали «понимания» — осу­ществления обещанных «реформ». Лондонская поездка об­

суждалась на кадетской конференции в ноябре 1909 г. Роб­кие возражения отдельных делегатов с мест были заглу­шены хором восторгов по поводу «блестящей победы», одержанной в Лондоне. Правый кадет Гредескул закончил свою речь призывом к сотрудничеству с октябристами и «более правыми элементами». Другой член ЦК, Колюба- кин, решительно заявил: «радикальные вывески нам не нужны» [472]. Конференция полностью одобрила речь Милю­кова.

На этой же конференции Милюков выступил с такти­ческим докладом, опубликованным затем под названием «Политические партии в стране и в Думе». В. И. Ленин посвятил этому докладу статью «Последнее слово русского либерализма», в которой расценил его как документ ис­ключительной важности, излагающий «официальную плат­форму к.-д. партии»[473]. Квинтэссенция доклада заключа­лась в идее «параллельной деятельности». «Не исключена возможность,— указывал Милюков,— параллельной дея­тельности демократического конституционализма с непос­редственными выражениями желаний народных масс» [474], иначе говоря, с революционным движением. Оценивая эту тактику, В. И. Ленин писал: «Упорядоченный буржуазный конституционализм, с монархией во главе, превосходная вещь, но ее не выходит, ее не выйдет без нового движения масс,— вот итог кадетского „совещания**. Нам ненавистно движение масс, ненавистна „демагогия** „земли и воли**, ненавистны „политические судороги**, но мы реальные по­литики, мы должны считаться с фактами, мы должны на­правлять свою политику так, чтобы идти параллельно с дви­жением масс, раз оно неизбежно. „Не исключена возмож- ность“ успешной борьбы за руководство крестьянскими и городскими (кроме рабочих) массами: попытаемся слова­ми о нашем „радикализме** обеспечить себе местечко в на­родном движении, как словами об оппозиции его величест­ва мы обеспечили себе местечко в Лондоне» [475].

АГРАРНЫЙ ВОПРОС

От крестьянского «цезаризма» к аграрному бонапартизму.

Думский бонапартизм Столыпина был производной от его аграрной политики. Третьеиюньская Дума представляла собой политическую надстройку над знаменитым указом 9 ноября 1906 г., в задачу которой входило увенчать ра­дикальную экономическую реформу серией политических реформ. Эти реформы были поставлены царизмом в пря­мую зависимость от новой аграрной политики, выражен­ной в другой столыпинской формуле: «Сначала гражда­нин, потом гражданственность» — сперва создание мас­совой социальной опоры самодержавия в лице кулачест­ва, а затем уже «гражданские», сиречь либеральные, реформы.

Столыпинская аграрная программа была объявлена «осью внутренней политики». Она рассматривалась как главное и по сути последнее средство спасения от револю­ции. «...Крепкое, проникнутое идеей собственности, бога­тое крестьянство,— говорилось в особом секретном журна­ле Совета министров от 13 июля 1907 г.,— служит везде лучшим оплотом порядка и спокойствия, и если бы прави­тельству удалось проведением в жизнь своих землеустрои­тельных мероприятий достигнуть этой цели, то мечтам о государственном и социалистическом перевороте в России раз навсегда был бы положен конец». «Но столь же неис­числимы,— подчеркивал журнал,— были бы, по огромной

важности своей, последствия неудачи этой попытки прави­тельства осуществить на сотнях тысячах десятин принятые им начала землеустройства. Такая неудача на многие годы дискредитировала бы, а может быть, и окончательно похо­ронила бы все землеустроительные начинания правитель­ства, являющиеся ныне, можно сказать, центром и как бы осью всей нашей внутренней политики. Неуспех вызвал бы всеобщее ликование в лагере социалистов и революцио­неров и страшно поднял бы престиж их среди крестьян» ^!.

Итак, царизм отдавал себе ясный отчет в том, что сво­им новым аграрным курсом он играет ва-банк. Это пони­мание подчеркивается тем обстоятельством, что новая по­литика представляла собой прямую противоположность прежней политике самодержавия в крестьянском вопросе, принципиальный поворот. Оценивая значение этого пово­рота, В. И. Ленин писал: «Эта перемена не случайность, не колебание курса министерств, не измышление бюрокра­тий. Нет, это глубочайший „сдвиг“ в сторону аграрного бонапартизма, в сторону либеральной (в экономическом смысле слова, т. е. = буржуазной) политики в области крестьянских поземельных отношений» [476][477].

Коренная идея прежней аграрной политики состояла в сохранении и укреплении общины; указ 9 ноября исхо­дил из необходимости ее повсеместного и форсированного разрушения. «Виновником» здесь оказалось крестьянство, которое во время революции выдвинуло требование кон­фискации помещичьих земель и национализации всей зем­ли. До этого самодержавие рассматривало крестьянство как консервативную силу, как свою массовую социальную опору.

Не следует думать, что это была иллюзия, простое за­блуждение. Иллюзия не могла бы продержаться почти пол­века, начиная от реформы 1861 г. Заблуждением нельзя объяснить то исключительное упорство, с которым господ­ствующий класс оберегал общину. Достаточно сослаться на авторитетное в данном вопросе свидетельство Витте, кото­рый руководил особым совещанием, изыскивавшим спосо­бы разрешения крестьянского вопроса (1902—1905 гг.). Во время обсуждения указа 9 ноября в Государственном совете он заявил, что совещание было закрыто сразу же

после того, как оно пришло к выводу, что «надо постарать­ся водворить личную собственность». И вслед за этим «пос­ледовали манифесты..., повелевающие не трогать ни в ка­ком случае земельное общинное владение» [478].

В пореформенный период крестьянство в целом дейст­вительно являлось массовой социальной опорой самодер­жавия. В. И. Ленин неоднократно подчеркивал этот факт. Когда он, характеризуя бонапартизм, говорил о нем как о лавировании монархии, «потерявшей свою старую, патри­архальную или феодальную, простую и сплошную, опо­ру» [479], он разумел под таковой крестьянство.

На первый взгляд это утверждение противоречит на­шему представлению о революционной природе крестьян­ства, ленинскому тезису о крестьянстве как главном союз­нике пролетариата в демократической революции, его же положению о борьбе двух тенденций в решении аграрного вопроса, которая завязалась еще накануне реформы 1861 г.: прусской, помещичьей, и'крестьянской, революци­онно-демократической. На самом деле противоречия здесь нет, вернее, это было противоречием реальной действитель­ности. Экономическая неразвитость крестьянского хозяйст­ва, его полунатуральный характер являлись той объектив­ной основой, на которой покоились политическая отста­лость крестьянства, его темнота, сословная замкнутость, прочные и длительные царистские иллюзии. С развитием капитализма эта объективная основа размывалась, но это был долгий, мучительный процесс: рост крестьянской ре­волюционности, хотя и неуклонный, шел сперва очень мед­ленно и неравномерно. Таким образом, крестьянство слу­жило опорой царизму в том смысле, что оно было еще недостаточно революционно, что полуфеодальная его природа преобладала еще над фермерской.

На вопрос, насколько далеко зашел процесс разруше­ния патриархально-крестьянской опоры царизма, насколь­ко изменилось настроение крестьянства, могла дать и дала ответ только революция. Но даже в начале революции 1905—1907 гг. крестьянство еще было полно царистских и конституционных иллюзий, с которыми оно расставалось очень трудно и медленно. В. И. Ленин отмечал, что Струве выдвигал в начале революции, в качестве смелого для того времени утверждения, идею о том, что «мужик» подымет­ся до уровня кадета⁵. Царизм же был уверен, что ему удастся использовать «мужика» как контрреволюционную силу.

Именно этим объясняются два крупных и связанных между собой маневра царизма в отношении крестьян, ко­торые он предпринял в 1905 г. и которые выглядят совер­шенной нелепостью с точки зрения его интересов, если не знать этих расчетов.

Первым таким маневром был проект закона о «прину­дительном отчуждении» части помещичьих земель, разра­ботанный главноуправляющим ведомства землеустройства и земледелия Н. Н. Кутлером. Не кадеты, а кабинет Витте первым выдвинул программу «принудительного отчуждения». Кадеты лишь наследовали ее, когда прави­тельство от нее отказалось. Сам Кутлер после, отставки стал одним из видных кадетских деятелей, признанным авторитетом кадетской партии по аграрному вопросу.

Н. Н. Кутлер отнюдь не был одиноким чудаком. Он от­ражал настроения весьма влиятельных групп класса кре- постников-помещиков. После октябрьско-декабрьских со­бытий знаменитый Тренов и не менее знаменитый адмирал Дубасов настаивали на необходимости как можно скорее провести в жизнь «принудительное отчуждение». «Я сам помещик,— говорил Трепов,— и буду весьма рад отдать даром половину моей земли, будучи убежден, что только при этом условии я сохраню за собой вторую половину». То же самое заявлял Витте в декабре 1905 г. Дубасов[480]. В письме к царю Витте, оправдывая Кутлера, писал, что он «слышал те же мнения от наиконсервативнейших лю­дей». В подтверждение он ссылался на того же Дубасова и на «многих консервативных помещиков, писавших то же самое» [481].

Основная причина, заставившая дворянство отвергнуть проект Кутлера, коренилась не в самом проекте, а в рево­люционности крестьянства. Главный довод всех дворян­ских записок на имя царя сводился к мысли, что «прину­дительное отчуждение» не остановит крестьян, а приведет к полной ликвидации помещичьего землевладения рево-

люцйойным путем. В одной из таких записок, на которой стояла помета царя: «Это умная записка», говорилось: «...Ясно, что если и возможно ожидать прекращения аграр­ных беспорядков в сельских местностях от дополнитель­ного наделения крестьян, то лишь после раздела всех част­новладельческих земель между крестьянством, т. е. после исчезновения самого объекта, на который направлены эти беспорядки» [482]. Во всеподданнейшем докладе Витте основ­ное возражение министров — противников кутлеровского законопроекта сформулировал следующим образом: «Ука­зывалось, что никакие частные мероприятия по передаче крестьянам частновладельческих земель не приведут к ус­покоению их, так как они всегда будут стремиться, обод­ренные к тому в своих вожделениях, к полному захвату всей земельной собственности» [483].

Опыт I и II Дум полностью подтвердил всю обоснован­ность опасений крепостников-помещиков. Кадеты, играя в этих Думах роль «центра», пытались повести за собой тру­довиков на базе своей аграрной программы. Выступле­ния и аграрные проекты трудовиков полностью развеяли кадетские надежды на возможность примирить кресть­ян с помещиками. «Крестьянская демократия,— писал В. И. Ленин,— не оправдала надежд. Она показала,— в I Государственной думе еще яснее, пожалуй, чем в 1905 году,— что она с 1861 года стала сознательной. При таком крестьянстве кутлеровско-кадетский проект стал бессмыс­лицей: крестьяне не только» не дали бы себя надуть по-ста­рому, но использовали бы даже кадетские местные земель­ные комиссии для организации нового натиска... Граждан­ская война переросла либерально-чиновническое прожек­терство. Классовая борьба бросила прочь мечтания о „со­циальном мире^и и поставила вопрос ребром, „либо по-сто­лыпински, либо по-трудовицки“» [484].

Такова была судьба первого маневра.

Второй маневр нашел выражение в избирательном за­коне 11 декабря 1905 г. Главнейший недостаток закона И декабря, писал позднее Витте, это «его, если так можно выразиться, крестьяский характер. Тогда было признано,

Ято Держава может положиться только на крестьянство, которое по традиции верно самодержавию.

Царь и народ!..

Поэтому такие архиконсерваторы, как Победоносцев, Лобко и прочие, все настаивали на преимуществах в вы­борном законе крестьянству» ^и. О том же писал товарищ министра при Столыпине, автор обоих избирательных за­конов С. Е. Крыжановский [485][486].

Докладчик особой комиссии Государственного совета по указу 9 ноября П. Ф. Красовский говорил: «долгое время считалось, что община есть оплот охранительных начал... Такая идеализация общинных порядков... господствовала в наших правительственных сферах и Ъ обществе до само­го последнего времени. Под влиянием этого розового воз­зрения на общинный строй были составлены декабрьские правила о выборах в Государственную Думу» [487].

В. И. Ленин не раз подчеркивал, что до конца 1905 г. и власть и помещики рассчитывали на консервативность крестьян. На Петергофском совещании 19—26 июля 1905 г., подготовившем булыгинскую Думу, писал он, «столпы будущего Совета объединенного дворянства, А. А. Бобринский, Нарышкин и т. д., были за то, чтобы в Думе дать преобладание крестьянами [488].

Разочарование было весьма жестоким. «Составу первых двух Дум, наполовину почти набранному из крестьян,— указывал тот же Красовский,— суждено было разрушить эти иллюзии. Оказалось, что вместо степенных мужиков, которых думали получить в Думу в качестве представите­лей крестьянства, явилась буйная толпа, слепо идущая за любым руководителем, который разжигает ее аппетиты. Тех консервативных начал, охранителем которых счита­лось наше крестьянство, в нем не оказалось. А наряду с этим по всей России запылали герценштейновские иллю­минации, воскресли картины из времен Стеньки Разина и Пугачева» [489].

Оценивая значение ставки царизма на крестьянство, В. И. Ленин писал: «„Кадетский⁴⁴ проект принудительного отчуждения был проектом министра Кутлера в кабинете Витте, мечтавшего о самодержавии, опирающемся на кре­стьян! Когда крестьянская демократия шла в гору, ее, эту демократию, пытались подкупить, развратить, обмануть проектом „мирного⁴⁴, „принудительного отчуждения⁴⁴, „вто­рого освобождения⁴⁴, проектом чиновнического „принужде­ния крестьян помещиками⁴⁴... Кадетский аграрный проект есть проект министра при Витте „сыграть⁴⁴ в крестьянский цезаризм» ¹⁶.

На смену несбывшейся мечте пришел реальный расчет. Результатом его был переход от политики «крестьянского цезаризма» к политике аграрного бонапартизма, от Думы с кадетским «центром»— к Думе с «центром» октябрист­ским. Царизм и крепостники-помещики трезво оценили обстановку. Они решили искать в деревне не иллюзорных, а действительных союзников. Все крестьянство как союз­ник, о чем свидетельствовали уроки революции,— фикция, часть крестьянства, кулачество,— надежная опора. Кресть­янский цезаризм оказался заманчивой утопией, аграрный бонапартизм — политика раскола деревни с целью отвле­чения ее от помещичьих земель и создания массового слоя кулачества — имела реальные шансы на успех.

«Почему,— писал В. И. Ленин,— столыпинская аграр­ная политика может пользоваться „относительным успе­хом⁴⁴? Потому что в крестьянстве нашем уже давно созда­ны капиталистическим развитием враждебные классы кре­стьянской буржуазии и крестьянского пролетариата» ¹⁷. Аграрный бонапартизм, писал он в другом месте в ноябре 1908 г., «не мог бы даже родиться, а не то что продержать­ся вот уже два года, если бы сама община в России не раз­вивалась капиталистически, если бы внутри общины не складывалось постоянно элементов, с которыми самодер­жавие могло начать заигрывать, которым оно могло ска­зать: „обогащайтесь!⁴⁴, „грабь общину, но поддержи

меня!⁴⁴» ¹⁸.

Новая аграрная политика воплотилась в целом ряде ме­роприятий и законодательных актов: политика Крестьян-

в. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 22, стр. 56.

Там же, т. 17, стр. 29. is Там же, стр. 274.

ского банка, переселенческая политика и др. Но централь­ное место среди них занимал указ 9 ноября 1906 г., издан­ный в порядке 87-й статьи Основных законов и начавший претворяться в жизнь с 1 января 1907 г. Указ давал право каждому домохозяину-общиннику требовать укрепления своего надела в личную собственность. Разрешение на вы­дел давал сход простым большинством голосов. Если в те­чение месяца такой приговор не выносился, выдел поста­новлялся земским начальником. Каждый выделившийся домохозяин имел право требовать обмена своей земли на цельный участок в виде хутора или «отруба». Выдел осу­ществляли специальные землеустроительные комиссии под руководством Министерства внутренних дел.

Указ 9 ноября 1906 г. и Дума. Указ 9 ноября попал на по­вестку дня Думы 23 октября 1908 г., т. е. почти через два года после того, как он начал действовать. Обсуждение его длилось в общей сложности шесть с половиной месяцев. Но прошел еще год с лишним, когда он, наконец, принял форму окончательного закона — так называемого закона 14 июня 1910 г. В прениях выступило круглым счетом 500 ораторов. Уже этот факт свидетельствует об огромном интересе к столыпинскому указу, характеризует значение нового правительственного курса в аграрном вопросе.

В. И. Ленин посвятил обсуждению указа специальную статью — «Аграрные прения в III Думе». Анализируя эти прения, он выделил четыре классовые группы. «Четыре группы ораторов,— указывал В. И. Ленин,— выделяются сами собой: правые, кадеты, крестьяне и социал-демокра­ты. Различия между „правыми⁴⁴ в тесном смысле и октяб­ристами совершенно сглаживаются. Крестьяне выступают безусловно, как одно политическое направление в аграрном вопросе, причем различие правых крестьян и трудовиков является лишь различием оттенков внутри единого направ­ления» [490].

Докладчик земельной комиссии октябрист С. И. Шид- ловский был вынужден признать, что идея конфискации и национализации земли остается и теперь заветным же­ланием подавляющего большинства крестьянства. Пытаясь развенчать ее, Шидловский доказывал, что только личная собственность на землю выведет крестьянина из нужды, превратит его в свободную личность, без которой невоз­

можно создать «правовое» государство. «Если кто действи­тельно желает обращения нашего государства в право­вое,— говорил докладчик,— тот не может высказываться против личной собственности на землю» [491]* Причину мало­земелья Шидловский объяснял обычными для помещиков доводами, которые ничего общего не имели с истиной: ог­раниченностью территории и экстенсивным, рассчитанным на большую площадь, крестьянским хозяйством. Послед­нее же он опять сводил к отсутствию личной собственности крестьян на землю.

Но подлинный мотив его приверженности к личной соб­ственности был иным. Отсутствие таковой, признал Шид­ловский, порождает у крестьян «веру в пространство», т. е. желание отнять у помещиков землю. Эта вера «в нашем народе еще очень сильна..., крестьянство в пространство верит как в единственного целителя всех недугов..., поэто­му уничтожение этой веры в спасительное пространство должно быть приветствовано» [492]. «Среди крестьян популяр­на мысль об экспроприации частновладельческих земель без выкупа. Помимо других соображений,— пугал Шидлов­ский крестьян,— захват чужого имущества неминуемо от­толкнет от крестьянского хозяйства всякого рода капиталы и уничтожит в корне все виды кредита — а это для них гибель». Не надо захватывать помещичью землю, убеждал крестьян Шидловский, «вступать из-за ее захвата в крово­пролитную войну было бы верхом безрассудности» [493].

От имени и по поручению правых их «общее принци­пиальное отношение к общине и к праву выхода из нее на основании закона 9 ноября 1906 г.» высказал епископ Митрофан. Прежде всего он пожалел о том, что община утратила свое прежнее, привлекательное для черносотен­цев значение. Когда-то община была удобна для людей, «являющихся в качестве учителей и руководителей наро­да», т. е. для попов, тем, что давала «им возможность в более широком масштабе развить свое просветительное влияние на народ, так как при ней можно влиять сразу на целые массы». Теперь это «моральное преимущество об­щины» исчезло, а раз так, то да здравствует «индивидуаль­ность личности», создаваемая на базе личной крестьянской собственности на землю. Ибо, объяснял Митрофан, кресть­янин, полюбив свое, «научится ценить и чужое». «Сводя к единству все сказанное,— заключал черносотенный епис­коп,— фракция правых приходит к тому выводу, что закон 9 ноября в высшей степени благодетелен для русского на­рода, и потому нужно желать всяческого его примене­ния» ²³.

Граф В. А. Бобринский требовал разрушить общину на том основании, что она полезна революционерам, ибо «слу­жит... необходимым элементом для обострения классовой борьбы». Оправдывая издание указа по 87-й статье, он го­ворил, что закон был нужен срочно: «Крестьянство замета­лось, оно потеряло голову..., народ пошел за врагами отече­ства, и было одно время опасение, что... Россия гибнет. Не­обходимо было найти выход и найти его спешно и немед­ленно, и при этом найти верный выход». Правительство «нашло верный путь, а потому мы заявляем, что не было закона более важного, более спешного, чем указ 9 нояб­ря» ²⁴;

Устами Маркова 2-го правые открыто заявили, что для сохранения помещичьего землевладения они не остановят­ся ни перед какими насилиями над крестьянской массой. «Я нисколько не опасаюсь того,— говорил курский „зубр⁴⁴,— что часть крестьян при этом неизбежно обеззе­мелеет...» «И скатертью им дорога, пусть уходят, а те, кто из них сильнее, те пусть остаются. Говорят о кулаках. Что такое кулак? Это хороший деревенский хозяин, который действительно каждую копейку бережет и умеет извлекать из своего состояния больше, чем это делают растопыри, люди, которые растопыривают руки и землю теряют». Го­ворят, безземельным нечего будет делать. «Как нечего де­лать? Пусть едут в пустыни... Кто бедствует и не желает трудиться, тем место не на свободе, а в тюрьме, или они должны быть вовсе исторгнуты из государства, это — про­пойцы или лодыри...» ²⁵.

Октябристы, как мы видели, защищали указ 9 ноября столь же рьяно и убежденно, как и правые. Отметив, что кадет Шингарев в своей речи тщательно избегал всякого упоминания об аграрной программе своей партии, граф А. А. Уваров с ехидством спрашивал: почему это так?

Ст. от., с. И, ч. 1, стб. 199—204.

Там же, стб. 494, 506.

Там же, стб. 931—933.

··

И отвечал: «Облетели цветы иллюзий кадетских» [494]. Каде­ты сами убедились в том, что их «принудительное отчуж­дение» не достигло цели.

Прогрессисты, в целом стоявшие ближе к кадетам, чем к октябристам, в аграрном вопросе полностью разошлись с ними и примкнули к правым и октябристам. Редактор прогреосистского «Слова» М. М. Федоров в статье, озаглав­ленной «Ложная позиция», писал, что аграрная речь Ми­люкова в Думе — ошибка и что кадетам надо стоять за указ [495]. Речь Н. Н. Львова, главного оратора прогрессистов по указу, была охарактеризована В. И. Лениным как обра­зец дикой ненависти и страха перед революцией [496].

Оценивая речи правых, В. И. Ленин особенно подчерки­вал защиту ими «частной собственности крестьян на зем­лю», защиту, красной нитью проходящую «через все их речи вплоть до обер-попа Митрофанушки... Спрашивается, почему класс помещиков и класс капиталистов так энер­гично защищает и во II ив III Думе частную собствен­ность крестьян на землю? Только потому, что таково „последнее правительственное распоряжение⁴⁴? Конечно, нет! Это распоряжение подсказано и внушено Советом объ­единенного дворянства. Помещики и капиталисты превос­ходно знают того врага, с которым приходится им бороться, превосходно чувствуют, что революция связала победу по­мещичьих интересов с победой частной собственности на землю вообще, победу крестьянских интересов с уничтоже­нием частной собственности на землю вообще, и поме­щичьей и крестьянской. Сочетание частной собственности на надельные земли с общественной собственностью на экспроприированные помещичьи земли есть плохая вы­думка кадетов и меньшевиков. На деле борьба идет из-за того, помещики ли будут строить новую Россию (это не­возможно иначе, как на основе частной собственности на все роды земель), или крестьянские массы (это невоз­можно в полукрепостнической стране без разрушения частной собственности и на помещичьи и на надельные земли» [497].

Кадеты были противниками указа 9 ноября. Но их борь­ба против него носила не принципиальный, а тактический характер. Они принимали существо указа, но отвергали методы его осуществления. Причиной этого являлась ре­волюционная позиция крестьянства в аграрном вопросе, которую оно целиком сохранило и в третьеиюньский пери­од. Уже на первой сессии думские правые крестьяне внес­ли аграрный законопроект, революционно-демократическое содержание которого не вызывало сомнений. В связи с этим «Речь» опубликовала передовую, в которой суть дела была схвачена в очень точной фразе: «Гони природу в дверь, она влетит в окно». Сделав на основании этого вы­вода другой правильный вывод, что указ 9 ноября не изле­чит крестьянство от трудовицкого духа, передовая предла­гала: «Только серьезная практическая постановка этого рода реформы (именно: аграрной реформы „на самом ши­роком демократическом базисе⁴⁴) может излечить населе­ние от утопических попыток».

Приведя эти слова, В. И. Ленин следующим образом расшифровал их: «Читай: ваше превосходительство, г. Сто­лыпин, даже со всеми своими виселицами и третьеиюнь- скими законами вы не „излечили⁴⁴ население от „утопиче­ского трудовицкого духа⁴⁴. Дозвольте нам еще разок попро­бовать: мы пообещаем народу самую широкую демократи­ческую реформу, а на деле „излечим⁴⁴ его посредством по­мещичьего выкупа и помещичьего преобладания в местных земельных учреждениях!» [498].

Речи ряда кадетских ораторов служат замечательной иллюстрацией к этим словам В. И. Ленина.

Еще на первой сессии, выступая по смете Министерст­ва землеустройства и земледелия, Милюков, объясняя суть тактики кадетов в аграрном вопросе в период I Думы, го­ворил: «Я не думал, что наши государственные люди за­будут, что законодательный почин Государственной Думы есть лишь первый шаг, первый приступ. Я не думал, что они не обратят внимания на то, что даже в нашем собст­венном проекте ближайшая стадия решения должна была состоять в серьезном обсуждении на местах этого вопроса. И только после такого, более или менее продолжительного, обсуждения вопрос вернется вновь в Государственную Ду­му. Я не думал, что забудут и то, что в Российском госу­дарстве существует не одна, а две палаты, а над палатами — воля монарха. И что, если захотят затормозить этот за- кон..., то для этого есть законодательный же способ, а не способ нарушения конституции. На всех этих основаниях я полагал, повторяю, что разрешение аграрного вопроса мирным путем не встретит затруднений и что единствен­ным препятствием нам будет — убедить крестьян, что наше решение для них приемлемо... Конфликт, которого мы боя­лись, был конфликт с крестьянами, которые сочли бы наше решение недостаточно защищающим крестьянские интере­сы». «Нам,— продолжал Милюков,— говорили: расширьте ваш проект аграрной реформы — за вас будут крестьяне... Мы этим путем... не пошли, мы предложили свой проект, а проект, подобный которому недавно был внесен в Думу (законопроект правых крестьян.—Л. А.), мы не приняли, мы его отвергли даже без передачи в предварительную ко­миссию. На этом, может быть, мы потеряли свое дело в Думе, но мы шли и идем этим путем и считаем его единст- венно правильным» [499].

Это было ценное признание. С точно таким же призна­нием выступил во время обсуждения указа кадет А. Е. Бе­резовский. Процитировав соответствующие выдержки из его речи, В. И. Ленин констатировал: «Г-н Березовский признал в октябре 1908 г. все, что говорили большевики летом 1906 года о земельном проекте к.^д.! В I Думе каде­ты публично выдвигали вперед демократическую внеш­ность своей реформы, доказывая ее помещичий характер на тайных совещаниях с Треповым и его прихвостнями. В III Думе к.-д. публично выдвигают вперед помещичий характер своей реформы, доказывая демократизм ее на тайных от полиции беседах с теми немногими чудаками, которые способны еще слушать бабушкины сказки. Двули­кий Янус по ветру поворачивает свои „лики“ то в одну, то в другую сторону. „Демократы⁴⁴ падают до того низко, что перед черносотенными зубрами стараются доказать без­обидность своих действий и программ во время револю­ции!» [500].

Первый кадетский оратор по указу, Шингарев, начал свою речь также с характерного признания: «Этот кошмар­ный аграрный вопрос в России обладает странным свойс-р- вом феникса, вновь возрождающегося из, казалось бы, по­тухшего пепла». «Достигнет ли указ 9 ноября,— ставил он основной вопрос,— ...ценою недоразумений и смут в дерев-

не, ценою трудности его проведения, грозности вопроса соз­дания безземельных, достигнет ли он тех благ, которые он поставил своей целью?». Ответ давался отрицательный: нет, «вы никогда не достигнете именно этой цели,— успо­коения, потому что успокоение может получаться только устранением социальных противоречий...». Надо сохранить рациональное зерно указа: «Я не могу сказать, что надо оставить пустое место на нем, его отклонить». Кадеты за выдел, за личную собственность, но «мы хотим, чтобы этот выдел был обставлен разумными мерами, закономерно, чтобы этот институт проводился не так, как горячие бли­ны, а долгой, трудной, обдуманной законодательной рабо­той» [501],

Еще при обсуждении указа в земельной комиссии Думы Березовский предостерегал правых и октябристов: указ приведет «к образованию сельского пролетариата, который волей-неволей нами этой свободой толкается на грабежи и присвоение чужой собственности, которая нас всех так измучила, и предел которой мы желали бы положить... В будущем нашем постановлении этот обезземеленный на­род в сущности наталкивается на то, чтобы обратиться на те же землевладельческие земли и осуществлять свое пра­во на них явочным порядком» [502],

Его мысль другой кадетский оратор продолжал следую­щим образом: «Куда они пойдут? В город? Но город уже переполнен в избытке таким элементом, они пойдут на за­вод, пойдут на шахты, где прежде имели работу, теперь же нет, и они возвратятся назад и вместо заработка принесут домой только революционные листки и брошюры». Отвечая одному из правых, доказывавших, что указом «образуется класс собственников, который будет противодействовать революции», тот же Березовский говорил: «Ведь мы правой рукой делаем одно, а левой возбуждаем революцию,,,, по­тому что, если правительство, паче чаяния, не удовлетво­рит этих безземельных людей своими землеустроительны­ми мерами, то что же получится? Получатся миллионы обезземеленных людей, которых мы сами бросаем в рево­люцию» [503],

Конкретно кадеты предлагали следующие основные по­правки к указу: 1) срок для выдела, т, е, удовлетворения

подавшего заявление о выходе из общины, установить трехлетний; если в течение этого срока община не испол­нит выдела, заявитель получает право предъявить к ней по суду денежный иск; 2) сохранить наряду с личной соб­ственностью и семейную; 3) разрешить последний передел для общин, не переделявшихся 24 года и более; 4) предо­ставить общине право вместо выдачи земли выплачивать в течение трех лет равноценную денежную компенсацию идр.

Раскрывая смысл речей кадетских ораторов, В. И. Ленин писал:

«Красной нитью через все кадетские речи проходит спор против закона 9 ноября с точки зрения „осторожно­сти^ Нас, большевиков, обвиняли в том, что мы черним кадетов, называя их либеральными помещиками. Они хуже на самом деле. Они — либеральные чиновники. Нель­зя себе представить большего развращения демократиче­ского сознания масс, как это выступление в Гос. думе партии так называемых „демократов" с речами, притуп­ляющими борьбу, с проповедью чиновнической „осторож­ности", с подлым расхваливанием того ограбления и зака­баления крестьян крепостниками, которое зовется „великой реформой" 1861-го года!

Нападать на Столыпина за „неосторожность" его аграр­ной политики значит проституироваться, предлагаться на должность таких выполнителей этой самой политики, ко­торые сумели бы „осторожно" выполнить то же самое дело, т. е. провести ту же помещичью сущность под ложным флагом „конституционного демократизма", провести не путем одного насилия, а также и путем обмана крестьян» ³⁶.

Таким образом, кадеты стояли на той же помещичьей позиций решения аграрного вопроса, что и правые с ок­тябристами. Они расходились с ними только в методах его решения. «Столыпин и кадеты, самодержавие и буржуазия, Николай второй и Петр Струве,— писал В. И. Ленин,— сходятся в том, что надо капиталистически „очистить" обветшалый аграрный строй России посредством сохранения помещичьей земельной собственности. Они расходятся лишь в том, как лучше сохранять ее и насколь- ко сохранить» ³⁷.

^зв В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 17, стр. 312—313.

Там же, стр. 30.

Кадетская позиция по отношению к указу 9 ноября представляет собой поучительный пример того, как рево­люционность крестьянства заставила наиболее либе­ральную буржуазную партию занять наименее либе­ральную позицию в аграрном вопросе по сравнению с правыми и октябристами. Кадеты боялись, что столыпин­ский аграрный курс кончится крахом и тогда уже в рас­поряжении контрреволюции не будет никаких средств предотвращения крестьянской революции. Но та же рево­люционность крестьянства, его трудовицкий дух вынудили правых и октябристов отвергнуть межеумочную позицию кадетов и поставить вопрос по-столыпински. В этом и за­ключался заколдованный круг всей российской контрре­волюции. Оба пути грозили крахом, но у столыпинского пути было хотя бы то преимущество, что он еще не был испрсбован и имел шансы на успех, в то время как кадет­ский путь уже полностью обанкротился.

Подавляющее большинство крестьянских депутатов за­няло по указу 9 ноября по существу революционно-демо­кратическую позицию. Не только трудовики, но и правые и октябристские крестьяне заявили себя противниками по­мещичьего землевладения, выступили против их общего врага — крепостников-помещиков.

Одним из наглядных доказательств этого является аг­рарный проект правых крестьян (проект 42-х), о котором напоминала «Речь». В. И. Ленин писал о нем: «Будучи очень скромным по внешности, этот проект левее кадет­ского проекта, как признают и сами к.-д. Требуя обсужде­ния реформы, наделяющей крестьян землей, местными комиссиями, выбранными всеобщей подачей голосов, этот проект на деле есть революционный проект, ибо обсужде­ние земельной реформы на местах действительно демокра­тическими выборными учреждениями абсолютно несовме­стимо с сохранением в современной России власти царя и землевладения помещиков. И то обстоятельство, что в черносотенной Думе, выбранной на основе избирательного закона, специально подделанного в пользу помещиков по указаниям объединенного дворянства, при господстве са­мой отчаянной реакции и бесшабашного белого террора,— что в такой Думе 42 крестьянина подписали подобный проект, это лучше всяких рассуждений доказывает рево­люционность крестьянской массы в современной России. Пусть оппортунисты доказывают необходимость союза с

кадетами, необходимость сближения пролетариата с бур­жуазией в буржуазной революции,— сознательные рабочие только подкрепят, знакомясь с прениями в III Думе, свое убеждение в том, что невозможна буржуазная победонос­ная революция в России без общего натиска рабочих и крестьянских масс, вопреки шатаниям и изменам бур­жуазии» [504].

Основное содержание законопроекта сводилось к сле­дующему. Если в данной местности обнаружится нехватка земли для безземельных и малоземельных, то в государст­венный земельный фонд передаются, помимо других, и земли частновладельческие, по справедливой оценке для передачи им на льготных условиях, причем «продажа земли частным лицам воспрещается». «Долги, лежащие на землях, передаваемых в государственный земельный фонд, переводятся на государственное казначейство». А «для воз­мещения части предстоящих государству расходов при проведении земельной реформы необходимо ввести прогрес­сивный налог с земли». Наконец, проект предусматривал, как отмечал В. И. Ленин, создание «местных земельных учреждений», выбираемых «всем населением данной мест­ности», которые и определяют, какие земли подлежат пе­редаче в государственный фонд [505].

Правительство отлично поняло смысл проекта 42-х. Министр финансов В. Н. Коковцов сообщил Столыпину, что ипотечные долги частного землевладения составляют сумму свыше 2 млрд. руб.[506] Главноуправляющий ведомст­вом землеустройства и земледелия князь Б. А. Васильчи- ков заявил в своем ответе на запрос Столыпина, что воз­буждение вопроса, поднятого законопроектом, «приносит неисчислимый вред делу землеустройства», «возбуждает в населении несбыточные надежды», «отвлекает внимание крестьянства от тех способов, коими оно действительно может упрочить свое благосостояние». «Крестьяне, уже го­товые прийти к новым формам землепользования, вновь колеблются в своем намерении и, отказываясь приобретать отрубные участки и разверстывать чересполосность своих надельных земель, снова сосредоточатся на напряженном ожидании будущей прирезки земель». Надежде, что Дума даст землю, «ныне должен быть положен конец, и Государ­

ственная Дума, отвергнув рассматриваемый законопроект по принципиальным- основаниям, без передачи его даже в комиссию, сделает для успокоения страны и направления сельского населения на путь культурной работы более, чем, может быть, годы напряженных стараний правитель­ства» ⁴¹.

Не только ненависть к крестьянскому проекту руково­дила Васильчиковым. Основываясь на данных Централь- цого статистического комитета, он указывал, что «огром­ное большинство более крупных собственников», в случае введения прогрессивного налога, «будет вынуждено про­давать казне свои имения». А если оценка их «будет пре­доставлена местным землеустроительным учреждениям, избранным всем населением данной местности..., то крайне вероятно, что практика этих землеустроительных учрежде­ний еще значительно расширит те границы, в коих прину­дительное отчуждение предположено проектом» ⁴².

Столыпин, конечно, «вполне согласился» с соображе­ниями Коковцова и Васильчикова⁴³.

Большинство правых и других крестьян не трудовиков высказалось в духе законопроекта 42-х.

Крестьянин М. С. Андрейчук начал свое выступление следующим образом: «Обсуждая закон, созданный указом 9 ноября, я его приветствую». «Но,— продолжал он,— я хочу обратить внимание на кое-что другое. Наш уважае­мый докладчик в своем докладе подчеркнул, что если при­нять этот самый закон 9 ноября, то этим разрешится аграр­ный вопрос; по-моему, совсем не так. В аграрном вопросе должны быть разрешены еще многие другие стороны, так как не суть важно, что острота явилась в аграрном вопросе от 9 ноября, а суть важно и остро это безземелье и малозе­мелье крестьян». Если человек голоден, он все равно будет кричать, что хочет есть. Поэтому необходимо «частичное отчуждение» ⁴⁴. Так же выступил и Я. С. Никитюк. «Этот закон,— говорил он,— я приветствую, но я еще больше его приветствовал бы, если бы у нас была правда, если бы вместе с этим законом наделялись землей безземельные и малоземельные... Пусть нам отдадут... ту землю, которою мы пользовались еще в 40-х годах. Нас обманули в 1861 г. [507][508][509][510] при наделении землею (рукоплескания слева)... Говорят: у вас есть земельные банки; пусть они вам помогают. Да, верно, есть. Кому же они помогают? Помогают только тем людям, которые более состоятельны и которые уже имеют землю», а бедному даже ссуды не выдадут[511].

Лейтмотивом всех выступлений крестьян был этот двусторонний тезис: указ надо принять, но земельного во­проса он не решает.

«Указ 9 ноября,— говорил Ф. Т. Шевцов,— конечно, нужно принять... Но, гг., указом 9 ноября, опять я говорю, мы не ублаготворим народ. Народ, я повторяю, ожидал вовсе не указа 9 ноября, он его и не ожидает; он ожидает не разделения наших земель, которые у нас есть, он ожи­дает каких-либо источников наделения крестьян землею... Поэтому я говорю, что про этот указ 9 ноября я упоминаю с болью в сердце; он нужен и вовсе не нужен, он так, на воздухе... он идет сам по себе...» Мы здесь должны «уста­новить такой закон, который все-таки наделил бы беззе­мельных и малоземельных крестьян землей». «Без этого, гг., никогда вы не дойдете до мирного и спокойного, так сказать, состояния (рукоплескания слева и голос: слу­шайте, господа правые)»[512].

Крестьянин С. И. Сидоренко заявил: «Закон 9 ноября хорош, потому что як будет право собственности, так мож­но и одобрение получить, но что касается малоземелья и безземелья, то пока не будут удовлетворены безземельные, до тех пор не будет у нас, по России, спокойствия» [513].

Пора перестать говорить об указе и принять его, так начал свою речь В. Г. Амосенок. «Каждому из вас извест­но, кому полезен закон 9 ноября. Закон 9 ноября полезен крестьянам, имеющим достаточное количество земли... Вот поэтому я не могу не выразить правительству свою бла­годарность от имени таких крестьян Витебской губ. и от себя лично за инициативу и проведение в жизнь закона 9 ноября». Но безземельным он совершенно бесполезен, а малоземельным также не поможет[514].

Приведем еще одно выступление. «Закон 9 ноября вполне ясен и понятен,— говорил Г. Ф. Федоров.— С од­ной стороны, нельзя не признать закона 9 ноября, но с

другой — нельзя голосовать за этот закон потому, что в нем ничего не сказано о тех безземельных и малоземельных, которые, в случае принятия указа 9 ноября, останутся со­вершенно без земли и будут выброшены на произвол судьбы» ⁴⁹.

Сравнивая речи кадетов и крестьян, В. И. Ленин писал.

«Сопоставьте с этим речи крестьян. Вот вам типичный правый крестьянин Сторчак. Он начинает свою речь вос­произведением полностью слов Николая II о „священных правах собственности⁴⁴, недопустимости их „нарушения⁴⁴ и т. д. Он продолжает: „дай бог государю здоровья. Он хо­рошо сказал для всего народа...⁴⁴. Он кончает: „А если ска­зал государь, чтобы была правда и порядок, то, конечно, если я сижу на 3 десятинах земли, а рядом 30 000 десятин, то это не есть порядок и правда⁴⁴!! Сравните этого монар­хиста с монархистом Березовским. Первый — темный му­жик. Второй — образованный, почти европеец. Первый наивен до святости и политически неразвит до невероятия. Связь монархии с „порядком⁴⁴, т. е. беспорядком и неправ­дой, охраняющими владельцев 30000 десятин, для него неясна. Второй — знаток политики, знающий все ходы и выходы к Витте, Трепову, Столыпину и К°, изучавший тонкости европейских конституций. Первый — один из миллионов, которые маются всю жизнь на 3 десятинах и которых экономическая действительность толкает на мас­совую революционную борьбу против 30 000-чников. Вто­рой — один из десятков — самое большее: из сотни тысяч помещиков, желающий „по-мирному⁴⁴ сохранить свое „культурное хозяйство⁴⁴, помазав по губам мужичка. Не­ужели не ясно, что первый может сделать буржуазную ре­волюцию в России, уничтожить помещичье землевладение, создать крестьянскую республику (как бы ни страшило его теперь это слово) ? Неужели не ясно, что второй не мо­жет не тормозить борьбы масс, без которой невозможна победа революции?

Пусть пораздумают об этом люди, которые до сих пор никак не могут понять, что это значит: „революционно- демократическая диктатура пролетариата и крестьян­ства⁴⁴!» ⁵⁰.

Выступления крестьян-трудовиков по указу 9 ноября носили открыто выраженный революционный характер.

Ст. от., с. II, ч. 1, стб. 1265.

В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 17, стр. 315.

те

«...Мои избиратели,— заявил А. Е. Кропотов,— мне го­ворили о том, что закон 9 ноября — это помещичий закон, который делает из крестьян деревенских кулаков и поме­щиков, а из бедняков — батраков, вечно голодных работни­ков». Защищая общину, он говорил: имеются миллионы бедняков, «но обезземелила их не община, а обезземелили их тяжелые прямые и косвенные налоги...» Однообщинни- ки, предупреждал Кропотов, никогда не простят вышедшим из общины и захватившим их земли, хотя бы и на основа­нии писаного закона [515].

«Ни в каком случае,— закончил свою речь Г. Е. Рож­ков,— никто не должен дать свой голос за такой закон, к которому нужно подгонять жизнь штыками и нагай­ками» [516].

«Цель издания этого закона,— говорил И. С. Томи- лов,— вам известна. Он издан для того, чтобы погасить революционное движение, посеять раздор и вражду среди крестьян, поссорить их между собой и тем отвлечь стрем­ление отобрать у помещиков землю» [517].

Все неимущие крестьяне, заявил К. М. Петров, должны быть «наделены землей из удельных, кабинетских, мона­стырских, посессионных, частновладельческих и прочих земель. Все земли должны перейти в уравнительное поль­зование всего народа». «Указ 9 ноября, как сильно дейст­вующий болезнетворный микроб, может обнаружить не­сколько иные свои свойства, чем это представляют себе заправилы... При первой возможности мы будем стараться, насколько хватит наших сил, защищать трудовое населе­ние против эксплуататоров — гг. помещиков-дворян и про- мышленников-капиталистов» [518].

Сопоставляя речи правых крестьян с речами трудови­ков, В. И. Ленин писал: если правые крестьяне «выражают революционность крестьянской массы бессознательно, сти­хийно, сами боясь не только договорить до конца, но даже и додумать до конца то, что из их слов и предложений сле­дует, то трудовики в III Думе выражают дух массовой борьбы крестьян и прямо и открыто. Самые ценные при этом речи крестьян-трудовиков, которые излагают свои взгляды непосредственно, передавая с поразительной точ­ностью и живостью настроения и стремления масс, пу­таясь в программах (некоторые заявляют о сочувствии проекту 42-х крестьян, 'другие — кадетам), но тем сильнее выражая то, что лежит глубже всяческих программ» [519].

Общий вывод, который сделал В. И. Ленин, проанали­зировав речи крестьян-трудовиков, был весьма важен.

«Все трудовики-крестьяне во всех трех Думах,— по­дытоживал он,— высказались за национализацию всей земли, выражая это требование то прямым повторением программы трудовиков, то своеобразной переделкой „един­ственного налога", то бесчисленными заявлениями: „земля тому, кто ее обрабатывает", „мы согласны отдать наделы"

ИТ. д,

Жизнь насмеялась над „муниципализацией", над кри­ками о „Вандее"» [520].

Расхождения трудовиков с правыми крестьянами сво­дились, как мы видели, к двум пунктам: первые защищали общину и отвергали указ 9 ноября, вторые, наоборот, вы­ступали против общины и за указ.

Первое расхождение было явно несущественным. Оно лишний раз подтверждало ленинскую мысль о том, что тео­рии народничества, в которые трудовики облекали свою аграрную программу («уравнительность», «трудовое нача­ло» и т. п.), не имели ничего общего с действительным со­держанием крестьянских требований. То, что правые крестьяне выступали против общины, доказывало, что им не было никакого дела до народнического «социализма», что они жаждали стать свободными фермерами на осво­божденной от всяческих феодальных, в том числе и общин­ных, пут земле. Трудовик, защищая общйну, выступал как представитель определенной доктрины; чуждый же вся­ким теориям правый крестьянин стихийно (и в данном слу­чае более правильно) выражал истинный характер стрем­лений миллионов крестьян.

Второе расхождение по указу 9 ноября кажется более глубоким. Но на самом деле это было не так. Правые крестьяне, как видно из их выступлений, не связывали принятие указа с решением аграрного вопроса в смысле наделения безземельных и малоземельных крестьян зем­лей. Указ, считали они, должен быть принят сам по себе, а наделение землей должно быть осуществлено само по себе. Лучше всего эта идея была выражена в цитирован­ных выше словах крестьянина Шевцова, заявившего, что указ 9 ноября «нужен и вовсе не нужен». О таком «парал­лельном» взгляде на указ свидетельствует тот факт, что правые крестьяне потребовали обсуждения проекта 42-х в самый разгар прений по указу. Борьба, которая завяза­лась вокруг этого требования, лучше всего доказывает, что правые крестьяне твердо считали, что настоящие аграрные законопроекты еще впереди.

Бешенство и испуг правых и октябристов по поводу этого выступления крестьян еще усилились от сознания, что им не удалось ни в первой, ни во второй сессии отверг­нуть законопроект 42-х без передачи в комиссию, как того требовал Васильчиков и хотели они сами, а пришлось сообразовывать свое поведение с учетом настроений «своих» крестьян. Уже самый этот факт, как они отлично понимали, говорил о поражении политики обмана кресть­янских депутатов. Указ 9 ноября не гарантировал кресть­янского «успокоения», он не достигал главной цели: отвле­чения внимания крестьян от помещичьих земель.

Именно этот капитальный факт сводил на нет разницу в позиции правых крестьян и трудовиков. И те и другие в конечном итоге стояли за национализацию всей земли.

От социал-демократической фракции выступили два оратора. Оба они были меньшевиками. Тем не менее пози­ция социал-демократии, с точки зрения большевиков, была ими изложена правильно. «Оба... товарища,— указывал В. И. Ленин,— исполнили свое дело правильно». Постанов­ка вопроса у обоих «была революционно-социал-демокра­тическая» [521]. Более того, речь Т. О. Белоусова была осно­вана на цифрах и выводах В. И* Ленина, взятых из его написанных к тому времени, но еще не опубликованных работ «Аграрная программа социал-демократии в первой русской революции 1905—1907 годов» и «Аграрный во­прос в России к концу XIX века» [522]*

В формуле перехода фракции говорилось, что «указ 9 ноября представляет одно из звеньев дворянско-бюро­кратической системы решения вопросов, выдвинутых дви­жением последнего времени», т. е. революцией 1905—

1907 гг. В ней отмечалось, что правительство своей аграр­ной политикой преследует цель «усилить и укрепить класс зажиточной сельской буржуазии, надеясь найти в ней опору в борьбе с экономическими и политическими притязаниями масс, чтобы тем сохранить господствующее положение за землевладельческим классом и бюрокра­тией». Подчеркивалось, что «существенной целью указа 9 ноября является стремление разбить солидарность крестьян», имевшую место в период революции. Главный вывод гласил: улучшение положения десятков миллионов крестьян возможно «только при переходе земель средних и крупных землевладельцев, а также земель государствен­ных, удельных и монастырских в руки крестьян» [523].

Слово «муниципализация» не было произнесено ни разу, и это было отнюдь не случайно. На заседаниях фрак­ции, посвященных предстоящим (выступлениям по указу 9 ноября, меньшевики настойчиво требовали, чтобы один из ораторов обязательно развил тезис о муниципализации, и добились соответствующего решения[524]. Тем не менее этого сделано не было, и «виной» тому была позиция крестьянских депутатов. Выступать с «муниципализа­цией» при таких настроениях крестьянства, склоняв­шегося к национализации земли, означало поставить под удар остатки своего влияния в рабочем движении. Жизнь заставляла признать правоту аграрной программы больше­виков и прятать меньшевистскую программу подальше от представителей крестьянства.

Таким образом, главный итог прений по указу 9 нояб­ря состоял в том, что и в третьеиюньский период все крестьянство в аграрном вопросе продолжало оставаться на революционно-демократических позициях.

В связи с этим В. И. Ленин писал: «Неудержимое бешенство, с которым правые нападают на революцию, на конец 1905 года, на (восстания, на обе первые Думы, пока­зывает лучше всех длинных рассуждений, что хранители самодержавия видят перед собой живого врага, что борьбу с революцией они не считают конченной, что возрождение революции стоит перед ними ежеминутно, как самая реальная и непосредственная угроза. С мертвым врагом так не борются. Мертвого так не ненавидят» [525].

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС

Национализм. Национализм — важнейшая часть политики третьеиюньской монархии — был провозглашен уже в третьеиюньском манифесте, требовавшем, чтобы новая Дума была «русской по духу». В полном соответствии со взятым бонапартистским курсом национальная политика царизма проводилась в расчете на два большинства, и про­вал ее был обусловлен той же причиной, которая привела к краху политику бонапартизма в целом.

Революция 1905—1907 гг. поставила перед царизмом и буржуазией национальный вопрос как проблему предот­вращения распада империи, сохранения «единой и неде­лимой» России. Для обоих партнеров по контрреволюции это было вопросом жизни и смерти. Для царизма империя была оправданием его существования, основой политиче­ского всевластия и монополии военной силы. Русской бур­жуазии, слабой и хищнической, она давала возможность расти вширь и сохранять господствующее положение по отношению к буржуазии окраин.

Еще в ходе революции все черносотенно-монархиче­ские организации борьбу с национально-освободительным движением провозгласили в качестве одной из своих основ­ных задач. В 1906 г. возникла еженедельная газета «Ок­раины России», ставившая целью борьбу против «сепара­тизма» окраин на началах «единства, неразрывности и це-

6 А. Я. Аврех

лостности России...» Спустя два года газета выступила инициатором создания «Русского окраинного общества», с тем чтобы предупреждать «шатания власти» в нацио­нальном вопросе, чтобы «содействовать власти держаться ясного и определенного пути» [526].

По примеру петербургского «Окраинного общества» возникли аналогичные общества и в других городах, раз­множались черносотенно-националистические листки и газеты — «Друг» (Кишинев), «Сусанин» (Красноярск), «Русский богатырь» (Николаев), «Южный богатырь» (Одесса), «Одесская резина»[527]. Во главе всего реакцион­но-националистического фронта стояли, помимо Совета объединенного дворянства, партия националистов. Всерос­сийский национальный клуб, газета «Новое время».

В третьеиюньский период национализм выступил в са­мой свирепой зоологической форме. Теоретик национализ­ма Меньшиков категорически отрицал мысль о том, что «инородцы» такие же граждане империи, как и русские: «конечно, не такие и не должны быть такими» [528]. Програм­мный лозунг национализма был предельно краток и ясен: «Россия для русских». Основные пункты программы пар­тии националистов сводились к следующему: 1) господст­во православной церкви; 2) содействие .боевой мощи Рос­сии; 3) национальное и религиозное направление народного образования; 4) «борьба с еврейством».

Позиция октябристов в национальном вопросе почти не отличалась от позиции правых. Даже орган Струве, всячески защищавший октябристов, был вынужден при­знать, что при проведении в Думе националистических законопроектов октябристы были «по существу те же на­ционалисты» [529]. Одна из главных ошибок избирательного закона И декабря 1905 г., по мнению октябристского офи­циоза, состояла в том, что «колонии получили те же права, что и метрополия» [530]. Разница между правыми и октябри­стами заключалась лишь в той реальной роли, которую они играли при осуществлении националистического курса в Думе. Первые выступали в качестве младшего партнера, вторые были подлинными хозяевами положения.

Национальная политика кадетов характеризовалась в третьеиюньский период крутым поворотом в сторону от­крытого национализма и шовинизма.

В начале 1908 г. Струве опубликовал статью под назва­нием «Великая Россия», которая была явным прообразом его будущей статьи в «Вехах». Заголовок статьи, по при­знанию самого автора, представлял собой заимствование из известной фразы Столыпина, брошенной им в адрес со­циал-демократической фракции II Думы: «Вам нужны ве­ликие потрясения, нам же нужна Великая Россия», Статья требовала возврата к активной ближневосточной политике, опирающейся на франко-русский союз и англо­русское соглашение 1907 г.[531]

В связи с этим Струве разработал свою теорию «здоро­вого», «творческого» национализма, противопоставляемого им национализму официальному. Есть два национализма, писал он. «Один — национализм свободный, творческий и потому открытый и в подлинном и лучшем смысле завое­вательный. Другой — национализм скованный, пассивный и потому вынужденный бояться других и обособляться от них. Это национализм — закрытый или замкнутый и обо­ронительный» [532]. Классическим примером первого национа­лизма, которому надо подражать, Струве считал англий­ский национализм. Главный вред официального национа­лизма, основанного лишь на голом насилии, Струве усматривал в том, что он препятствует естественному про­цессу ассимиляции нерусских народов. Не поддающимися ассимиляции он считал только финнов и поляков, тем не менее делал вывод, что и Финляндия и Польша должны оставаться в составе Российской империи как ее нераз­рывные части.

Что же касается струвистской программы «творче­ского» национализма, то она была весьма куцей и пол­ностью совпадала с официальной политикой кадетской партии. Вся она сводилась к отказу от грубо насильст­венных методов русификации, применяемых правыми, и к предоставлению нерусским народам права пользовать­ся родным языком в школе, суде и земском самоуправле­нии. Расхождение между Струве и прогрессистами, с одной стороны, и кадетами — с другой касалось вопросов тактики.

Основной упрек, который делал Струве руководству ка­детской партии, состоял в том, что партия, из-за боязни общественного мнения, отмежевалась от “официального национализма и тем самым добровольно отдала правым мо­нополию на национализм. «Государственный национа­лизм» был принесен в Жертву оппозиционному либерализ­му. «Захват монополии патриотизма правыми группами,— писало „Слово",— это одна из весьма и весьма тягостных ошибок, допущенных прогрессивной частью нашего об­щества» [533].

Даже «Новое время» признало тон «патриотических» заявлений кадетов в связи с боснийским кризисом «в выс­шей степени симпатичным»[534]. А столыпинская «Россия» прямо обвиняла кадетов в том, что они объявили себя националистами, чтобы заняться «уловлением сердец» ок­тябристов [535]. Их «игра в националистов» была рассчитана «на откровенную сделку с настроениями данной минуты», указывала газета, имея в виду настроения правых и ок­тябристов.

Конечная цель политики национализма сводилась к тому, чтобы привести к полной покорности все националь­ные окраины и нерусские народы России, сломить у них всякую волю к борьбе за национальное равноправие. По­этому в равной мере преследовались и угнетались народы Кавказа и Средней Азии, Поволжья и Сибири, Прибалтики и Польши, Украины и Белоруссии. Однако в ходе выполне­ния этой задачи на первый план по ряду причин выдвину­лись три главных вопроса: финляндский, польский и ев­рейский. На них-то царизм и черносотенная Дума и сосре­доточили основное внимание.

Поход на Финляндию. Первой жертвой воинствующего на­ционализма была избрана Финляндия. Выбор этот был не случаен. Во-первых, царизм решил взять реванш за поне­сенное поражение, когда пришлось отменить все бобриков- ское законодательство и восстановить финляндскую кон­ституцию. Во-вторых, Финляндия во время революции слу­жила убежищем и базой для русских революционеров, так как действия русской полиции там были ограничены. На­конец, в-третьих, и это главное, государственная автономия

Финляндии с ее конституцией, всеобщим избирательным правом, экономическими успехами, достигнутыми в труд­ных природных и экономических условиях, была живым отрицанием Российской империи с ее методами жесто­кого подавления свободы народов, примером для других окраин.

В третьеиюньский период царизм решил раз и навсегда покончить с финляндской конституцией, не останавли­ваясь перед самыми крайними средствами вплоть до при­менения вооруженной силы и уничтожения финляндского сейма. В числе яростных ненавистников Финляндии был царь, требовавший от Столыпина самых решительных действий. В 1907 г. было создано так называемое Особое со­вещание по делам Финляндии. О значении, которое ему придавалось, можно судить уже по его составу: председа­телем был назначен Столыпин, членами — министры В. Н. Коковцов, П. А. Харитонов, И. Г. Щегловитов и др.

Но если во времена Н. И. Бобрикова царизм действовал, так сказать, в одиночку, то теперь ему на помощь пришла черная Дума, выдавая свою поддержку за голос страны. В 1908 г. октябристы, националисты и правые внесли в Думу запросы, адресованные председателю Совета минист­ров, в которых доказывалось, что Финляндия во время ре­волюции готовилась путем вооруженного восстания до­биться полного отделения от России и что политика сепа­ратизма и пренебрежения к России проводится ею и по сей день. Все три запроса были заранее согласованы со Столыпиным и должны были демонстрировать общую «тревогу» правительства и «народного представительства», вызванную политикой обособления Финляндии, которая якобы наносит «ущерб Российскому государству» ^п.

Столыпин выступил с ответом немедленно, не дожи­даясь даже принятия запросов Думой. Позже один из главных душителей финляндской свободы, член Государст­венного совета В. Ф. Дейтрих, прямо заявил, что указан­ные «запросы были предъявлены с ведома и согласия П. А. Столыпина. Они дали ему возможность ясно и от­четливо изложить взгляд правительства на финляндский вопрос. Взгляд его на этот вопрос совпадал со взглядами Н. И. Бобрикова» [536][537].

Речь Столыпина, в которой он требовал покончить с финляндским «сепаратизмом» путем уничтожения фин­ляндской конституции и просил для этой цели «нравствен­ной поддержки» Думы, была встречена ее право-октяб­ристским большинством с бурным восторгом. Марков 2-й предложил объявить Финляндии «немедленную войну» и завоевать ее. «Если целый народ,— вопил он,— цельзя за­ключить в сумасшедший дом..., то все же придется надеть на него смирительную рубашку». Депутатов-крестьян Мар­ков уверял, что Финляндия достигла своих успехов не благодаря царящим там порядкам, а за счет русского на­рода, что она «разжирела и отъелась на русских деньгах». От имени правых он выразил полное одобрение и сочувст­вие намерениям правительства в отношении Финляндии. Вторя своему собрату, Пуришкевич требовал: «Пора это зазнавшееся Великое княжество Финляндское сделать таким же украшением русской короны, как Царство Ка­занское, Царство Астраханское, Царство Польское и Нов­городская пятина, и мне кажется, что дело до этого и дойдет» [538].

В том же духе говорили и октябристы, заверяя Столы­пина, что он целиком может рассчитывать в финляндском вопросе на их поддержку[539].

«Результатом запросов,— по словам того же Дейтри- ха,— было: перемена личного состава высшей финлянд­ской администрации, издание правил 20 мая 1908 г., в силу которых все финляндское управление, до того фак­тически совершенно независимое от имперских минист­ров, ставилось под контроль Совета министров, и, наконец, закон 17 июня 1910 г. об общегосударственном законода­тельстве» [540]. Именно этот закон был главной акцией, со­вершенной правительством и Думой против Финляндии в третьеиюньский период. Он служил правовой основой уничтожения финляндской конституции.

Выработка законопроекта была поручена так называе­мой русско-финляндской комиссии, высочайше утвержден­ной в 1909 г. Целью его было отграничить сферу общеим­перского законодательства от собственно финляндского и определить, каким путем будут разрабатываться и вно­ситься в русские законодательные учреждения законо­проекты, касающиеся Финляндии, но имеющие общегосу­дарственное значение. Иными словами, комиссии пред­стояло решить, какие области управления изъять из ком­петенции финляндского сейма и сделать их достоянием общеимперского законодательства.

По утвержденному царем Положению, комиссия со­стояла из пяти финских членов, посылаемых сеймом, и пяти русских, назначаемых верховной властью. Один­надцатым был председатель комиссии, которым был назна­чен государственный контролер Харитонов. Поскольку, согласно Положению, решения принимались простым боль­шинством голосов, то участие финских членов в комиссии было простой фикцией. Решения же, которые будут при­няты комиссией, можно было предугадать заранее, хотя бы потому, что более зловещих для Финляндии фигур, чем русские члены комиссии, трудно было себе представить. Все они были ярыми «бобриковцами», глава пятерки Дейт- рих являлся помощником Бобрикова, и разница между ними состояла лишь в том, что Бобрикова в Финляндии убили, а Дейтриха только ранили.

Все попытки финских членов комиссии добиться ком­промисса, но с сохранением основных прав сейма не при­вели, конечно, ни к каким результатам, и русская часть ко­миссии в одностороннем порядке выработала законопроект, который являлся полным отрицанием финляндской кон­ституции. Главная суть его заключалась в перечне вопро­сов, изымавшихся из сферы финляндского законодательст­ва и делавшихся объектом общеимперского законодатель­ства. Перечень содержал такие вопросы, как налоги, воин­ская повинность, права русских подданных, проживавших в Финляндии, государственный язык, суд, охрана государ­ственного порядка, уголовное законодательство, школьное дело, общества, союзы, печать, таможенные тарифы, тор­говля, монетная система, почта, железные дороги й др. Од­ного взгляда на этот перечень достаточно, чтобы понять, что законопроект начисто уничтожал автономию Финлян­дии, а финляндский сейм превращал в обычное губернское земское собрание.

Деятельность харитоновской комиссии вызвала самое горячее одобрение со стороны всех черносотенных органи­заций. Очередной съезд объединенных дворян в марте 1910 г. устроил приглашенным русским членам комиссии восторженное чествование.

Законопроект об общеимперском законодательстве, ка­сающийся Финляндии, был принят Думой и Государствен­ным советом буквально в пожарном порядке. 14 марта 1910 г. последовал высочайший манифест о внесении за­конопроекта в Думу. 17 марта он уже был оглашен в Думе, а 22 марта передан в комиссию. 10 мая законопроект по­ступил на рассмотрение Думы и 25 мая уже был ею при­нят. Государственному совету, обычно такому медлитель­ному, понадобился на этот раз всего лишь месяц, чтобы ут­вердить законопроект. 17 июня 1910 г. он был утвержден царем и стал законом.

Обсуждение законопроекта в Думе проходило в атмос­фере дикой травли финнов. Опять были пущены в ход уг­розы подавления «силой оружия», обещаны «самые беспо­щадные репрессии... в отношении взбунтовавшейся окраи­ны», заявлено, что «любви чухонской нам не нужно», и т. п. Когда председатель объявил, что законопроект принят, Пуришкевич воскликнул: «finis Finlandiae» — конец Финляндии [541].

Кадеты и прогрессисты выступали против законопроек­та. Их общую точку зрения на задачи и методы империа­листической и колониальной политики выразил Милюков. Наша основная ошибка, заявил он, состоит в том, что мы «действуем ассирийскими средствами», в то время как надо в пример брать Англию. «...Есть империалистская полити­ка и политика,— воскликнул Милюков.— Та империалист­ская политика, которую ведет империалистская Англия, разве похожа на нашу!» «Завидно становится, когда чита­ешь о культурных методах английской колониальной по­литики», «умеющей добиваться скрепления частей цивили­зованными, современными средствами» [542].

Только левые депутаты заклеймили законопроект с подлинно демократических позиций.

Трудовик-крестьянин Рожков в заключение своей речи воскликнул: «Мы шлем наш дружеский и горячий привет финляндскому народу... и протестуем против данного за­конопроекта». Другой крестьянин-трудовик, Кропотов, зая­вил: «Большинство крестьян Российской империи на своей шкуре переживают гнет правительства, и, следовательно,

крестьяне не могут желать какому бы то ни было народу гнета, а тем более свободному народу финляндскому» [543].

Из выступлений социал-демократов наиболее сильной была речь Покровского. «Теперь вы,— делал он свой глав­ный вывод,— снова беретесь за финляндцев. И русский на­род, и его боевой авангард, рабочий класс, еще раз подает братскую руку финляндскому народу для общего дела ос­вобождения от политического гнета. Не здесь решится финляндский вопрос, он решится народной борьбой!» [544].

В. И. Ленин посвятил законопроекту специальную статью «Поход на Финляндию». Разоблачая в ней не толь­ко царизм, но и кадетов как националистов и мнимых дру­зей Финляндии, а также финляндскую буржуазию, В. И. Ленин писал: «Придет время — за свободу Финлян­дии, за демократическую республику в России поднимется российский пролетариат» [545].

Сам по себе закон 17 июня 1910 г. не имел непосредст­венных практических последствий. Его значение состояло в том, что он являлся «законной» основой для принятия законопроектов, конкретно затрагивающих тот или иной пункт из указанных в перечне. Дума успела принять не­сколько таких законов (об «уравнении» прав русских граждан, проживающих в Финляндии, с финскими, юб уп­лате финляндской казной 20 млн. марок взамен отбывания финскими гражданами воинской повинности и др.). Пра­вительство и Дума и на этот раз очень торопились. «Контр­революция в России,— писал В. И. Ленин,— спешит вос­пользоваться полным затишьем у „себя дома^и, чтобы воз­можно больше отнять из финляндских завоеваний» [546].

Однако все принятые антифинляндские законы и про­екты остались на бумаге. Их осуществлению помешал но­вый революционный подъем, достигший кульминации в 1912—1914 гг. Разразившаяся затем мировая война соз­дала для решения финляндского вопроса · уже принци­пиально иную ситуацию. Вторая «бобриковщина», таким образом, провалилась так же бесславно, как и первая. Польский вопрос. Чрезвычайно важное место в политике царизма и буржуазии занимал польский вопрос. Всегда

сложный и острый, он продолжал оставаться таким же и в третьеиюньский период. Помимо таких причин, как ре­волюционное и национально-освободительное движение, большую роль играла и связь польского вопроса с ближне­восточной политикой и с украинским вопросом.

Активная ближневосточная политика царизма была возможна лишь под лозунгом славянского единства, воз­главляемого Россией. Однако такой лозунг было трудно осуществить, когда на глазах у всего славянского мира ца­ризм у себя дома травил и преследовал родственный сла­вянский народ — поляков.

Третьеиюньский закон резко сократил польское пред­ставительство в Думу. При обсуждении правительствен­ной декларации вторая речь Столыпина изобиловала рез­кими нападками в адрес поляков. С трибуны Думы и на страницах правооктябристской печати не прекращались антипольские выступления. Ненависть октябристов к по­лякам объясняется ненавистью московских текстильных фабрикантов к своим лодзинским конкурентам, она имела под собой, так сказать, «хлопчатобумажную основу». Пра­вооктябристский лагерь выдвигал против польских поме­щиков и буржуазии два основных обвинения: стремление к автономии, как к первому шагу воссоздания польского государства, и эксплуатация и полонизация «русских», т. е. белорусских и украинских, крестьян польскими по­мещиками и католической церковью.

На самом деле положение было несколько иным. В пе­риод первых двух Дум польское коло действительно тре­бовало автономии Царства Польского и внесло соответст­вующий законопроект в Думу. В третьеиюньский период польские помещики и буржуазия отказались от лозунга автономии и встали на путь «реальной политики», ограни­чив свои требования введением земства и городского са­моуправления в польских губерниях, суда присяжных и польского языка в школе и выражая полную готовность тесного и лояльного сотрудничества с царизмом. Именно такую политику вело в III Думе польское коло, состояв­шее в большинстве из народовцев (национал-демократиче- ская партия), которых В. И. Ленин характеризовал как польских октябристов. Устами одного из его членов было заявлено, что автономию до времени надо «повесить на вешалку» и заняться достижением возможного. Для де­монстрации такой политики коло зачастую голосовало с

октябристами против кадетов, подчеркивая, что последние для него недостаточно «солидны».

Все это создавало возможность так называемого русско- польского «примирения», которое облегалось еще и тем обстоятельством, что внешнеполитическая линия не толь­ко октябристов, но и кадетов и прогрессистов почти совпа­дала с внешнеполитическим курсом царизма. Примерно с 1908 г. Милюков стал уделять огромное внимание внешне­политическим вопросам, в частности славянской проблеме. В марте 1909 г., в связи с боснийским кризисом, он в спе­циальном докладе подчеркнул, что «в области внешней политики наше отношение должно быть иное, чем во внут­ренней: менее партийное» [547]. В дальнейшем он не раз со­лидаризировался с политикой Министерства иностранных дел. В славянском вопросе Милюков требовал, с одной стороны, отказаться от всяких мешающих трезвой полити­ке пошлых сентиментов, вроде исконной любви к «братьям- славянам», и использовать постоянный страх славян перед германской опасностью, а с другой — обосновывал необхо­димость нового подхода к славянской проблеме, замены грубых методов традиционного панславизма более гибкой политикой «равенства» и культурно-экономического сбли­жения всех славянских народов.

Попытка русско-польского «примирения» была пред­принята на базе «неославизма».

Изобретателем этого термина был чешский буржуазно- яационалйстичежий деятель, депутат австрийского рейхс­рата, лидер партии младочехов (партии крупной чешской буржуазии) Крамарж [548]. Уже само слово «неославизм» го­ворит о том, что он противопоставлялся старому русскому панславизму и что Крамарж ориентировался не на Авст­рию, а на царскую Россию. Главная цель Крамаржа сво­дилась к тому, чтобы объединить в единый блок против австрийского меньшинства всех славянских депутатов рейхсрата, составлявших большинство. Славянские нацио­нальные группы в рейхсрате постоянно враждовали между собой, и именно на разжигании и использовании этой вражды базировалась национальная политика «лоскутной империи». Средство достижения своей цели Крамарж видел в русско-польском «примирении», которого нельзя было достигнуть, не учитывая интересов царизма и партий дум­ского большинства.

Приехав в Пе’ррбург в мае 1908 г., Крамарж повел переговоры относительно возможности русско-чюльского «примирения». Обращался он главным образом к Столы­пину, правооктябристским кругам и коло, совершенно пра­вильно полагая, что решение дела зависит от них, а не от кадетов. Наиболее тесный контакт Крамарж поддерживал с «Клубом общественных деятелей» — организацией право­октябристского толка, возглавлявшейся членом Государст­венного совета Красовским. В результате переговоров в Праге с 30 июня но 5 июля. 1908 г. был проведен славян­ский съезд, названный «предварительным». Русско-поль­ский вопрос прямо не фигурировал на повестке дня, но в действительности он был основным. В закрытом заседании была предпринята попытка договориться. Поляки потребо­вали предоставления им возможности «свободного нацио­нального развития». Русская делегация, в которой преоб­ладали правые элементы, в ответ заявила о необходимости признания поляками «русской государственности и едино­го русского народа», т. е. всякого отказа от идеи поль­ской автономии в принципе.

Соглашение не состоялось. Правые и октябристы дали Пражскому съезду самую отрицательную оценку. Крамар- жа называли политическим гешефтмахером и лавочником (Крамарж — по-чешски «лавочник»). Польский вопрос был объявлен исключительно внутренней компетенцией России, поляки обвинялись в австрофильстве и предатель­стве русских и славянских интересов.

В мае 1909 г. в Петербурге происходили совещания ис­полнительного комитета Пражского съезда, который снова обсуждал вопрос о русско-польском сближении. В начале 1910 г. он вновь собрался в Петербурге, с тем чтобы дого­вориться о созыве второго славянского съезда. Его решено было провести в июне этого года в Софии. Но созыв этого второго и последнего съезда и руководство им взяло на себя, совершенно оттеснив «неославистов», «Петербургское славянское благотворительное общество», реакционная сла­вянофильская организация, которую можно считать фи­лиалом или секцией Совета объединенного дворянства. В польском вопросе общество занимало самые крайние ру­сификаторские позиции. Поляки и кадеты отказались уча­ствовать в съезде, прислав лишь наблюдателей. Русская делегация состояла в основном из националистов, но воз­главлял ее Гучков. Правооктябристская пресса Софийским съездом была очень довольна. Особенный восторг встрети­ло «историческое» решение съезда о признании общесла­вянским языком русского языка и решение об издании об­щеславянской энциклопедии, «конечно, на русском языке». «Теперь,— писал один из главных деятелей общества,— задача сводится к тому, чтобы в средних школах в славян­ских странах обучали русскому языку достаточно хоро­шо» [549]. Съездом в Софии, писал в свою очередь орган ок­тябристов, «кладется почин великого дела» [550].

Таким образом, «неославизм» завял, не успев расцвести. Польский вопрос, так же как и другие, мог решаться третьеиюньской монархией только по-столыпински. На по­вестку дня Думы были поставлены антипольские национа­листические законопроекты.

Западное земство. Первым из них был законопроект о вве­дении земства в шести губерниях Западного края: Витеб­ской, Минской, Могилевской, Волынской, Киевской и По­дольской. Особенностью этих трех западных и трех юго-за­падных губерний (так же как и трех северо-западных гу­берний — Виленской, Ковенской и Гродненской) было то, что крупное землевладение там преимущественно было польским, а крестьянская масса в большинстве состояла из белорусов и украинцев, которых, однако, правительство принципиально называло «русскими», поставив вообще вне закона слова «украинец» и «белорус». Русских помещиков в Западном крае было сравнительно мало, причем многие из них не вели там собственного хозяйства и либо сдавали свои земли в аренду, либо спекулировали ими.