Глава 1
«ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЦАРЬ СОЛОМОН!» — УБИЙЦА СОЛОМОН

Соломон был зачат в результате запретной страсти и преступления. Его мать Вирсавия стала нарушительницей супружеской верности. Его отец, нарушивший супружескую верность, убил мужа своей любовницы. На этом мрачном фоне произошло рождение Соломона. Ребенок приходит в мир с самого начала отягощенный наследием судьбы. Неизвестно, когда и где он узнал о преступной связи своих родителей, так как нет никаких сведений о детстве, юности и периоде возмужания Соломона.

Однако есть свидетельства того, что на него возлагались надежды. Его назвали Соломон («миролюбивый»), так, будто хотели изгнать мрачную тень пагубных страстей. Придворный пророк Нафан дал ему имя Иедидиа, «по слову Господа» (2 Царств 12.24). Имена эти — знаки надежды.

Как всякий сын, Соломон должен был особо относиться к тому, что отец и мать отяготили его заветами, влиянием и возможностями. Наследство Соломона было не из легких, так как образы отца-убийцы и матери-прелюбодейки огромным камнем давили на него.

Тот, кто хочет знать о сыне, должен, естественно, знать и об отце с матерью. Итак, мы расскажем историю Давида и Вирсавии, без которых Соломон не стал бы тем, кем он стал. Нужно показать Давида как можно более точно, ведь Соломон был полной противоположностью своему отцу.

Давид, отец Соломона

Давид еще совсем молодым пришел ко двору царя Саула, того самого царя, который после столь блестящего начала впал в тяжелое старческое уныние. Давид пришел играть на гуслях, дабы игрой своей и пением смягчить «злого духа», овладевшего царем. Саулу понравился красивый юноша, тоска покидала его, когда Давид играл и пел. Давид был очень красив, но это не значит, что он обращался лишь к музам. Он стал оруженосцем царя. Свое боевое крещение он получил в сражении с Голиафом, единоборцем врагов-филистимлян. Давид случайно попал в сражение. Он собирался пасти овец своего отца Исаии. Ему еще не доставало возраста, когда начинают носить оружие, в отличие от своих братьев, которые находились на военной службе израильтян.

И вот стоит в долине дуба вызывающий ужас Голиаф, которого легенда наделила трехметровым ростом, облаченный в чешуйчатую броню, медный шлем и медные наколенники; при нем его страшное копье, конец которого отлит из железа. Напротив него Давид, одетый в одежды Саула, с мечом его. Это мешает ему при ходьбе. Итак, он снимает с себя все, берет пять гладких камней из ручья и кладет их в свою пастушескую сумку. С сумкой и пращою в другой руке приближается к Голиафу, который делает ошибку, обычную для всех героев. Он презирает молодого воина, который кажется красивым, но скорее всего изнежен, да еще и смуглый. Но победа достается Давиду, когда камень из его пращи попадает противнику прямо в лоб.

Мы не знаем, что произошло с мертвым Голиафом. Был ли он похоронен в каменном саркофаге, повторяющем форму человеческого тела, которые дошли до нас как свидетельства культуры филистимлян? Мы не знаем, но предполагаем, что филистимляне достигли более развитого уровня культуры. В то время, как израильтяне своих мертвецов клали в гроб без всяких затей или хоронили в специальных пещерах-гробницах, филистимлян хоронили в «гробах-людях». Как будто они рассчитывали жить после смерти, если камень обретет форму тела и одновременно увековечит их.

Победа Давида приписывается помощи бога Израилева, так, во всяком случае, пожелало библейское предание. Но подтверждается ли исторически сражение Давида и Голиафа? Мы вправе усомниться, поскольку в списке «воинов Давида» умерщвление Голиафа приписывается не Давиду, а некоему Елханану (2 Царств 21.19). Ну что ж, может быть, всем известная история с Голиафом не что иное, как миф о герое во славу Давида.

Это было бы слишком просто. Из легенды так и просится правда: борьба между двумя мирами! Пастух-кочевник выступает против «оседлого» городского воина. Там Голиаф, хорошо вооруженный воин из филистимлянского города Гефа, здесь Давид, вращающий пращу. Физическая сила и военные доспехи городского воина против пастушеской сумки, пращи и хитрости маленького кочевника.

Яхве, бог Израиля, на стороне кочевника — как это было еще в начале истории Израиля, когда Авраам, Исаак и Иаков кочевали по стране, когда люди с Моисеем во главе поднялись и кочевали по Египту и пустыне. И хотя израильтянам была обещана «земля, где текут молоко и мед», все же оседлость — крестьянская и городская — всегда вызывала у израильтян необъяснимую тревогу.

Боязнь «оседлой» цивилизации сопровождает историю Израиля с самого начала и находит свое выражение в непонятой еще и до сегодняшнего дня истории убийства Авеля братом его Каином, после того как Яхве отказался от жертвы Каина, но принял жертву Авеля. Целые поколения исследователей пытались постичь решение Яхве. А все очень просто: «Авель был пастухом, а Каин стал землепашцем», — кратко сообщает Библия (Бытие 4.2). Яхве получал удовольствие от жертвы кочевника Авеля, а жертва оседлого Каина была отвергнута. Более того, Каин пожинал славу родоначальника градостроителей и кузнецов (Бытие 4.17).

Итак, Каинову печать несут на себе уже в древней истории оседлые горожане и кузнецы. То, что вскрывается в братоубийстве Каина и продолжает жить в судьбе строителей и кузнецов-каинитов — противоречие между кочевничеством и оседлыми цивилизациями, — повторяется в битве кочевника Давида и горожанина Голиафа. Информация, которой мы обязаны истории с Голиафом, говорит о многом: Израиль по сравнению с городами филистимлян выглядел отсталым, был, как бы мы выразились сегодня, «развивающейся страной».

Но вернемся к Давиду. Военная слава послужила основой придворной карьере, которая, правда, скоро оборвалась, поскольку царь Саул опасался Давида как конкурента царской власти. До царя дошли песни, где Давид ставился выше Саула: «Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч!». Эти слова огорчали Саула тем больше, что исходили от женщин, которые пели эти песни, водя хороводы. Давид — гусляр, герой сражений и любимец женщин, по сравнению с ним старший по возрасту и впавший в меланхолию царь действительно выглядел не лучшим образом. Дело дошло даже до покушений на парня, которому улыбалось счастье. Несколько раз Саул метил в Давида копьем, потом послал его в составе «отряда смертников» против филистимлян. И когда это все не помогло, он подготавливает смертельный заговор.

Но у Давида есть друзья. Мелхола, дочь Саула, любит его, приносит ему необходимые сведения и помогает тайно выбраться через окно. Позже она становится его женой. Несколько раз предупреждает Ионафан, сын Саула, их связывает нечто большее, чем просто мужская дружба. Оба заключают союз на всю жизнь, обмениваются одеждой, связывают свои сердца — как осторожно пишется в Библии (1 Царств 18.1). Царь Саул разгневался на Ионафана: «Сын негодный и непокорный! Разве я не знаю, что ты подружился с сыном Иессеевым на срам себе и на срам матери твоей?» (1 Царств 20.30). Это плохо скрываемый намек на го-моэротические отношения между ними.

Позже Давид скажет в плаче по погибшему Ионафану: «Скорблю о тебе, брат мой Ионафан; ты был очень добр для меня, любовь твоя была для меня превыше любви женской» (2 Царств 1.26).

Давид тайно покидает царский двор и отправляется в непроходимые пустынные области в западной части Иудейского нагорья. Он прячется на «родине», но не ищет защиты у своего рода в Вифлееме, а собирает вокруг себя всех притесненных и всех должников и всех огорченных душою, и было с ним около 400 человек, и он становится начальником над ними. Давид уводит людей в безопасные для них места, пустыню Ен-Гадди. В их задачу входило защищать окрестности от нападения филистимлян. За это Давид требует от своих земляков дань, например, в пустыне Маон под Хевроном, где он вступает в переговоры с Навалом, из рода Халева, очень богатым человеком. Тот не хочет добровольно давать «то, что найдет рука его», и уже тем более не «убежавшему отсюда слуге». Месть Давида наверняка настигла бы его, если бы Авигея, красавица жена Навала, не попросила бы милости и не сделала бы Давиду дорогие подарки, равные дани. Когда Навал узнал об этом, он со страху умер. А Давиду ничего не оставалось, как жениться на Авигее.

Давид завязывает любовные отношения с чужеземными девушками, перевозит своих родителей к моавитянам — по традиции, врагам израильтян. Но преследования Саула становятся слишком опасными, так что ему ничего не остается, как бежать к филистимлянам — смертельным врагам Саула. Он появляется у Анхуса, царя Гефского, откуда был родом Голиаф, как будто вовсе и не было позорной смерти Голиафа и поражения филистимлян. Давид служит у них наемником и не гнушается никакими наводящими ужас актами насилия, на какую бы землю Давид ни нападал, он не оставлял в живых ни мужчин, ни женщин.

Таким образом, Давид не только, говоря современным языком, партизан-террорист, он предатель своего народа, марионетка в руках филистимлян, и все это для того чтобы ослабить царя Саула. В городе Секелаге он становится господином и обязуется служить со своими людьми Анхусу. Успешно сражается против амаликитян, которые угрожают не филистимлянам, а иудеям. Давид, следовательно, ведет двойную игру, даже готов выступить на стороне филистимлян против Саула. Но полностью Давиду все равно не доверяют и перед началом сражения его отправляют прочь. Саул находит свой ужасный конец у подножия североизраильской горы Гелвуйской. Он пронзает себя мечом около городской стены Беф-Сана, а его оружие филистимляне после боя положили в капище Астарты.

Как могло произойти, что, несмотря на бездумное сотрудничество с филистимлянами, Давид после смерти Саула был провозглашен царем? Разве что во время своей службы у филистимлян Давид не порывал отношений с южноизраильскими племенами. Так, рассказывают, что он переправлял им тайно часть добычи; кроме того, его женитьба на Авигее представляется продуманным политическим ходом, посредством которого он хотел выстроить дружеские отношения. Не только кармилитянка Авигея становится его женой, но подготавливается новый брак с Ахиноамой Изреелитянкой. Однако все это вряд ли может покрыть то, что Давид служит врагам Израиля.

Далее, Давида в Хевроне вначале объявляют только царем Иудейским. И только через семь лет его признают царем североизраильтян. Решающую роль сыграли, вероятно, военные достижения. Давид окружил себя сильным наемным войском, которое могло лучше отражать грозящую израильтянам опасность, чем традиционная армия отдельных племен, когда все «свободные и честные мужчины» призывались на войну лишь временно.

Организация Давидом постоянного наемного войска — первоначально набранного из сомнительных личностей — было революционным новаторством, которое стало необходимым после смерти Саула. Еще весьма слабый во времена Саула союз племен нуждался в обновлении, особенно это касалось войск, чтобы более эффективно отражать притязания высокоорганизованных соседних городов-государств. Итак, все сходилось на Давиде: он выучился у филистимлян современному военному делу, собрал вокруг себя наемное войско и проявил себя талантливым военачальником.

Важную роль сыграли войска во время, пожалуй, самой успешной операции Давида — овладения Иерусалимом, тогда еще независимым городом, в котором жили иевусеи. Каким образом Иерусалим перешел в руки Давида, вопрос спорный. Библейское предание опирается на военную хитрость, после того как начальнику войска наемников Иоаву и его воинам удалось войти в город через траншею водоснабжения. Другие исходят из того, что Иоавом было нарушено водоснабжение Иерусалима. Водяной бассейн был найден при раскопках в 1867 г. и назван по имени археолога Уоррена. Он соединял защищенный стеной город иевуссе-ев с источником, который существует поныне и называется «источник Марии», потому что Мария, должно быть, стирала здесь пеленки Иисуса. Однако новые исследования библейских текстов показали, что завоевание Давидом Иерусалима могло быть иным. Слово sinnor, переводимое всегда как «резервуар», согласно новым филологическим исследованиям, означает «произнесение клятвы». В соответствии с этим выводом, Давид пришел к овладению городом мирным путем — дав клятву, гарантирующую мир и дружбу.

Как бы то ни было, овладение Иерусалимом наряду с новой организацией войска представляло собой еще одно революционное новаторство. Давид завоевал город, который нельзя было отнести ни к одному из племен израильтян. Он находился как раз на границе между южными иудеями и северными израильтянами. Но прежде всего Иерусалим стал городом не в силу какого бы то ни было решения племен, а за счет деятельной натуры царя и преданных ему людей. Тем самым Иерусалим с самого начала был царским городом, в котором израильские племена с их жизненными устоями не могли развернуться в полной мере. Значение этого нельзя недооценивать. Вместо слабого племенного союза выступало царство, создавшее себе столицу, из которой Северный Израиль и Южная Иудея управлялись царем.

Из Иерусалима Давид окончательно отвел угрозу филистимлян, идущую от побережных районов. Отсюда он поработил аммонитян и моавитян в восточной Иордании и идумеян, располагавшихся на границе с южными землями. После этого он успешно ходил против Хадад-Эзера, царя Зобы, действовавшего на юго-востоке, и против царя Дамасского. Войны были вероломными, результат однозначный: при Давиде Израиль стал внушающей уважение крупной державой, владеющей самыми обширными землями как никогда больше в истории.

В семье Давиду, напротив, не везло. В повествовании о наследовании трона (2 Царств 11; 1 Царств 2) излагается трагическая семейная ситуация, история о жажде жизни и ослеплении властью. Старший сын Давида, по имени Амнон, обесчестил сводную сестру Фамарь, красавицу, которую прогнал спустя короткое время: «И услышал царь Давид обо всем этом, и сильно разгневался, [но не опечалил духа Амнона, сына своего, ибо любил его, потому что он был первенец его]» (2 Царств 13.21).

Авессалом, второй сын Давида, чувствует себя призванным отомстить за позор сестры. Он убил Амнона и бежал.

Теперь от Давида зависело, распространит ли он закон кровной мести на Авессалома. Но сердцем Давид был привязан к юноше, несмотря на его проступок, до такой степени, что спустя годы они помирились. Странная слабость к своим неудачным сыновьям характеризует Давида. Поэтому он просит предупредить Авессалома, когда тот начинает готовиться к мятежу. Авессалом заводит себе колесницы, набирает 50 скороходов и ведет себя на глазах у Давида как судья Востока. Он показывал себя тем, что стоял по утрам у ворот Иерусалима и искал правды, но при этом говорил о царе, что тот не спешит выслушать тех, кто шел к нему на суд. Он налаживал тайные связи с израильскими племенами, раздувая старую неприязнь к царскому двору: «Так вкрадывался Авессалом в сердце израильтян», — коротко и выразительно (2 Царств 15.6). Давид безучастно наблюдает за этим.

Потом начался открытый мятеж. Давид вынужден покинуть Иерусалим, а Авессалом занимает его место. У всех на виду он идет в гарем Давида и насилует наложниц, чтобы подтвердить право на царскую власть. Известно, что тот человек, который берет себе гарем царя-предшественника, сам становится царем. Однако ситуация меняется, когда Давид использует свой однажды обретенный опыт с наемниками. Но этим он скорее демонстрирует отцовскую слабость к Авессалому, которого хотел бы пощадить, несмотря на ужасное предательство. Иоав не выполняет наказа Давида и убивает Авессалома, когда тот, убегая на муле и запутавшись своими длинными волосами в ветвях дерева, повисает на нем. Давид, кажется, сражен гибелью сына: «И смутился царь, и пошел в горницу над воротами, и плакал, и когда шел, говорил так: сын мой, Авессалом! сын мой, сын мой Авессалом! О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!» (2 Царств 18.33).

Никогда царь Давид не оправится от этого удара. Отзвук семейной трагедии омрачает последние годы царя.




Рис. 1. Царство Давида

Все мало, сколько ни скажи о царе Давиде, деяния которого неоспоримы — объединение израильских племен в единое государство, создание центрального правления и новой организации войск, возвышение Иерусалима до царской столицы. Давид — это личность, объединившая в себе две формы: кочевой образ жизни, так сказать, партизанский, и восточную городскую и царскую культуру, которая появляется в Иерусалиме. Но, кроме этого, фигура неоднозначная, имеющая и сильные и слабые стороны: сильный царь и слабый отец, жестокий воин, который распорядился производить обрезание у врагов, и великодушный победитель, пощадивший царя Саула в пустыне под Ен-Гадди.

Тени над Соломоном

Как появляется на сцене Соломон, какое место он занимает в трагедии семьи, как строятся его отношения с отцом? Ответ, вероятно, разочарует читателя: о Соломоне мы не узнаем почти ничего, он для нас чистый лист. Ничего не сообщается о его кровосмесительных отношениях, как у его брата Амнона, в нем нет мятежно-бунтарского, как у его брата Авессалома, ни каких юношеских геройских поступков, и уж вовсе ничего не говорится о военных делах — не то, что его отец Давид. Мы не знаем, как Соломон выглядел. О Давиде известно, что он был красив, смугл и носил бороду; Авессалом знаменит красивыми длинными волосами, а об Амноне мы знаем, что из-за запретной страсти к сводной сестре он чах изо дня в день. О Соломоне же — ничего подобного!

Соломон не дал впутать себя в трагедию своей семьи. И все же с самого начала существует скрытая связь как раз с той трагедией, что разворачивается вокруг него. Таким образом, мы приходим к Вирсавии, матери Соломона, с которой и началась трагедия царской семьи Давида.

Вирсавия появляется, когда Израиль был втянут в войну с аммонитянами. Царь Давид поручает своему испытанному военачальнику Иоаву идти походом на Равву в Иордании, а сам остается в Иерусалиме. Однажды вечером он прогуливается на кровле царского дома, что было в духе восточных традиций. Тут он видит купающуюся женщину с красивой фигурой. Он посылает разведать и узнает, что это Вирсавия, жена Урии, который служит в войске Давида. Это не мешает Давиду пригласить Вирсавию в царский дом: «И она пришла к нему, и он спал с нею» (2 Царств 11.4).

Вирсавия забеременела, последствия дурного поступка Давида приняли угрожающий характер. Урию приглашают в царский дом, заваливают подарками и отправляют к жене. Давид, надо думать, хотел скрыть свое участие в беременности Вирсавии. Однако Урия не спит с женой, а остается с солдатами, верный древневосточному обычаю воздерживаться от близости с женщиной во время военного похода. Из-за этого над прелюбодеем Давидом сгущаются все более темные тучи: Урия, иностранец, чтит своим воздержанием военное выступление, военачальник же высшего ранга давно распрощался со старой израильской традицией.

План Давида навязать Урии вызванную им беременность не удается. Нужен новый план. Давид пишет письмо военачальнику Иоаву, в котором он приказывает отправить Урию на небеса.

Урия воюет под городом Раввой, погибает в результате преступного заговора, и это выдается за судьбу воина. Когда Вирсавия слышит о смерти мужа, то она устраивает плач по погибшему. Потом Давид делает ее женой.

Последние события не представляют ничего само собой разумеющегося и нуждаются в пояснении. Ведь и факт нарушения супружеской верности и связанное с ним преступление Давида невозможно скрыть. Придворный пророк Нафан, который в знаменитом предсказании обещал дому Давидову «вечное царствие», выступает уже как пророк беды, бичует злодеяния Давида и объявляет о наказании. Оно страшно. Ни Давид, ни Вирсавия не несут наказания, зато сын, рожденный от этой преступной связи, вскоре умирает: «И поразил Господь дитя».

Конечно, Давид пытается отвести беду; он постится, спит на земле, но когда узнает, что ребенок умер, то встает, омывается, натирается маслами: «пошел к Вирсавии и утешил ее, и зачала она». Спустя девять месяцев Вирсавия разрешилась Соломоном.

Кто хочет понять, что произошло, должен отдавать себе отчет в чудовищной логике событий, которым Соломон обязан своим рождением, — «лабиринту непостижимостей». Вместо Давида и Вирсавии смертоносное проклятие получает невинный первенец. Где же справедливость? Все четко, просматриваются архаичные причины: вина и наказание, злое деяние и его последствия не выстраиваются в «справедливую зависимость», так как наказание настигает не виновников, а невинное существо, которое находится вне порочной связи. Пораженный богом ребенок — это жертва, которая, как все жертвы в архаичных культурах, должна быть невинной, чтобы взять на себя вину и наказание виновных. Жертва, человеческая жертва — мрачное предупреждение, что и в Израиле вполне может произойти событие, которое, казалось, не возобновится, по крайней мере после того как Исаак, сын Авраама, был спасен (Бытие 22).

Умерший ребенок позволяет предположить еще одну архаичную связь, до наших дней не установленную: древневосточную традицию ритуала царя-двойника. Ассирийские, вавилонские и хеттские документы свидетельствуют о странном обычае: если, например, царю угрожала смерть по причине лунного или солнечного затмения, на трон усаживали царя-двойника — обычно это был человек из народа. Он должен принять на себя ужасную кару, которая предназначалась для царя. Когда наступало затмение, двойник умирал насильственной смертью, а «истинный» правитель оставался живым и невредимым.

Упомянутый ритуал подмены царя дошел до нас из описания ассирийского царя Ашурхаддона (680–669 до н. э.). Однако ритуал подмены царя упоминался уже в XIX веке до н. э. в вавилонских источниках. В качестве царя-двойника был посажен на трон придворный садовник, который, однако, смог удержаться у власти и после смерти настоящего царя. В других случаях взять на себя злую судьбу царя обязывали сумасшедшего, пленника или высланного из страны преступника. Иногда вместо человека использовалось изображение, которое сжигалось, или приносилось в жертву какое-нибудь животное, подобно козлу отпущения из Библии — нагруженному неотпущенными грехами всего народа (а не только царя), изгоняемому в пустыню для избавления от проклятия.

Но давайте вернемся к истории умершего сына Давида и спросим себя, не стоит ли за ним подмена жертвы. Тогда надо было бы рассматривать царского сына-первенца как подмену царя, который отвел бы проклятие от настоящего царя (Давида) и взял бы его на себя. И действительно, существуют некоторые примечательные параллели: когда новорожденного сразила болезнь, Давид покидает трон и укладывается на землю. Тем самым он символически отказывается от царствования. Нечто похожее описывается в одном хеттском ритуале подмены царя: «Царь полностью обнажается и падает ниц».

Когда сын умирает, Давид омывает себя, натирается маслами и надевает другие одежды. В хеттском ритуале говорится: «Он совершает омовение и надевает праздничные одежды».

И библейское и хеттское предания отмечают в ритуале подмены царя схождение с трона, омовение и смену одежд. Однако библейский автор не понял глубинного смысла этого действа. У него слуги царя видят вначале молящегося и постящегося Давида, а после смерти ребенка — полностью изменившегося, который не без цинизма произносит: «Разве я могу возвратить его?» (2 Царств 12.23).

Теперь свет проливается и на удивительное продолжение истории, которая ведет к рождению Соломона. Библейское предание опять объясняет это психологически: Давид хотел утешить Вирсавию. Однако странно, что тем самым оправдывается связь, основанная на супружеской неверности и убийстве.

Все становится понятным, если мы воспримем смерть сына-первенца как «человеческую жертву», подмену царя, ведь только этим можно снять грех и искупить вину. Необычное поведение Давида объясняет не духовное признание: «А жизнь продолжается», а древний ритуал подмены царя.

Сообщается о рождении Соломона, но потом он исчезает из истории, чтобы снова появиться, когда борьба за трон подойдет к концу. Впечатление, при этом возникающее, удручает: никоим образом не освещено детство Соломона, история его архаична и полностью поглощена фигурами матери-прелюбодейки, отца-убийцы и брата-покойника.

Магия имен

Неотвратимость рока, сотканного из прелюбодеяния, убийства и смерти брата, нанизывается на рождение Соломона. Можно ли изменить ход судьбы? Об этом думали те, кто стоял у его колыбели. На это указывает единственное сообщение, связанное с рождением Соломона: значение имени. Примечательно, что сына Давида нарекли двумя именами: Давид назвал его Соломон («миролюбивый»), а придворный пророк Нафан называл его Иедидиа («по слову Господа»).



Рис. 2

Что может означать двойное имя? Следует ли понимать имена только как луч надежды, который закроет прелюбодеяние, преступное поведение родителей и смерть первенца? Согласно мудрой вере древних израильтян, благословение действует сильнее, чем проклятие, вызванное злодеянием. Наверняка имена давали повод надеяться. Имя «Соломон» покроет грех родителей знаком мира. Имя «Иедидиа» очистит преступную страсть родителей, усмирив ее, и преодолеет злую судьбу сына Вирсавии в надежде на любовь Господа. Так рождение сына становится знаком, который, кажется, устраняет вину и снимает наказание.

Двойное имя, однако, имеет и еще один смысл. Оно в духе древневосточной традиции. Есть целый ряд примеров, когда восточному царю при вступлении на трон давалось одно или несколько тронных имен. Например, в Египте, начиная с эпохи Среднего царства, фараону давалось «Великое имя». Это делали жрецы, которые обнародовали имя, провозглашая повелителя.

«Великое имя» фараона Гарамгеба (1340–1314 до н. э.), например, состоит из пяти частей. Перечень открывает Гор, намекая на воплощение бога-сокола Гора, и еще более усиливая его определением «золотой». Второе имя величает его как «любимца обеих повелительниц», таким образом фараон связан с богинями Нижнего и Верхнего Египта. Потом он, понятно, провозглашается «царем Верхнего и Нижнего Египта». «Сын Рэ (Ра)», это имя он получает как династическое. Иногда давались четыре «великих имени», как, например, фараону Сесострису I (1971–1930 до н. э.): на его изображении слева вверху имя Гора, под ним «Царь Верхнего и Нижнего Египта» сопровождается словами «Власть бога Рэ осуществляется», справа вверху «имена двух повелительниц», под ними имя, получаемое при рождении.

Что же означает наречение Соломона двумя именами? Очевидно, имеется в виду преждевременное провозглашение Соломона царем. И хотя об этом открыто не говорится, такое можно предположить. Кстати, Давид носил пятичленное тройное титулование: «Давид (1), сын Иессеев (2), муж, поставленный высоко (3), помазанник Бога Иаковлева (4), сладкий певец Израилев (5)» (2 Царств 23.1).

Последующим царям при возведении на престол давалось по одному имени: Елиаким становится царем Иоакимом (4 Царств 23.34), а Матфания — Седекией (4 Царств 24.17). А потом только Мессия, тот самый, ожидаемый с нетерпением, желанный образ отчаявшихся и униженных израильтян, получает от пророка Исаии (около 735 до н. э.) — точь-в-точь как при титуловании египетских царей — четыре имени: «Ибо младенец родился нам — Сын дан нам; владычество на раменах Его, и нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира» (Исаия 9.6).

Одно из титулованных имен, «Князь мира», должно нас особенно заинтересовать, так как однозначно возвращает к Соломону, ибо мы чувствуем, что в имени кроется какая-то сила. То же происходит и с Соломоном. Имя — не пустой набор звуков. Конечно, магическая сила имени давно нами забыта. В культуре, где все и вся делаются предметом бесконечных пересудов, вряд ли кто вспомнит об истинной власти слова. Непонятным нам стал поэтому завет, запрещающий злоупотреблять «именем Господа». А иначе как объяснить то, что не следует произносить имени Господа всуе, болтая о том, о сем?

Имена сына Давида демонстрируют «магическое» понимание слова. Но этим значение имен не ограничивается. Речь шла об абсолютно конкретных надеждах, которые в них вкладывались. В собственном имени «Иедидиа» звучит традиционное имя Бога — Яхве, посредством чего устанавливается связь с традиционной верой в бога израильских племен. В царском имени «Соломон» просматривается не только слово Schalom (мир), но и название города — «Иерусалим».

Итак, имя «Соломон» опирается на иевуссейско-ханаиейскую традицию, которая вначале даже противоречила израильским преданиям. Двойное имя «Иедидиа Соломон» исполняет обязанности знака надежды в том смысле, что должно слиться то, что разделено, соединиться то, что принадлежит друг другу, — хананейские и израильские колена.

Биографически имена не говорят ни о чем, они сообщают только о значении, которое придавалось сыну Давида. Здесь появляется еще одна трудность: как правило, второе имя дается при вступлении царя на престол. А в предании о Соломоне говорится о двойном имени уже в рамках истории рождения. Поэтому некоторые исследователи связывают двойное имя не с рождением Соломона, а с последующим восхождением на престол, где в одном месте, вскользь, упоминается о «великом имени» Соломона: «И слуги царя приходили поздравить господина нашего царя Давида, говоря: Бог твой да прославит имя Соломона более твоего имени и да возвеличит престол его более твоего престола» (3 Царств 1.47). Но почему у библейских авторов наречение Соломона двойным именем происходит при рождении Соломона, а не восхождении на престол? Наш ответ исходит из уже неоднократно сделанного наблюдения, что о рождении Соломона не дошло никаких преданий, за исключением наречения двойным именем. И напротив, сколь помпезно изображены подобные события в истории египетских фараонов!



Рис. 3. Божественное зачатие Аменофиса III (1417–1377 до н. э.)

В качестве примера может послужить история рождения фараона Аменофиса III (1417–1377 до н. э.), которая с блеском обрисована в обширном цикле изображений в храме Амона в Луксоре. Появляется богиня любви Хатор, которая сообщает царице, что бог Амон желает соития с ней. Амон сообщает свое желание царю. Затем оба садятся друг против друга, две богини держат их ноги. Бог Амон протягивает царице знак жизни, временный символ божественного брака. Зачатие нового фараона — это божественно-человеческое событие, в котором кроме Амона помогают также еще множество богов. Бог гончарного искусства Хнум «строит» тело царского дитяти на своем гончарном круге, а Хатор вдувает в него жизнь.

В свете древнеегипетских историй скупое повествование о рождении Соломона становится красноречивым доказательством. Все намеки на «сверхъестественное» зачатие царского дитяти были исключены, осталось только безобидное наречение, которое отделилось от тройной церемонии и стало приписываться истории рождения. Египетское «рождение бога» против Соломонова «рождения слова». В такой несколько обостренной форме можно резюмировать библейскую концепцию имени «Соломон». В двойном имени сына Давида сохраняется только сила слов. Правда, они весят много: они скрывают, повторим еще раз, прелюбодеяние матери и убийство отца, они хотят также увековечить политические деяния царя — объединение израильских племен в Иерусалимское царство; они указывают далеко в будущее, где (см. у пророка Исаии) мессианское «царство мира» нашло воплощение в имени Соломона, «князе мира».

Перед нами же встает вопрос, насколько Соломон вырос в понимании сложности своего предназначения? Оправдал ли он надежды, заложенные в его имени, или все пошло впустую?

Бесцветный Соломон

Прежде всего нет указаний на то, что Соломон окажется на высоте своего имени. Относительно трагической истории семьи создается впечатление его позиции наблюдателя. В спор Амнона и Авессалома он не вмешивался. Принимал ли он вообще чью-нибудь сторону, остается невыясненным.

Соломон всплывает из библейского молчания лишь когда остро встает вопрос о наследовании трона. Его отец на пороге смерти — дряхлый, несостоятельный, с окоченевшими членами. Прекрасная молодая женщина Ависага Сунамитянка обязана по обычаям того времени согревать его. В это время разгорается страстная борьба за право стать преемником. Адония, старший из оставшихся в живых сыновей Давида, желает стать царем. Как и его умерший брат Авессалом, разъезжает он на колеснице по Иерусалиму; как и Авессалом, окружает он себя 50 слугами. Давид велит предостеречь его, как это было в свое время с Авессаломом — еще одно доказательство, насколько мягким отцом он был.

Давид не вмешивается также и когда Адония окружает себя пышной свитой: командующим ополчением Иоавом и священником Авиафаром, высшим религиозным авторитетом. Это дает почву для раздумий, так как оба представляют традиции древнеизраильского племенного устройства: Иоав, который вел войны Давида в традиции племенных войн, и Авиафар, хранитель ковчега.

Такое впечатление, что Адония возглавил сторону, которая желала, чтобы древнееврейская традиция учитывалась больше, чем это допускала политика царя Давида, ориентированная на Иерусалим. Адония смог также привлечь на свою сторону братьев и внушительное число последователей из числа граждан Иерусалима.

В один прекрасный день сторонники встречаются у Змеиного камня близ источника, который сегодня известен как «Колодец Иова». Он находится в долине Кедрона, примерно в 300 метрах юго-восточнее города Давидова, за городскими стенами. Там готовится праздничная трапеза: зарежут овец, волов и тельцов — царский пир, каким мы уже его знаем из древнеизраильской истории.

Маловероятно, что известные авторитеты и приближенные объявили Адонию царем. Однако как раз это утверждают представители другой стороны, которая любым способом хочет помешать Адонии стать царем.

Речь идет о самых высших представителях иерусалимской придворной партии — пророке Нафане, главнокомандующем армиями Ванее, предводителе телохранителей Давида, и священнике Садоке, который представлял революционные традиции хананейских иевуссеев в Иерусалиме. В вопросах царской власти речь идет не столько о личностях, сколько о различных политических и религиозных концепциях, которые противостояли друг другу.

В то время как царское пиршество за городом шло полным ходом, став таким образом свершившимся фактом, придворный пророк Нафан советует матери Соломона Вирсавии вмешаться. Та кланяется Давиду и напоминает дряхлому мужу о данном им ранее обещании сделать царем их общего сына. Давид собирается с силами для принятия решения и назначает Соломона своим преемником.

Спешно зовут рабов и отправляются к источнику Гион, в начале южной части города, не так далеко от центра, как Змеиный камень. Соломона сажают на мула, священник берет рог с маслом и совершает помазание Соломона на царство, раздаются звуки труб и сторонники из народа кричат: «Да здравствует царь Соломон!». Шум царского провозглашения достигает Змеиного камня, там Адония вынужден признать себя побежденным. Его преждевременная попытка возвыситься потерпела крах.

Во время всей этой борьбы Соломон представляется удивительно бесцветным. Будто бы он и не получил ничего от предприятия Адонии. Нет никакой инициативы. Он даже не садится сам на мула, и его сторонникам приходится его усаживать. Активность проявляют другие: придворный пророк Нафан, священник Садок, главнокомандующий Ванея, телохранители Давида и частично население, которое принимает Соломона, поддерживая криками ликования. Даже дряхлый Давид более активен, но прежде всего — уже далеко не молодая мать Вирсавия.

Соломон не кажется активным борцом за корону, как Адония, и уж абсолютно не похож на своего когда-то молодого отца, который шел к царскому сану не задумываясь и не оглядываясь. Нет, Соломона подталкивают к престолу и сажают на него другие. Налицо, таким образом, слабое восхождение, не предвещающее ничего хорошего.

Однако историю о восхождении Соломона на престол можно рассказать иначе. В то время как все вовлечены в интриги друг с другом и друг против друга, Соломон, кажется, на удивление не затронут всем этим — ни сдерживаемым честолюбием, ни страстным желанием властвовать. В отсутствие мира Соломон выглядит мирным, что делает ему честь. Его мнимые бесцветность, пассивность и отстраненность стали бы тогда признаком «идеального» царствования, которому не дадут снизойти в человеческую повседневность.

Возведение Соломона на престол описывается в идеальном смысле. Соломон осуществляет престолонаследование не самолично, как Адония, а провозглашается царем по желанию отца. Подчеркивается законность наследования в противовес самовластной борьбе за царство. В то время, как Адония на колеснице, в сопровождении телохранителей, требует общественного внимания, Соломон довольствуется мулом.

Законность господства основывается на харизме Соломона, что отличает его от других властвовавших в Иерусалиме личностей. Это не Моисей, который вывел из Египта под религиозным знаменем Яхве группу израильских племен, получивший свод законов на горе Синай, когда обратился к Богу с просьбой помочь его народу, испытавшему лишения кочевой жизни. Он не похож на так называемых Великих Судей, которые показали себя в войнах и закрепили за своими племенами земли Израиля. Он не Саул и не Давид, они стали царями благодаря военным успехам.

У Соломона не было каких-то особых выдающихся качеств, которые сказались на его правлении. Одна-единственная заслуга — сын Давида. Таким образом восхождение на престол Соломона означает поворот в истории Израиля, который можно назвать революционным. Место харизматического лидера занимает традиционная узаконенная форма власти.

Предание подтверждает такой характер Соломонова правления. В то время как Саул и Давид были тайно помазаны пророком Самуилом до возведения на престол, помазание Соломона было совершено священником Садоком после возведения. Религиозная легитимация проходила в спешке уже после всего. И само помазание было уже не то, каким оно было раньше.

А как обстоит дело с ролью народа? Народ не выступает здесь на передний план. С Давидом и Саулом все происходило по-другому. Возведение на трон Саула описывается трижды. Сказочное повествование рассказывает, что Саул в поисках потерявшихся ослиц, принадлежавших отцу, попал в неизвестно какой город, где был тайно помазан на престол Самуилом — пророком и священником (1 Царств 9). Согласно другому преданию, Саул был избран народом в Мицпе посредством жребия. Третье предание гласит, что Саул был назван царем после победы над аммонитянами в Галгале (1 Царств 9). Народ при этом играл важную, даже решающую роль.

Итак, Саул был харизматическим «народным» царем, равно как и Давид, отец Соломона. Его возведение на престол происходило в два этапа: он был провозглашен царем в Хевроне сначала южнопалестинскими иудеями, а потом североизраильскими племенами, оба раза посредством определенного ритуала, где племена занимали важное место. Совсем по-другому у Соломона: народ мог подтвердить его восхождение лишь потом, как свершившийся факт. И здесь не было согласия, так как часть населения ликуя приветствовала противника Адонию. Одним словом, полномочия Соломона явно хромали.

Возведение Соломона на престол можно описать еще как осуществление чисто «человеческого проекта». Все события вокруг Соломонова восхождения происходят на редкость поспешно, являясь скорее окончанием интриги, чем торжественной церемонией. Это бросается в глаза, если мы обратимся к иудейской тронной церемонии, которая очень поэтично описывается во втором псалме. Царя препровождают в святилище и бог Яхве возводит его на престол традиционным: «Ты мой сын, сегодня я тебя зачал».

К царской церемонии относится также передача диадемы верховным священником, так происходит во времена возведения на трон царя Иосии (840–801 до н. э.), через добрых сто лет после возведения Соломона. Царю также был вручен «указ», своего рода «царский документ», в котором перечислялись все царские «великие имена». И то и другое, передача диадемы и «царского документа», идут от египетской традиции и в Египте проводились очень помпезно. Бог Амон коронует фараона Аменофиса III (1417–1377 до н. э.). Ибисоголовый бог письменности Тот вырезает в колонне «царский документ»: «Говорит Тот, владеющий божественным словом: я наделил твое великое имя и свидетельство ему силой и мощью, дабы все чужие земли от тебя в страхе пребывали, и ничего вокруг не укрылось от твоего взора…».

О вручении диадемы или «царского документа» Соломону не может быть и речи; нет даже обязательной коронации, которая, например, в Египте, была кульминационным пунктом в назначении царя. Так, коронация Хатшепсут (1501–1489 до н. э.) образует главный мотив на ее стеле в Карнакском храме: царица стоит на коленях перед богом Амоном, который возлагает на нее голубую корону.



Рис. 4
Бог письменности Тот запечатлевает «царский документ»
Храм в Карнаке, XV в. до н. э.

В сравнении с ними возведение на престол Соломона не кажется ни торжественным, ни церемониальным. Очевидно, все элементы «египтизации» намеренно удалили от Соломона. Его коронация лишена всякой помпезности. Только одно указывает на влияние Египта — церемония очищения в источнике Гион. Предание о Соломоне не дает нам прямого указания на ритуал очищения, но он играл важную роль во время возведения фараонов на трон. Так, например, на рельефе большого храма в Карнаке изображено очищение живой водой фараона Сета I (1317–1301 до н. э.), при этом бог Гор говорит: «Я очистил тебя жизнью и силой, чтобы твое правление длилось столько, сколь-ко правит Рэ (бог солнца)».

Производилось ли подобное очищение у источника Гион, мы не знаем. Одно место в псалме, правда, дает некоторое указание: «Из потока на пути будет пить, и потому вознесет главу» (Псалом 109.7).

Лишенное торжественности возведение Соломона на престол представляется в сравнении с ранними египетскими и более поздними иудейскими ритуалами чем-то из ряда вон выходящим, знаком того, что царствование Соломона было «человеческим проявлением». Это усиливает впечатление, что с полномочиями Соломона дело обстояло не лучшим образом. И поэтому перед нами возникает вопрос, следовало ли оставить все как есть или Соломону удалось бы усилить свои позиции?

Соломон — кровный мститель

Тот, кто ратует за бескорыстие Соломона при его восхождении на трон, будет очень удивлен, если проанализирует меры Соломона, которыми тот сохранял свою власть. Тогда уж ничего не останется от образа «мягкого» Соломона, изображаемого всего лишь сыном, точнее, «маменькиным сынком». Бесцветный Соломон превращается за одну ночь, таково впечатление, в брызжущего энергией. Сведения об этом имеются в 3-й Книге Царств (2-я глава) и представляют нам темную сторону жестокого, можно сказать, злого Соломона, что вообще не согласуется с более поздней идеализацией мудрого и мирного правителя.

Так, Соломон после возведения на престол приказывает Ванее убить Иоава, сторонника Адонии. Иоав скорее всего знал, что ему предстоит. Ведь он в конце концов бежит в скинию Господню и хватается за рога жертвенника. Обычно это означало просьбу о пощаде, так как жертвенник считался с давних пор убежищем. Однако ни для Соломона, ни для Ваней это, кажется, не имеет никакого значения. Соломон подтверждает свое решение, и Ванея не задумываясь убивает.

Убийство Иоава бросает зловещую тень на характер Соломона. Сначала этот поступок напоминает о присущей Востоку жестокости, которая беспощадно используется под знаком сохранения власти. Было достаточно, что Иоав потерпел поражение на стороне Адонии. Следовательно, он должен был умереть, хотя нигде не сообщается о том, что после восхождения Соломона на престол он был замечен в каких-либо попытках свергнуть правителя.

Библейское предание дает возможность познакомиться с еще одной жестокостью Соломона и пытается его оправдать. Он — вот попытка снять вину — только выполнял последнюю волю своего отца (3 Царств 2.5). Иоав запятнал себя убийством, когда коварно убил своих соперников Авенира и Амессая. Убийство коснулось семьи Давида, ведь Авенир встал под защиту Давида, а Амессай был сыном сводной сестры Давида.

Действительно ли обоснованна попытка снять вину с Соломона? В конце концов Соломон мог бы привлечь Иоава к ответу. Тот факт, что этого ие делается, связан, возможно, с тем, что Иоав, с точки зрения того времени, тоже имел свои причины убить Авенира и Амессая. Авенир убил брата Иоава по имени Асаил (2 Царств 2.23). А отец Амессая сблизился с матерью Иоава, но не женился на ней (2 Царств 17.25). Одним словом, кровавые дела Иоава подпадали под закон о кровной мести. Давид же, напротив, кажется, попрал его, когда пощадил Иоава. Соломон считает это позором, поскольку он более жесток, чем его отец.

Убийства, совершенные Иоавом, как и убийство Иоава Соломоном, должны были произойти но закону кровной мести, всепожирающего начала, о значении которого мы и сегодня вряд ли имеем правильное представление. Кровная месть в архаичных культурах имела ужасающие последствия. Они были направлены не против отдельного обидчика, а всей его родни, иногда целого рода. Об индивидуальной ответственности еще не могло быть и речи, независимый в отношении рода карательный орган, такой как, например, «государственное право на наказание» не был создан. Кровная месть влекла за собой, ввергала втянутую в нее семью в нескончаемую обязанность совершать насилие и уничтожать. Не помогло даже, когда Авенир отчаянно воззвал: «Вечно ли будет пожирать меч?» (2 Царств 2.26). Кстати, разрушающие последствия кровной мести были известны очень давно. Прежде всего следует упомянуть левитов, пожалуй, самую загадочную общность в Израиле, которая, будучи рассеянной среди всех израильских племен, всегда появлялась там, где происходила кровная месть. Моисей призвал их, когда начались пляски вокруг идола — «золотого тельца». Верные слуги Господни, они убивали всех сынов Израильских, если те осквернили единобожие почитанием идола (Исход 23.25). Нашелся левит, который призывал к племенной войне против города Гивы Вениаминовой вследствие надругательства над его женой, мало того, он послал во все пределы Израилевы разрезанные члены своей жены (Судей 19.29).

Несмотря на то, что левиты сами решительно провозгласили око за око, зуб за зуб, среди них нашлись и такие, кто был обеспокоен масштабами развернувшейся кровной мести. Свидетельство тому 48 левитских городов, из которых, по различным подсчетам, от 3 до 6 (Второзак. 4.41; 19.2) считались городами-прибежищами для людей, подпадавших под кровное мщение. Но в них не могли находить пристанища злодеи, а только те, кто убивали человека без намерения.

Если мы посмотрим на местоположение городов левитов и городов-прибежищ, то быстро поймем, что они были исключительно вблизи границ того царства, которое создал Давид. Итак, уже при царе Давиде, должно быть, предпринимались значительные усилия, чтобы смягчить опустошительные последствия кровной мести. В каком бы блеске предстал молодой Соломон, если бы выслал убийцу Иоава в один из городов-прибежищ, обустроенных его отцом.

Возможно, Иоав был не только убийцей, но и злодеем, который убивал свои жертвы намеренно, даже исподтишка. И это затрудняло его перевод в прибежище для убийц. Но для Соломона был возможен еще один выход: пощадить Иоава по праву царя и царской милости. Стоило только посмотреть на свою собственную семью. Разве Авессалом не заслужил кровной мести, после того как убил собственного брата Амнона? Но Давид воздерживается от использования ее в отношении Авессалома. Прервать гибельный ход кровного мщения было уже во времена Давида правом царя и использовалось в его собственной семье с целью примирения. Соломон тоже мог бы выбрать царское помилование вместо кровного мщения. То, что он этого не сделал, представляется клеймом на характере молодого Соломона. Находясь в тисках закона о кровной мести, Соломон совершил еще одно кровавое деяние — убийство Семея. И этот грех библейское предание хочет отпустить ему, так как наказание Семея, а не убийство, как и наказание Иоава, причисляется к полномочиям Давида, согласно завещанию. Семей, из рода Саула, не смог вынести, как Давид обошелся с последними саулидами. Когда Давид бежал во время восстания Авессалома, Семей усмотрел возможность выразить свою ненависть к нему. Он подошел к бродившему по иорданской местности Давиду, бросая в него камнями и злословя его: «Уходи, уходи, убийца и беззаконник! Господь обратил на тебя всю кровь дома Саулова, вместо которого ты воцарился… и вот, ты в беде, ибо ты — кровопийца…» (2 Царств 16.7, 8).

Мы не будем доискиваться, имело ли проклятие Семеем Давида справедливое основание. Более существенным нам кажется то, что делается вид, будто наказать Семея Соломону велит завещание. И опять не понятно, почему Давид сам не осуществил мести, а позволил Семею ускользнуть от нее. Может быть, Давид считал, что проклятия Семея справедливы. Верил же он, что сам Господь уполномочил его (2 Царств 16.11). Итак, он не дает своим слугам наказать Семея. Но могла ли месть перейти, согласно завещанию, к Соломону, если сам Давид о мести и не думал? С психологической точки зрения, неувязка.

Соломон велит убить Семея не сразу после своего восхождения на престол. Вначале он посадил его в Иерусалиме под домашний арест, обещая убить, если тот покинет город. Через два года он узнает, что Семей ушел из Иерусалима, чтобы вернуть двух солдат, бежавших из города Гефы. Это и оправдывает смертный приговор. Семея убивает Ванея по возвращении приговоренного в Иерусалим.

Все это в высшей степени недостоверно, поскольку Семей никогда бы не вернулся в Иерусалим, если бы ему грозили арест и смерть. Нет, Соломон велел убить Семея, самолично вынеся ему приговор.

Соломона должны оправдать как якобы имеющееся отцовское завещание, так и нарушение Семеем условий ссылки. Не Соломон должен нести ответственность, а Давид и Семей, который оказался не в состоянии выполнить царское распоряжение. Чем же тогда на самом деле объяснить смерть Семея? Вполне возможно, Соломон побаивался обрести в лице Семея опасного противника, который был в состоянии возглавить оппозицию.

Соломон — братоубийца

Убийство Иоава и Семея остаются убийствами, хотя библейское предание и пытается их оправдать. Однако даже Библии не удается отпустить самое страшное злодеяние Соломона: убийство брата и противника Адонии. Мрачную картину кровной мести дополняет грязное убийство брата. И здесь уместно было бы, на первый взгляд, снова вспомнить о восточной жестокости. Но углубленное исследование приводит нас к другой оценке.

После обескураживающего восхождения Соломона Адония бежал к жертвеннику, и Соломон его пощадил: «Если он будет человеком честным, то ни один волос его не упадет на землю; если же найдется в нем лукавство, то умрет» (3 Царств 2.52).

Адония вел себя спокойно и был отпущен домой, может быть, даже под домашний арест.

Брат Соломона, кажется, действительно старается быть незаметным до тех пор, пока однажды не посещает Вирсавию. Доверчивую мать Соломона он уверяет в преданности ее сыну, однако просит поддержать его в женитьбе на Ависаге Сунамитянке, последней наложнице Давида. Вирсавия откликается на просьбу и сообщает о желании Адонии Соломону. Она предстает перед своим сыном и царем, а Соломон велит принести для матери царя престол, знак высокого уважения, которым пользуется Вирсавия. Однако когда она передает желание Адонии жениться иа Ависаге Суна-митянке, Соломон не только не соглашается, но даже приказывает убить Адонию. Обоснование: «А зачем ты просишь Ависагу Сунамитянку для Адонии? Проси ему также и царства; ибо он мой старший брат» (3 Царств 2.22).

Соломон чувствует за желанием Адонии жениться заговор, который мы обозначим как «Овладение гаремом», поскольку Ависага была из гарема Давида. Адония претендовал на царствование, овладев гаремом, после того как женится на Ависаге — так примерно рассуждал Соломон. Адония еще не отказался от притязаний на престол и с помощью тончайшей стратегии с женитьбой предпримет еще одну попытку подступиться к его царству, — думал он.

Соломон действует мгновенно и безжалостно. Он посылает Ванею, известного уже нам палача, убить брата, и приговор моментально приводится в исполнение. Соломон становится решительным, даже по отношению к собственному брату, когда речь идет о сохранении власти. Убийство Адонии представляет собой следующую главу в истории борьбы за наследование тронов, которыми столь богат древний Восток.

Бесспорно, убийство брата Соломоном было жестоким поступком. Однако можно ли его объяснить только борьбой за власть? Такая трактовка не может убедить, ведь она не поясняет, почему Вирсавия, которая до тех пор так осмотрительно и определенно представляла интересы Соломона, поддержала сторону Адонии. Поведение Вирсавии дает нам первое доказательство того, что за желанием Адонии жениться не обязательно стоял политический заговор.

О чем же тогда шла речь? Когда Соломон безжалостно отклоняет просьбу о женитьбе Адонии, он отвергает прежде всего желание и волю своей матери. Таким образом поведение Соломона представляет собой твердый шаг по пути «обрезания» материнского влияния. Это усиливается тем, что Вирсавия выступает как личность, осознающая свою силу. Для нее приносят личный престол, поскольку она именуется «гебира», т. е. «верховная властительница», которой отводится официальное место в государстве. Статус гебиры уважался не только в Иерусалиме, но и хеттами, сирийцами, пожалуй, и в Ассирии. Часто создается впечатление, что гебира замещает малолетнего сына. Но и после его престолонаследия она сохраняла значительное влияние на царя. Место, которое занимает гебира, настолько значительно, что как закон почти всегда при вступлении на престол иудейских царей называется имя их матерей.

Мы точно знаем, когда Вирсавия выступила в роли гебиры, однако все указывает на то, что выдвижение Соломона в наследники трона привело к упрочению ее положения. Таким образом, Вирсавия является для Соломона не только матерью, но и гебирой. Могущественная мать желает оказывать влияние на сына, который до сих пор был абсолютно от нее зависим. Однако Вирсавия допустила ошибку. Соломон оказался сильнее, чем могла представить себе его мать.

Убийство Адонии помогает Соломону выйти из-под влияния матери. Конечно, он освобождается от влияния своей властной матери с помощью бесчеловечного поступка, однако как раз жестокий характер «обрезания» соответствует психологии того времени, а нынешнему восприятию вряд ли удастся его постичь. Осознание собственной значимости, «идентификация», как бы выразились сегодня, происходит у Соломона на архаичный манер через разрушение. Убийство брата тащит за собой «убийство» материнской воли. Потому и становится понятной эта ужасная связь. Архаичная колыбель самосознания и отождествления должна была поддаться воздействию жестокими делами, далекими от какой бы то ни было идиллии и чувствительности. Охраняюще-защищающая власть матери разбивается о жестокость сына, борющегося за самостоятельность.

Убийство Соломоном Адонии проясняет еще одно архаичное положение. Адония не просто брат Соломона, он наследный брат. Ему, Адонии, как старшему сыну полагается унаследовать престол. Так он оправдывает свои притязания. Правда, в Израиле, строго говоря, никогда не было возведения на престол по отцовской линии в определенной последовательности, в том числе и в будущем. Однако убийство Адонии означает больше, чем просто утверждение притязаний на власть: оно указывает на процесс дальнейшего отделения от «близости к отцу», которую Адония хотел использовать для себя против Соломона.

С Адонией умирает не только ближайший к отцу сын, но и сын, похожий на отца, которого Давид любил выше всякой разумной меры. Как и Авессалом, Адония собрал вокруг себя силы, обязанные союзу древнеизраильских племен. Как и Авессалом, он представляется энергичным, самоуверенным и решительным. Итак, Адония, как и Авессалом, были схожи с отцом в воинственности в противоположность Соломону, который во время своего вступления на трон выглядел таким бесцветным и незначительным.

Как в этой связи можно квалифицировать убийство Адонии Соломоном? Ответ прост: посредством убийства Соломон древним жестоким способом освобождает себя от привязанного к отцу брата и одним махом сражает не только воинственно настроенного брата, но и воинственного отца.

Соломоново братоубийство откровенным образом означает двойной «процесс обрезания» — от своей матери, воле которой он сопротивляется, и от отца, убивая самого близкого к отцу и самого похожего на него сына. Однако даже эти оба параметра убийства еще не полностью проясняют архаичный фон Соломонова поступка. Обращает на себя внимание то, что в архаичных культурах братоубийства случались очень часто. Мифы ли, история — примеры встречаются нам самые разные.

Из греческой мифологии мы знаем Атрея и Фиеста, из греческой истории — Этеоклеса и Полинейкеса, из римской истории — Ромула и Рема. Из Библии нам известны Каин и Авель. Признаком войны братьев является братоубийство, «архаичные» масштабы которого еще не достаточно освещены. При этом бросается в глаза, что братоубийцы не осуждаются, например, с точки зрения морали, ни в мифах, ни в истории, а вызывают противоречивое уважение. Братоубийца Каин стал родоначальником градостроителей, ремесленников и художников. Братоубийца Ромул становится основателем Рима. Братоубийце отводится культуроутверждающая роль.

Уже эти несколько примеров демонстрируют одновременно безнравственное отношение к братоубийству, и мы призваны подвергнуть более глубокому объяснению этот странный взгляд древних на преступление. Тут нам поможет повод к убийству Адонии, его желание проникнуть в бывший Давидов гарем при помощи женитьбы. Адония этим своим желанием попадает в удивительную близость тем трагичным феноменам, которые с давних времен ложилось бременем на дом Давида.

Во всех этих феноменах речь идет о кровосмешении внутри семьи. Так, уже Амнон вероломно поступил со своей сводной сестрой и Авессалом демонстративно овладел гаремом своего отца. У Адонии было желание связать себя с Ависагой Сунамитянкой. Обращает на себя внимание, как в семье Давида, близко-родственные, каждый с каждым, беспрепятственно прокладывают себе дорогу: Амнон со своей сводной сестрой, Авессалом с уже более старшими женами отца, Адония с юной и последней наложницей отца. Семья Давида напоминает перегретый садок для высиживания, в котором отдельные члены семьи не могут развить своей собственной индивидуальности и пробиться к своей собственной личности.

В архаичных культурах всегда боролись с кровосмешением, будь то запрещение инцеста, который еще и сегодня считается самым сильным социальным табу, либо регулирование браков, чтобы в браке не соединить несоединимое. Только не допустив смешения можно обеспечить гармоничное развитие отдельной личности.

«Смешение внутри семьи» архаичные культуры не воспринимали снисходительно. Это отчетливо прослеживается в странном обычае архаичной истории — убийстве близнецов. Близнецы воспринимались как знамение рока, как «одинаковые», они вызывали ужас. Так, в античности дело дошло до убийства близнецов, о чем свидетельствуют многие источники. Убийство близнецов — это крайняя форма «семейной тождественности», требующая наказания.

Другой формой тождественности являются братья. Брат — это хотя и другой, но «то же самое в семье» воспринималось как нечто ограничивающее, от чего надо было освободиться тому, кто хочет найти самого себя. Этими обстоятельствами объясняются удивительно частые случаи братоубийства и борьбы братьев — признак архаичной формы освобождения из удушающей хватки семейных уз.

Убийство Адонии Соломоном носит все признаки насильственного процесса освобождения: Соломон освобождается, во-первых, от влияния матери, отклоняя ее «смесительное» предложение — соединить Адонию и Ависагу Сунамитянку; во-вторых, от влияния отца, велев убить самого близкого к отцу и самого похожего на него сына; в-третьих, убив брата, он устраняет «смешение внутри семьи», которое могло произойти вследствие завоевания гарема. Этот страшный процесс освобождения, вряд ли доступный современному сознанию, не поняли составители библейского предания, так как глубинные архаичные пласты становления Соломона в политической борьбе за верховную власть ими даны поверхностно. И только если раскрыть библейские недомолвки, можно попытаться понять истинную самость Соломона.

Вызывает беспокойство связь Соломона с архаичным миром, в котором поиски себя и самостановление соприкасаются с насильственными формами. Выберется ли он из этого мира? Сможет ли преодолеть неизбежность кровной мести и войти в светлое будущее? Окажется ли достойным своего «великого имени», уповающего на надежду и олицетворяющего мир и любовь?

Загрузка...