Мятежное время

«А что владычня грамота Денисьева, а ту гра­моту пошлите ко мне, да тое я сам подеру: та грамота не в грамоту. А что вписал проклятие и неблагословенье патриарше, а то яз с вас снимаю и благословляю вас: то был суждаль-ский владыка, а деял то в мятежное время...»

Из грамоты митрополита Киприана псковичам 12 мая 1395 г.

В истории Руси последняя четверть XIV в. похо­жа на солнечный день после затяжных дождей. То была героическая эпоха, обессмертившая себя вели­ким подвигом Куликова поля, мужественной готов­ностью сразиться с полчищами самого Тамерлана.

Не одна Русь — вся Восточная Европа находилась тогда в состоянии непрерывного брожения. Повсе­местно старые политические формы оказывались тес­ны для новых идей и стремлений.

Великий князь Литовский Ольгерд умер в мае 1377 г. После смерти Ольгерда в Литве началась борьба за власть между его сыновьями и племянни­ками. Сын Ольгерда князь Ягайло, утвердившись на виленском престоле, в начале 1386 г. женился на польской королеве Ядвиге и стал правителем обоих государств. Договоренность об этом союзе, а также о принятии Ягайлом католичества была достигнута на встрече литовских князей с польскими магнатами в августе 1385 г. в местечке Крево. Заключив Крев-скую унию с Польшей, Великое княжество Литовское еще долго содрогается от внутренних усобиц. В на­чале 90-х годов у власти здесь оказывается энергич­ный, воинственный князь Витовт, сын Кейстута, уби­того в 1382 г. по приказу Ягайло. Вынашивая мечту о разрыве с Польшей, он до времени копит силы, ищет союза с Москвой. В 1399 г. Витовт предприни­мает неудачную попытку добить ослабевшую после нашествия среднеазиатского завоевателя Тимура (Тамерлана) Золотую Орду. Однако битва на реке Ворскле 12 августа 1399 г. принесла победу новому хозяину Орды — ставленнику Тимура хану Едигею. После этого Витовт оказывается перед необходи­мостью перестроить свою внешнюю политику. Он сближается с Польшей и Орденом и с их помощью начинает наступление на русские земли.

Одряхлевшая Византия, казалось, вот-вот должна закончить свой долгий исторический путь под удара­ми турецких султанов из династии Османов. Турки к концу 80-х годов XIV в. заняли не только Малую Азию, но и Балканы. В 1393 г. они взяли Тырново — столицу Второго Болгарского царства, а в 1398 г.— древний город Видин на Дунае.

Однако на пути османских завоеваний неожидан­но встал непобедимый Тимур. «Железный хромец», как называли его современники, уже не раз тяжелой рукой стучал в восточные ворота Европы. Во второй половине 80-х — начале 90-х годов XIV в. он нанес несколько ударов по Золотой Орде. В 1395 г. Тимур наголову разгромил ордынского хана Тохтамыша в битве на Тереке, разорил и сжег Сарай-Берке. 28 июля 1402 г. Тимур разгромил войско османов в битве при Анкаре и тем самым на полвека про­длил агонию Византии. Лишь в 1453 г. туркам уда­лось захватить Константинополь.

Весьма сложным, противоречивым было и поли­тическое развитие русских земель в этот период. По­беда на Куликовом поле (1380) укрепила первенство Москвы среди других феодальных центров. Однако Золотая Орда была все еще очень сильна. После падения Мамая на ее престоле утвердился хан Тох-тамыш. В 1382 г. он совершил поход на Русь, обма­ном взял Москву и расправился с ее жителями. Вскоре князь Дмитрий Иванович в знак покорности Тохтамышу отправляет в ханскую ставку своего старшего сына Василия. Не имея сил для продолже­ния борьбы с Ордой, московский князь обращает все средства на укрепление своего положения в русских землях. Одновременно он напряженно ищет путей военного усиления Москвы за счет союзов с различ­ными политическими центрами Восточной Европы.

По мнению некоторых историков, в последней чет­верти XIV в. существовала реальная возможность объединения Великороссии и Великого княжества Литовского, основную часть населения которого со­ставляли русские. И московские Рюриковичи, и ли­товские Гедиминовичи не желали упустить столь за­манчивой возможности. Силы сторон были примерно равны, и оттого спор за первенство в будущем госу­дарстве перерос в затяжное военное противоборство.

Возможность объединения сил Руси и Литвы, со­хранившаяся и после заключения Кревской унии в 1385 г., настораживала соседние государства — Поль­шу, Орден, Золотую Орду. Они делали все возмож­ное для того, чтобы не допустить развития событий, в этом направлении.

Необычайный накал борьбы, тревожная неопре­деленность политических перспектив — отличительные особенности международной обстановки последней четверти XIV в. Константинопольский патриархат, русская высшая иерархия не могли остаться в сторо­не, наблюдая за событиями «с точки зрения вечно­сти». Мечты о могущественном православном госу­дарстве в Восточной Европе будоражили воображе­ние церковников, заставляли их пускаться на самые рискованные политические предприятия. Не случайно этот период стал одним из самых драматических в истории русской церкви. В эти годы с необычайной отчетливостью проявились обычно скрытые завесой демагогии приемы и цели политической деятельности высших церковных иерархов. Разумеется, было бы исторически неверным рисовать их поступки одними лишь темными красками. Самые низменные моти­вы— корыстолюбие, зависть, жажда власти, пере­плетаясь с горячей верой, бесстрашием, патриотиз­мом, образуют на редкость причудливую ткань ми­нувшей жизни.

Церковные деятели той эпохи отличались твердым характером и несокрушимым упрямством. Наблюдая за их сложными, часто трагическими судьбами, мы и на расстоянии шести столетий ощущаем необычай­ную силу духа. Многие из целей, которые они ста­вили перед собой, кажутся нам наивными, сомнительными или ложными. Однако мы невольно вос­хищаемся их готовностью действовать, подчас даже рисковать головой во имя того, во что они верили, к чему стремились.

После кончины митрополита Алексея (12 февра­ля 1378 г.) в Москве был пущен слух, будто уми­рающий святитель все же благословил Митяя своим наследником. Спасский архимандрит обосновался на митрополичьем дворе, распоряжаясь делами и людь­ми, как истинный хозяин «дома пречистой Богоро­дицы». Для подтверждения прав Митяя решено бы­ло собрать собор русских епископов, подчинявшихся покойному митрополиту Алексею.

Цели созыва этого собора источники, а вслед за ними и историки определяют по-разному. Возможно, собравшиеся иерархи должны были возвести Митяя в сан епископа Владимирского. Это была именно та ступень, с которой взошел на престол митрополит Алексей. Обычно кандидатов на епископскую кафед­ру утверждал лично митрополит, совершавший над ними обряд хиротонии («рукоположения»). Однако, церковные каноны допускали в особых случаях по­ставление епископа соборам нескольких местных епи­скопов.

Не исключено и то, что замысел Митяя и стояв­шего за ним князя Дмитрия Ивановича был куда бо­лее смелым: собор епископов должен был избрать Митяя на митрополичью кафедру и тем самым поло­жить начало автокефалии (самоуправлению) русской церкви. Зная широту замыслов князя Дмитрия Ива­новича, находившегося тогда в зените своего могу­ щества, можно признать это предположение вполне вероятным. Известно, что в Москве, получив сообще­ние о поставлении в декабре 1375 г. на место еще живого Алексея нового митрополита «всея Руси» — Киприана, стали во всеуслышание бранить византий­ ского императора и патриарха Филофея, называя их «литвинами». По-видимому, тогда же князь Дмитрий Иванович распорядился исключить из числа поминае­мых во время церковной службы имя византийского «царя». За всем этим чувствуется не только минут­ ное настроение, но и явное намерение великого князя разорвать путы церковно-иерархических связей с Константинополем. Примером могли послужить Болгария и Сербия, где давно уже существовали соб­ственные, независимые от Константинополя, церков­ные организации во главе с местными патриархами.

Церковная политика великого князя Дмитрия бы­ла направлена на создание самостоятельной велико­русской церкви, глава которой, митрополит, изби­рается и действует согласно указаниям светских вла­стей. Здесь, как и во многом другом, Дмитрий ставил задачи, решить которые удалось лишь его правнуку-Ивану III.

Действия великого князя вызвали острое недо­вольство значительной части духовенства. Наиболее-авторитетным лицом церковной оппозиции был уже известный читателю игумен Сергий Радонежский. Его ближайшими сподвижниками были игумены подмо­сковных общежительных монастырей Афанасий (Вы­соцкий монастырь близ Серпухова), Федор, племян­ник Сергия (Симоновский монастырь на южной ок­раине Москвы), Иван (Высоко-Петровский мона­стырь на северной окраине Москвы), Андроник (Спасский монастырь на р. Яузе).

Церковно-политическим идеям Сергия сочувство­вали многие представители боярства. У московских «старцев» имелись единомышленники и в других кня­жествах.

Летом 1378 г. «старцы» предприняли первую по­пытку заставить князя Дмитрия отказаться от его планов относительно Митяя. Они сделали ставку на митрополита Киприана, который в 1375 г. был по­ставлен на Литву с тем условием, что после смерти: Алексея он объединит под своей властью всю митро­полию.

Фигура митрополита Киприана стараниями исто­риков и литературоведов в последние годы все ярче выступает из мрака забвения. Диапазон оценок его личности и деятельности очень широк: от «прохо­димца» до одного из крупнейших деятелей «право­славного возрождения», утонченного интеллектуала, далеко обогнавшего свое время.

Биография Киприана известна лишь в самых об­щих чертах, с большой долей предположений. Буду­щий митрополит происходил из знатного болгарского рода Цамблаков. В юности он покинул родину и вместе с выдающимся деятелем древнеболгарской ли­тературы, впоследствии патриархом, Евфимием Тырновским перебрался в Византию. Приняв монашество, Киприан долгое время жил на Афоне[74]. Здесь, в ска­листых горах над Эгейским морем, ютились десятки больших и малых монастырей. В XIV—XV вв. Афон был самым авторитетным центром православного мо­нашества, питомником высшей церковной иерархии, рассадником не только теологических, но и общест­венно-политических доктрин.

Вероятно, именно на Афоне Киприан познакомил­ся с патриархом Филофеем, пережидавшим там тя­желые времена изгнания. В 1364 г. Филофей вновь вернулся на патриарший престол и призвал Киприа-на для выполнения различного рода ответственных поручений. В ходе одной из своих дипломатических миссий Киприан сумел расположить в свою пользу литовских князей и с их помощью стал митрополи­том Киевским в декабре 1375 г.

Митрополит Алексей и его окружение, по-видимо­му, не питали к литовскому митрополиту особой вражды. Во время своего приезда в Северо-Восточ­ную Русь в 1374 г. он поразил их своими обширными познаниями, увлек головокружительными планами объединения всех сил православного мира для борь­бы с натиском мусульман и католиков. Невозмути­мых, погруженных в молчание лесных подвижников Киприан сумел заинтересовать рассказами о визан­тийском исихазме — мистическом течении, последова­тели которого путем строгого аскетизма и особого рода психофизических приемов «приближались к бо­гу». В молитвенном экстазе перед их взором вспыхи­вало ослепительное сияние — то самое, что, согласно Евангелию, окружило Христа в момент его общения с богом на горе Фавор.

Познакомившись на Афоне с учением основателей исихазма Григория Синаита и Григория Паламы, Киприан стал их последователем.

И все же московских «ревнителей благочестия» Киприан привлекал не столько как проповедник иси­хазма. Прежде всего они видели в нем энергичного политика, убежденного сторонника старых традиций в отношениях между церковью и великокняжеской властью. Такой человек, как Киприан, мог с успехом противостоять посягательствам московского князя на политический суверенитет митрополичьей кафедры. Успешнее, чем кто-либо другой, Киприан мог доби­ваться сохранения единства русской митрополии — одного из главных условий ее политической самостоя­тельности.

Конечно, от Киприана трудно было ожидать того московского патриотизма, который столь ярко окра­сил деятельность митрополита Алексея. Однако все понимали, что времена Алексея минули безвозвратно.

После смерти Алексея Киприан налаживает тай­ные контакты с московскими «старцами». Его соб­ственное положение к лету 1378 г. оказалось крайне 'Неустойчивым. Со смертью Ольгерда Киприан ли­шился могущественного покровителя. Другой добро­хот Киприана, патриарх Филофей, еще в 1376 г. был вновь сведен с престола. Новый патриарх Макарий враждебно относился к Киприану и готов был пойти навстречу московским требованиям относительно Митяя.

Оказавшись в политической изоляции, Киприан решился на отчаянный шаг. В июне 1378 г. он отпра­вился в Москву.

Некоторые подробности этой рискованной и в сущ­ности загадочной поездки мы узнаем из двух посланий митрополита Киприана к единомышленникам — игу­мену Сергию Радонежскому и его племяннику Федо­ру. Митрополит хотел во что бы то ни стало попасть в Москву, где он надеялся оказаться под защитой авторитета Сергия и его «старцев». Они должны бы­ли удержать князя от расправы с незваным гостем. Каковы были дальнейшие планы Киприана — можно только догадываться. Вероятно, он рассчитывал при личной встрече склонить князя Дмитрия к сотрудни­честву, к отказу от поддержки Митяя. Посредником в этих переговорах мог стать игумен Сергий.

Московский князь через своих людей узнал о на­мерениях Киприана и решил не допустить его в Мо­скву. На дорогах, по которым мог ехать Киприан, были выставлены крепкие заставы. Если верить Кип­риану, воеводы имели приказ действовать по обстоя­тельствам и в случае необходимости даже убить мит­рополита. Послы Сергия, направленные для встречи Киприана и сопровождения его в Москву, были за­держаны по приказу князя Дмитрия.

Узнав от кого-то о княжеских заставах на доро­гах, Киприан «иным путем прошел». Ему обязатель­но нужно было попасть в Москву. Но именно здесь его ожидало разочарование. Никаких решительных действий в его поддержку «старцы» не предприни­мали. Митрополит воочию убедился в своей ошибке: он переоценил влияние «старцев» на князя, их готов­ность рисковать всем.

Как это ни парадоксально, именно князь Дмитрий Иванович, воспитанием которого занимался сам мит­рополит Алексей, менее, чем кто-либо из потомков Калиты, питал уважение к «святительскому сану». Он приказал арестовать Киприана и его свиту. Мит­рополита содержали в строгом уединении, под над­зором самых преданных княжеских слуг. Опасаясь протестов со стороны «старцев» и их московских еди­номышленников, князь стремился побыстрее отде­латься от назойливого иерарха. Вечером следующего дня, пишет Киприан, «пришли, вывели меня, и я не знал, куда меня ведут — убивать или потопить?»[75].

Выдворили Киприана ночью. Конвойные, сопро­вождавшие его до самой литовской границы, были облачены в одежду, снятую со слуг митрополита. «Слуг же моих — сверх многого и злого, что с ними сделали, отпуская их на клячах разбитых без седел, в одежде из лыка, —из города вывели ограбленных и до сорочки, и до штанов, и до подштанников; и сапог, и шапок не оставили на них!» —писал Кипри­ан в послании к Сергию и Федору 23 июня 1378 г.

Это послание —великолепный образец эпистоляр­ного жанра. Болгарин Киприан в отличие от других митрополитов — выходцев из Византии свободно вла­дел русским языком и даже оставил заметный след в литературе. Местами в послании прорывается еще не остывшая, клокочущая ярость. Однако как истин­ный дипломат византийской школы Киприан не дает чувствам захлестнуть разум. Он обращается не толь­ко к двум игуменам, но и ко всем, кто «единомудрен» с ними. Послание представляет собой краткое полити­ческое «credo» Киприана. Его основные положения: незаконность возвышения Митяя; необходимость со­хранить единство митрополии; возврат к старым, «доалексеевским», нормам отношений между мос­ковским князем и митрополитом.

Учитывая, что послание могло попасть и в руки к князю Дмитрию, митрополит подробно развивает мысль о том, какую пользу он сам принес и еще мог бы принести Москве. Между строк читается заветная мысль Киприана: во имя «высших интересов» он го­тов забыть обиды, нанесенные ему князем, и сотруд­ничать с ним на условиях равноправного союза, но отнюдь не подчинения: «Два с половиной года я в святительстве... Не вышло из уст моих ни слова про­тив князя великого Дмитрия — ни до поставления, ни по поставлении, — ни на его княгиню, ни на его бояр. Не заключал я ни с кем договора, чтобы дру­гому добра хотеть больше, чем ему, — ни делом, ни словом, ни помыслом. Нет моей вины перед ним. На­оборот, я молил бога о нем, и о княгине, и о детях его, и любил от всего сердца, и добра хотел ему и всей отчине его. А если слышал, что кто-нибудь за­мышляет на него зло, ненавидел того. И когда мне «приходилось служить соборно, ему первому велел '«многая лета» петь, а уже потом другим.

...Я к нему ехал, чтобы благословить его, и кня­гиню его, и детей его, и бояр его, и всю отчину его, и жить с ним в своей митрополии, как и мои братья митрополиты с отцом его и с дедом, с князьями ве­ликими. А еще дарами честными хотел его одарить...»

Примечательно, что Киприан обещает «жить» с князем так, как жили митрополиты с его отцом и де­дом. Об отношениях Алексея с самим Дмитрием Кип­риан намеренно умалчивает.

В конце послания Киприан бодро заявляет: «Мне же... бесчестье большую честь придало по всей земле и в Царьграде». Действительно, ему ничего другого и не оставалось, как отправиться на Босфор и там пытаться воспрепятствовать признанию Митяя. 18 ок­тября 1378 г. он отправил из Киева своим москов­ским друзьям краткое послание, в котором благода­рит их за присылку вестей, ободряет и сообщает о своем скором отъезде в Константинополь.

Киприан отправился в Константинополь сухим путем: через Молдавию и Болгарию. По дороге, на Дунае, он был дочиста ограблен разбойниками, но вскоре поправил свои дела, заехав в родное Тырново.

Земляки во главе с самим патриархом Евфимием очень тепло приняли Киприана.

В мае 1379 г. митрополит прибыл наконец в сто­лицу Византии. Там, по выражению одного источни­ка, «питаясь тщетными надеждами», он провел около года. В июне 1379 г. он стал свидетелем низложения императора Андроника IV и торжества его отца, Иоанна, вернувшего себе престол. Вскоре новый им­ператор созвал церковный собор для осуждения пат­риарха Макария, ставленника Андроника. На этом соборе присутствовал и Киприан.

Новый патриарх Нил был избран лишь год спу­стя— в июне 1380 г. Вскоре после этого Киприан внезапно покинул Константинополь и ни с чем уехал обратно в Киев.

Потерпев неудачу в истории с Киприаном, мо­сковские «старцы» не сложили оружия. Они стали искать новых путей к достижению своих целей, но­вых людей, способных противостоять Митяю. Весной 1379 г. они сделали ставку на суздальского епископа Дионисия.

Этот иерарх по образу мыслей был «единомудрен» с Сергием Радонежским. Воспитанник Киево-Печер-ского монастыря, он впоследствии перебрался в Ниж­ний Новгород, где основал Печерский монастырь. Как и Сергий, Дионисий стремился к обновлению русского монашества, к распространению общежи­тельных монастырей — «киновий». В своей обители он воспитал несколько видных подвижников, среди которых наиболее известным был «старец» Евфимий — основатель Спасского монастыря в Суздале.

Церковные авторы не жалели хвалебных эпите­тов по адресу Дионисия. Если верить одному из них, в лице Дионисия церковь имела «мужа тихого, крот­кого, смиренного, искусного, премудрого, разумного, вдумчивого и рассудительного, искусного в боже­ственных писаниях, в поучениях и толковании книг»[76].

В 1374 г. митрополит Алексей решил восстановить упраздненную им в 60-е годы суздальскую епископ­скую кафедру. Дионисий, через Сергия и других «старцев» связанный с Москвой, был признан наилучшей кандидатурой на этот очень ответственный в политическом отношении пост.

Алексей не ошибся в своем выборе. После смерти митрополита Дионисий оказался одним из самых стойких его последователей. Прибыв в Москву на со­бор, Дионисий демонстративно выказывал пренебре­жение к Митяю, не явился к нему с поздравлением по случаю прихода к власти. При встрече между епископом и кандидатом на митрополию произошел крупный разговор, записанный кем-то из окружения Дионисия. Митяй надменно заметил: «Разве ты не знаешь, кто я? Мне подвластна вся митрополия!» «Не имеешь ты надо мной никакой власти,—возразил Дионисий. — Лучше было бы тебе придти ко мне за благословением и поклониться мне: ведь я епископ, а ты пол. Кто же старше: епископ или поп?» «Ты меня попом назвал, а я тебя и попом не оставлю! — вскипел Митяй. — И скрижали твои (знаки епископ­ского достоинства.— Н. Б.) своими руками спорю! Но не сейчас отомщу тебе, а когда вернусь из Царь-града...»[77]

Собор епископов состоялся в конце 1378 — начале 1379 гг. На соборе Дионисий заявил о незаконности (планов относительно Митяя. Вскоре стало известно, что он намеревается поехать в Константинополь, что­бы там помешать успеху замыслов Митяя и вели­кого князя Дмитрия. Узнав об этом, князь распоря­дился арестовать Дионисия. Суздальский владыка стал клясться, что не будет более выступать против Митяя. Дмитрий хорошо знал цену обещаниям, да­ваемым в застенке. Еще на примере митрополита Алексея он убедился в том, что слово церковного иерарха — такая же сомнительная гарантия, как и княжеское «крестоцелование». Поэтому он не спешил освобождать Дионисия.

Вот тут-то в ход событий вмешался, наконец, и сам Сергий. Он взял Дионисия «на поруки», подтвер­ждая нерушимость его клятв. В начале лета 1379 г. Дионисий получил свободу и отправился в свою епар­хию. Там он не пробыл и недели: нарушив клятву и «поручника свята выдав», суздальский епископ через Орду отправился в Константинополь.

Разгневанный Митяй обрушил на головы Сергия и Дионисия град упреков и проклятий и даже пригрозил разорить Троицкий монастырь и другие лесные обители. Впрочем, до исполнения угрозы дело не до­шло. Митяй решил прежде получить официальное признание патриархии, а затем уже, развязав себе руки, расправиться со своими недоброжелателями на Руси. В середине июля 1379 г. он выехал из Москвы в сопровождении большой свиты, в состав которой помимо клириков входили и великокняжеские бояре. Во главе посольства князь поставил своего ближнего боярина Юрия Васильевича Кочевина-Олешинского.

Прощаясь с Митяем и сопровождавшими его боя­рами, Дмитрий Иванович сказал: «Если будет оску­дение или какая нужда и понадобится тысяча рублей серебра или еще сколько — то вот вам моя кабаль­ная грамота с печатью». Это была высшая форма до­верия: Митяй мог занять на имя великого князя лю­бую сумму у константинопольских ростовщиков. В азарте борьбы князь готов был опустошить москов­скую казну, лишь бы достичь своей цели и увидеть, наконец, Митяя признанным митрополитом.

По дороге в Царьград Митяй имел встречу с Ма­маем, кочевавшим в крымских степях. От имени но­минального правителя Орды хана Тюляка Митяю был выдан ярлык, в котором он именовался «митро­политом Михаилом». Как и прежние правители Орды, Мамай стремился привлечь русскую церковь на свою сторону.

Добравшись до Кафы (современная Феодосия), московские послы взошли на корабль, который от­плывал в Константинополь. И вот настал долгождан­ный день, когда на горизонте показались храмы и дворцы «Царя-города». Но тут случилось неожидан­ное: еще недавно вполне здоровый, полный сил, Ми­тяй умер. В источниках есть сведения, что его заду­шили.

Среди участников посольства началось смятение. Многие вспоминали удивительную — если не сказать подозрительную — прозорливость Сергия. В ответ на угрозы Митяя после бегства Дионисия радонежский игумен, не любивший бросать слов на ветер, спокой­но заметил: «Не видать ему Царьграда»[78].

Корабль с русскими послами встал на рейде. Те­ло бедного Митяя в лодке отвезли на берег и преда­ли земле на окраине Константинополя. После этого между участниками посольства начались жаркие споры относительно дальнейших действий. Возвра­щаться на Русь с пустыми руками от самых ворот Царьграда было неразумно. Бояре видели лучший выход из положения в том, чтобы заменить Митяя его политическим двойником — человеком незнатным, всецело преданным князю Дмитрию, далеким от свое­нравных «старцев» круга Сергия. Такой человек в свите Митяя нашелся. Звали его Пимен. Он занимал довольно скромный пост архимандрита Успенского Горицкого монастыря в Переяславле-Залесском.

Против кандидатуры Пимена дружно выступило духовенство из свиты Митяя. Их вождем стал архи­мандрит московского Петровского монастыря Иван, «начальник общему житию», единомышленник Сер­гия Радонежского. Однако бояре уже усвоили «кня­жеские» методы борьбы с несговорчивыми церковни­ками. Иван был закован в цепи и посажен под стра­жу. Испуганные клирики притихли.

Явившись в патриархию, московские послы за­явили, что Пимен и есть тот самый кандидат на мит­рополию, о котором просит московский великий князь. Дело затянулось до лета 1380 г., когда новый пат­риарх Нил поставил, наконец, Пимена митрополитом на одну лишь Великороссию.

Эта победа дорого обошлась боярам. В ход пошли заемные кабалы с печатью великого князя Дмитрия. Автор «Повести о Митяе» рассказывает: «Русские по­занимали этой кабалой серебро в долг на имя вели­кого князя у фряз (итальянцев.— Н. Б.), у бесермен в рост. Тот долг растет и до саго дня. И роздали посулы тем и другим, и едва утолили всех... Царь же и патриарх много расспрашивали Пимена и тех, кто был с ним. И собрали собор, и после расспросов, и изысканий, и расследований, решили поставить Пи­мена митрополитом. При этом греки сказали так: «Правду ли говорят русские, или неправду — но мы поступаем по истине; мы правду делаем, и творим, и глаголем». Так поставил патриарх Нил Пимена митрополитом на Русь»[79].

Сборы в обратную дорогу и само путешествие растянулись еще более, чем на год. Лишь в конце 1381 г. посольство вместе с Пименом вернулось до­мой. Но здесь их ожидали отнюдь не почести и награды. «Когда Пимен прибыл в Коломну, то сняли с него клобук белый, с головы его, и развели в разные места спутников его — советников и клирошан. И от­няли у него ризницу его, и приставили к нему сторо­жем некоего боярина по имени Иван, сына Григория Чюровича, прозванного Драницей. И послали Пимена в изгнание и в заточение. И повезли его с Коломны на Охну, не заезжая в Москву, а от Охны в Переяславль, а оттуда в Ростов, а оттуда на Кострому, а с Костромы в Галич, а из Галича на Чухлому...»[80]

Низверженный с высоты митрополичьего престола, заброшенный в глухие заволжские леса, Пимен мог теперь вволю поразмыслить о превратностях судьбы, вспоминая слова древнего мудреца Екклезиаста: «Лучше горсть с покоем, нежели пригоршни с тру­дом и томлением духа».

Что же произошло в Москве после отъезда Митяя в Константинополь? Что заставило князя Дмитрия столь круто расправиться с людьми, исполнившими— в меру своею разумения — его волю?

Осенью 1379 г. московские «старцы», пользуясь отсутствием Митяя, стали искать путей примирения с князем Дмитрием. Сергий Радонежский уверенно -заявлял, что Митяй не увидит Царьграда. Однако он понимал, что если тот все же вернется из патриархии в митрополичьем клобуке, то для лесных монастырей и их обитателей наступят тяжелые времена. Если же Митяй внезапно исчезнет с исторической сцены, вновь возникнет вопрос о признании Киприана. Сергий на­деялся примирить великого князя с этой кандидату­рой. Но прежде нужно было восстановить сильно по­шатнувшееся влияние самого радонежского игумена при московском дворе.

Не одни «старцы» напряженно размышляли над создавшимся положением. Князь Дмитрий тоже скло­нен был пойти на мировую. Он чувствовал, как ход событий неотвратимо приближает тот роковой день и час, когда Русь встретится с Ордой в решающей схватке. От своих разведчиков князь знал, что Ма­май, не желая рисковать, копит силы, подыскивает союзников, вербует наемников. Сам Дмитрий в конце 1379 —начале 1380 гг. привлек на свою сторону ли­товских князей Андрея и Дмитрия Ольгердовичей.

Однако главная задача заключалась в том, чтобы как можно больше русских княжеств в нужный мо­мент выступили заодно. Для укрепления единства, для воодушевления воинов Дмитрию нужен был авто­ритет лесных отшельников. Но он не хотел первым идти на примирение, отчасти из гордости, отчасти потому, что «старцы» тотчас потребовали бы каких-то уступок с его стороны.

И тогда первый шаг сделал Сергий...

Среди многочисленных «чудес», о которых расска­зывает «Житие Сергия Радонежского», одно выде­ляется особым религиозно-политическим колоритом. Это рассказ о явлении Богоматери Сергию.

Однажды Сергий долго и самозабвенно молился перед иконой Богоматери. Вероятно, это была та са­мая, небольшая по размерам, но очень выразитель­ная по живописи икона «Богоматерь Одигитрия», ко­торая до сих пор хранится в Загорском музее и, со­гласно старой монастырской традиции, считается лю­бимой, келейной иконой самого Сергия.

Закончив молитву, Сергий обратился к своему ученику келейнику Михею со словами: «Чадо! Будь бдительным и бодрствуй, потому что видение чудес­ное и ужасное будет нам в сей час».

И тут же раздался голос: «Вот Пречистая грядет!»

Услышав голос, Сергий стремительно вышел из кельи. «И вот свет ослепительный, сильнее солнца сияющий, ярко озарил святого; и видит он пречистую Богородицу с двумя апостолами, Петром и Иоанном, в несказанной светлости блистающую. И когда уви­дел ее святой, он упал ниц, не в силах вынести не­стерпимый этот свет, — повествует автор «Жития Сер­гия» Епифаний Премудрый. — Пречистая же своими руками прикоснулась к святому, говоря: «Не ужа­сайся, избранник мой! Ведь я пришла посетить тебя. Услышана молитва твоя о учениках твоих, о которых ты молишься, и об обители твоей...»[81]

Богоматерь пообещала Сергию и впредь защи­щать его монастырь от опасностей и снабжать всем необходимым. «Сказав это, стала она невидима».

«Святой же в смятении ума страхом и трепетом великим объят был. Когда он понемногу в себя при­шел, увидел Сергий ученика своего лежащим от стра­ха, словно мертвого, и поднял его. Тот же бросился к ногам старца, говоря: «Скажи мне, отче, господа ради, что это было за чудесное видение? Ведь дух мой едва не разлучился с телом из-за блистающего видения». Святой же радовался душой, так что лицо его светилось от радости той, но ничего не мог отве­тить, только вот что: «Потерши, чадо, потому что и во мне дух мой трепещет от чудесного видения».

Окончательно успокоившись, Сергий призвал к се­бе своих учеников и рассказал им о случившемся.

Эта чисто средневековая история порождает нема­ло вопросов. Прежде всего следует решить: не выду­ман ли весь этот эпизод Епифанием Премудрым, пи­савшим лет 20 спустя после кончины Сергия? На этот вопрос можно ответить отрицательно. Все, что мы знаем о методах работы Епифания, позволяет ут­верждать: в основе рассказа о «явлении Богоматери Сергию» лежали подлинные события, точнее — под­линные переживания троицкого игумена, его «поту­сторонние» видения, которые он сам и его современ­ники воспринимали как реальность.

Чтобы лучше понять эту историю, вспомним одно рассуждение Бальзака. «В наши дни явления галлю­цинации настолько признаны медициной, что этот обман наших чувств, это странное свойство нашего ума более не оспаривается. Человек под воздействием чувства, напряженность которого превращает это чувство в манию, часто приходит в то состояние, какое вызывает опиум, гашиш и веселящий газ. Тог­да появляются привидения, призраки, тогда вопло­щаются сны и погибшее оживает, не тронутое тле­нием. То, что было мыслью, становится одушевлен­ным существом или художественным творением, пол­ным жизни» [82].

До наших дней сохранился выполненный в конце XIV — начале XV в. шитый покров с изображением Сергия. Полагают, что он достоверно передает внеш­ность радонежского игумена. Необычайно вырази­тельно скуластое худощавое лицо Сергия, обрамлен­ное копной густых рыжеватых волос и широкой, уже изрядно тронутой сединой бородой. Мастер сумел передать и отсутствующий, устремленный «внутрь се­бя» взгляд слегка раскосых глаз. Облик аскета, от­шельника подчеркивает длинный коричневый плащ, скрывающий фигуру «старца».

Судя по этому изображению, Сергий — человек незаурядной внутренней силы и вместе с тем очень эмоциональный, способный приводить себя в состоя­ние религиозной экзальтации.

«Явление Богоматери Сергию» стало не только его личным мистическим достижением. Автор жития сообщает, что игумен, изменив своей обычной молча­ливой скрытности, поспешил рассказать ученикам а происшедшем. Особенности массового сознания той эпохи позволяли Сергию рассматривать свою «встре­чу» с Богоматерью как событие, имеющее огромное общественное значение. Для современников Сергия «явление Богоматери» в Троицком монастыре было великим и радостным событием, укреплявшим веру в небесное покровительство московской земле. По на­блюдению известного знатока старых религиозных представлений А. П. Щапова, «одно явление иконы Богородицы, по народному верованию, было причи­ной обильного урожая хлеба и всякого овоща, хоро­шего лета, ведряной погоды, плодовитости скота, здо­ровья народного»[83]. Здесь же явилась не икона, а сама «царица небесная», причем не в сновидении, а наяву. Русская церковная история еще не знала «чу­дес» такого масштаба.

Когда же состоялось это удивительное «свидание» Сергия Радонежского с девой Марией? «Житие Сер­гия» не сообщает точных дат событий. Однако, изу­чая произведение, можно заметить, что в нем отдель­ные рассказы о чудесах, не имеющие сколько-нибудь убедительной датировки, чередуются с повествования­ми о событиях, время которых более или менее точно известно. Порядок следования датируемых известий в житии в целом соответствует их реальной хроноло­гической последовательности. Рассказ о «явлении Бо­гоматери Сергию» не случайно помещен сразу вслед за историей о Митяе. Между этими эпизодами су­ществует явная причинно-следственная связь. По-ви­димому, «явление Богоматери» произошло осенью 1379 г., вскоре после отъезда Митяя в Константино­поль. Постоянное нервное напряжение, в котором на­ходился Сергий, вылилось в «чудо».

Известие о столь своевременном «чуде» несомнен­но должно было обрадовать московского князя Дмит­рия. В тревожной обстановке конца 70-х годов «явление Богоматери» должно было воодушевить людей, укрепить авторитет Москвы.

Дмитрий хорошо понимал и то, что после столь громкого «чуда» престиж Сергия неизмеримо возра­стал. Ход событий неотступно требовал от москов­ского князя примирения со «старцами». Поворот в церковной политике Дмитрия заметен уже осенью 1379 г. По заказу великого князя Сергий устраивает монастырь на реке Дубенке. Собор новой обители, посвященный Успению Богоматери, был освящен - 1 декабря 1379 г.

Великий князь не обходит вниманием и племян­ника Сергия — Федора. Он получает место придвор­ного исповедника. Тогда же в Симоновом монастыре, игуменом которого был Федор, начинается строитель­ство каменного собора Успения Богоматери.

Восстановив дружественные отношения со «стар­цами», князь Дмитрий пользуется их поддержкой и в период непосредственной подготовки к борьбе с Мамаем. В некоторых источниках содержится рас­сказ о поездке князя Дмитрия перед Куликовской битвой в Троицкий монастырь и об участии в битве посланных Сергием монахов Пересвета и Осляби.

Твердая патриотическая позиция Сергия Радонеж­ского, его вклад в подготовку победы на Куликовом поле способствовали дальнейшему сближению Дмит­рия Донского с монастырскими «старцами». Свиде­тельством этого может служить приезд в Москву митрополита Киприана. 23 мая 1381 г. он был тор­жественно встречен в городе, из которого совсем не­давно его с позором изгнали.

Вскоре по приезде в Москву новый митрополит вместе с Сергием Радонежским окрестил сына князя Владимира Андреевича Серпуховского Ивана. Эта церемония была своего рода демонстрацией единства Киприана и московских «киновиархов».

Идя навстречу пожеланиям «старцев», Киприан деятельно взялся за укрепление внутрицерковных по­рядков и распространение общежительных монасты­рей. До наших дней сохранилось написанное в 1381 г. послание Киприана к игумену серпуховского Высоц­кого монастыря Афанасию. Отвечая на многочислен­ные вопросы игумена, Киприан требует строгого со­блюдения церковно-иерархических норм, дотошна входит в самые мелкие вопросы монастырской жизни. Один из ближайших учеников Сергия, Афанасий Вы­соцкий был очень дружен с Киприаном. Возможно, в 1381—1382 гг. он занимал пост митрополичьего на­местника. После вторичного изгнания Киприана из Москвы Афанасий последовал за ним в Киев, а от­туда перебрался на постоянное жительство в один из константинопольских монастырей.

Перемирие Дмитрия Донского с Киприаном ока­залось недолгим. Уже в октябре 1382 г. князь вы­сылает митрополита из своих владений. Если верить летописи, причиной княжеской опалы была трусость Киприана, а также его сближение с тверским князем Михаилом. Бежав из Москвы за несколько дней до подхода войск хана Тохтамыша, митрополит напра­вился в Тверь. Вскоре после приезда Киприана твер­ской князь Михаил Александрович отбыл в Орду за ярлыком на великое княжение.

26 августа 1382 г. хан Тохтамыш обманом захва­тил Москву, перебил и увел в плен ее жителей, а сам город сжег. Во время набега Тохтамыша князь Дмитрий Иванович находился в Костроме. Вернув­шись на пепелище и похоронив мертвых, князь пока­рал тех, кто в той или иной мере был повинен в случившемся. Осенью 1382 г. он разорил владения Олега Рязанского, указавшего Тохтамышу безопас­ные броды на Оке. Тогда же он вызвал Киприана из Твери и, по-видимому, имел с митрополитом «круп­ный разговор», итогом которого стала высылка иерарха из Москвы.

Можно не сомневаться, что в разговоре с Киприа­ном Дмитрий вспоминал митрополита Алексея, кото­рый в 1368 г. во время «первой литовщины» возгла­вил оборону осажденного врагам города. Киприан же бросил на произвол судьбы не только охваченный антибоярским восстанием город, но и жену Дмитрия княгиню Евдокию, едва не попавшую в руки татар.

Выслав Киприана, князь Дмитрий распорядился вернуть из ссылки опального Пимена. Этот митропо­лит— жалкая и трагическая фигура в истории рус­ской церкви. Заветный митрополичий клобук оказал­ся для него подобием тернового венца.

Благодаря необычайно удачному стечению об­стоятельств Пимен целых семь лет (1382—1389) удерживался на постоянно качавшемся под ним митро­поличьем престоле. Однако судьба политической ма­рионетки всегда печальна. Не имея ни минуты покоя, вынужденный жить в постоянном страхе перед зав­трашним днем, Пимен к концу жизни оказался на грани безумия.

Главными врагами Пимена были монастырские «старцы». Политическая обстановка 80-х годов бла­гоприятствовала их замыслам. Резкое ослабление военного могущества Москвы после событий 1382 г. заставило князя Дмитрия на время отказаться от ак­тивной внешней политики, а также от планов созда­ния «управляемой» митрополии. Опасаясь новых враждебных действий со стороны хана Тохтамыша, князь надеялся иметь в лице русской церкви посред­ника в переговорах с Ордой. Ему нужны были и те разветвленные связи, которые имели русские церков­ные иерархи при ханском дворе. Исходя из этих сооб­ражений, Дмитрий уже в начале 1383 г. позволил «старцам» уговорить себя отказаться от поддержки Пимена. На его место «старцы» рекомендовали уже известного читателю суздальского епископа Дио­нисия.

Проведя несколько лет при дворе патриарха, Дио­нисий к этому времени успел сделаться архиеписко­пом. В конце 1382 г. он возвратился на Русь, прими­рился с Дмитрием Донским и заручился поддержкой монастырских «старцев». В июне 1383 г. Дионисий вновь отправился в Константинополь. В качестве до­веренного лица московского князя с ним отправился и Федор Симоновский. В начале 1384 г. патриарх Нил, соблазнившись звоном московского золота, по­ставил Дионисия третьим по счету митрополитом на Русь.

Весной 1384 г. Дионисий возвращался из Констан­тинополя полный надежд. Казалось, его сопернику Пимену вскоре придется вновь увидеть пустынные бе­рега Чухломского озера. Однако Дионисий по дороге в Москву имел неосторожность заехать в Киев, во владения Киприана и литовских князей. Возможно, он считал Киприана своим единомышленником по борьбе с великокняжескими планами подчинения Церкви. А может быть, увлекавшийся Дионисий на­деялся «изгоном», то есть с ходу, внезапной атакой, вытеснить соперника из Киева. Как бы там ни было, просчет дорого обошелся суздальскому владыке. «Оружия не снимайте с себя второпях, не оглядев­шись: внезапно ведь человек погибает!» — говорил когда-то знаменитый Владимир Мономах[84]. Судьба Дионисия еще раз подтвердила это наблюдение. В Киеве Дионисий был арестован местным князем Владимиром Ольгердовичем и через полтора года умер в заточении.

Эта расправа не могла произойти без участия Киприана. Устранив соперника, он поспешил оказать его праху высшие монашеские почести. Тело Диони­сия было похоронено в подземном кладбище Киево-Печерского монастыря, в его самой «святой» части — пещере «великого Антония», основателя монастыря.

Зная шаткое положение Пимена на Руси, констан­тинопольский патриархат постоянно вымогал у него деньги, шантажируя расследованием истории его не­законного поставления. 9 мая 1385 г. Пимен отбыл :из Москвы в Царьград. Целью этой поездки было оп­равдать себя и низложить литовского митрополита Киприана. Около трех лет провел Пимен в Констан­тинополе в ожидании патриаршего суда. В июле 1388 г. он вернулся на Русь «без исправы», не до­стигнув желаемого.

А уже весной следующего года Пимен вновь стал собираться в дорогу. Из Константинополя пришло извести о том, что патриарх Антоний, придя к власти в феврале 1389 г., объявил о низложении Пи­мена. Князь Дмитрий возражал против новой поездки митрополита в патриархию, считая ее пустой тратой сил и средств. Пимен и сам, конечно, не желал этого путешествия. Однако еще более, чем гнев князя, его пугала внутрицерковная оппозиция. Враждебные Пи­мену «старцы» и их единомышленники из числа епис­копов выражали открытое презрение и неповиновение низложенному митрополиту.

По дороге в Константинополь Пимен как несо­стоятельный должник был задержан в Тане (Азове) своими давними кредиторами — генуэзскими купца-тли. Кое-как выпутавшись из этой переделки, митро­полит прибыл в Кафу (Феодосию). Здесь он неожи­данно столкнулся с Федором Симоновским, также направлявшимся в Константинополь. К этому времени племянник Сергия из робкого юноши, приведен­ного отцом на обучение в стены Троицкой обители, превратился в одного из главных лиц русской церкви. Выполняя дипломатические поручения князя Дмит­рия, Федор постоянно курсировал между Москвой, Киевом и Константинополем. Ловкий, подчас бес­принципный дипломат, властолюбивый иерарх, Федор по образу жизни и складу характера был очень мало похож на воспитавших его лесных отшельников.

Отстаивая интересы «старцев», Федор при этом проявлял чудеса изворотливости. Он то интриговал против Пимена в пользу Дионисия или Киприана, то прикидывался его другом и вместе с ним шантажи­ровал патриарха, обращаясь за помощью к «бесер-менам» — туркам. При этом Федор не забывал и о своих собственных интересах. Вначале он выхлопо­тал в патриархии для своего Симонова монастыря право «ставропигии», то есть неподсудности митро­политу. По всем конфликтным вопросам архимандрит Симонова монастыря мог обращаться непосредствен­но к патриарху.

Вскоре Федор получил от Пимена пост ростов­ского епископа и добился учреждения в Ростове ар­хиепископства. На Руси был тогда лишь один архи­епископ— новгородский владыка. Став ростовским архиепископом, Федор фактически занял вторую пос­ле митрополита ступень в русской церковной иерархии.

Весной 1389 г. Федор ехал в Константинополь, по-видимому, лишь с одной целью: «добить» Пимена и самому сделаться митрополитом Великороссии. До­гадываясь об этом, Пимен с помощью подкупленных генуэзцев арестовал Федора, захватил его имущест­во и уплыл из Кафы, оставив ростовского владыку в руках тюремщиков. Однако Федор быстро сумел вырваться на свободу и поспешил вслед за Пименом.

В конце июня 1389 г. Пимен со свитой прибыл в Константинополь. Там уже находился митрополит Киприан и вскоре появился Федор. Уже в Византии иерархи узнали печальную весть: 19 мая 1389 г. скон­чался великий князь Московский Дмитрий Иванович. Последняя опора Пимена рухнула. Новый патриарх Антоний явно держал сторону Киприана. Пимену оставалось последнее средство: оттягивать патриар­ший суд, оказавшись больным. Он перебрался на восточный, турецкий, берег Босфора и там, почти ли­шившись рассудка от выпавших на его долю испыта­ний, скрывался от разыскивавших его патриарших клириков.

В сентябре 1389 г. после третьей неудачной по­пытки вызвать Пимена на суд, патриарший собор объявил о его отлучении от церкви. Это известие сломило митрополита. 11 сентября он скончался. Один из сопровождавших Пимена клириков, Игна­тий Смольнянин, в своих путевых записках сообщает, что тело покойного было погребено в церкви Иоанна Предтечи, находившейся за пределами города, на самом берегу моря. Сопровождавшие Пимена клири­ки перешли к Киприану и принявшему его сторону Федору Симоновскому.

1 октября 1389 г. Киприан выехал на Русь. Поми­мо Федора Симоновского его сопровождали два гре­ческих и два русских епископа. Корабль, на котором плыли иерархи, едва не стал добычей осенних штор­мов на Черном море. Однако судьба хранила Киприана. Поздней осенью 1389 г. он был уже в Киеве.

Сама по себе смерть Пимена не означала еще окончания «мятежа в митрополии». После кончины князя Дмитрия Ивановича исход борьбы зависел главным образом от позиции его наследника, 17-лет­него князя Василия Дмитриевича. Признанный Ор­дой, он 15 августа 1389 г. взошел на великое княже­ние Владимирское. 9 января 1390 г. в Москве сыгра­ли свадьбу молодого Василия I с дочерью великого князя литовского Витовта Софьей. Этот брак послу­жил началом поворота в московской политике. Если в эпоху Дмитрия Донского Москва находилась в по­стоянном военном противоборстве с литовскими князьями, то теперь наступило время примирения и сближения. Опасаясь союза между Литвой и Ордой, Василий I всячески стремился поладить со своим мо­гущественным тестем Витовтом.

Осторожному политическому курсу московского князя вполне соответствовала и его церковная поли­тика. Желая укрепить наметившийся московско-литов­ский союз, Василий принимает митрополита Киприа-на, который 6 марта 1390 г. торжественно въехал в Москву. Так завершилась длившаяся 12 лет схватка между московской великокняжеской властью и деятельными сторонниками укрепления политического суверенитета церкви.

Итог этой борьбы нельзя определить однозначно. Московскому князю не удалось превратить митропо­личью кафедру в послушный инструмент своей внут­ренней и внешней политики. Однако было бы невер­но думать, что все усилия Дмитрия Донского, направ­ленные на подчинение митрополии, оказались бесплодными. Ему удалось приостановить наметив­шуюся в третьей четверти XIV в. тенденцию к объ­единению двух отрядов церковных сил — митропо­личьей кафедры и монастырей. В условиях, когда митрополичья кафедра сумела сохранить свой поли­тический суверенитет, а монастырские «старцы» на­чали активно участвовать в политических делах, их объединение сулило московским князьям гораздо больше тревог и забот, чем выгод и преимуществ.

Благоприятная политическая ситуация в Восточ­ной Европе, а также незаурядные дипломатические способности позволили Киприану до самой смерти (16 сентября 1406 г.) «сидеть на трех стульях», со­храняя власть над православными епархиями во вла­дениях русских, польских и литовских феодалов. Про­жив долгую жизнь, Киприан пережил всех своих дру­зей и врагов «мятежного времени». 25 сентября 1392 г. скончался «чудный старец» Сергий. Назначив своим преемником любимого ученика — «старца» Ни­кона, Сергий последние полгода жизни провел в пол­ном молчании, словно прислушиваясь, как смерть медленно входила в его одряхлевшее тело. Лишь пе­ред самой кончиной он нарушил обет и обратился к инокам с наставлениями: «Завещал единомыслие друг с другом хранить, иметь чистоту душевную и телесную и любовь нелицемерную, от злых и сквер­ных похотей остерегаться, пищу и напитки вкушать трезвенные, а особенно смирением украшать себя,, страннолюбия (т. е. заботы о нищих, бездомных, убо­гих.— Я. 5.) не забывать, от противоречия уклонять­ся, и ни во что не ставить честь и славу жизни этой» [85].

Три года спустя, 28 ноября 1395 г., скончался ро­стовский архиепископ Федор, а в 1399 г., приняв схиму, умер многомятежный тверской князь Михаила Александрович.

Стремясь сохранить хорошие отношения со всеми восточноевропейскими правителями, а также с рус­скими князьями, Киприан, насколько известно, не­оказывал московскому князю заметного предпочте­ния. Подобно своим предшественникам Петру и Феогносту, он много путешествовал, подолгу жил во вла­дениях Ягайло и Витовта. В его политических взгля­дах на первом месте были интересы Византии, кото­рая находилась тогда на краю гибели.

Отношения между Киприаном и Василием I от­мечены холодноватой вежливостью и взаимным недо­верием. Митрополит выступал заодно с князем лишь в тех вопросах, где интересы сторон совпадали. Князь Василий не делал митрополиту каких-либо подарков движимостью или землями. Рачительный хозяин, Киприан привел в порядок имущества мит­рополичьего дома. Свидетельством его стяжательских наклонностей стала известная грамота Константино-Еленинскому монастырю. Дотошно перечисляя все, даже самые мелкие повинности зависимых от мона­стыря крестьян, митрополит требует их неукоснитель­ного выполнения.

После кончины Киприана Василий I безропотно принял посланного из Константинополя митрополи­та-грека Фотия (1408—1431). Не обладая столь яр­кой индивидуальностью, как его предшественник,, Фотий тем не менее оказался его политическим двой­ником. Он проводил жизнь в странствиях по Восточ­ной Европе, повсюду отстаивал интересы константи­нопольской дипломатии.

В 1439 г. во Флоренции была заключена уния меж­ду православной и католической церковью. Прави­тельство Византии надеялось таким образом укре­пить связи с Западной Европой, получить военную помощь для борьбы с турками. Одним из главных организаторов Флорентийской унии был митрополит «всея Руси» Исидор (1437—1441), грек по происхож­дению. Он прибыл в Москву в апреле 1437 г., а уже в сентябре того же года отбыл в Италию для уча­стия в работе совместного православно-католическо­го церковного собора, созванного для заключения унии. Лишь в марте 1441 г. Исидор вернулся в Северо-Восточную Русь. Услышав, как Исидор, выполняя условия унии, вместо патриарха константинополь­ского поминает римского папу Евгения IV, москов­ский князь Василий II (1425—1462) возмутился. Он объявил Исидора вероотступником и поместил его под стражей в Чудовом монастыре. Тем самым мо­сковское правительство стало на путь разрыва цер­ковных связей с Византией.

Однако затяжная феодальная война между пред­ставителями разных линий московского княжеского дома (1425—1453) тормозила решение этого давно назревшего вопроса. Лишь в 1448 г. собор русских епископов избрал первого автокефального (самостоя­тельного) митрополита — рязанского епископа Иону. С этого момента начался новый этап в истории от­ношений между московскими князьями и митрополи­тами. После захвата Константинополя турками в 1453 г. связи русской церкви с патриархатом носят эпизодический характер.

В то время как митрополичья кафедра до самой середины XV в. занимала позицию выжидательного нейтралитета по отношению к объединительным уси­лиям московских князей, потомков Калиты деятельно поддерживали монастырские «старцы». Распространяя на новые, необжитые территории систему феодального землевладения, собирая в своих руках крупные зе­мельные фонды, общежительные монастыри объек­тивно действовали в интересах московских князей. Многие из видных деятелей русского монашества XV в. были и лично связаны с московским боярством, разносили по всей Руси политические идеи, утверж­давшие особую историческую роль «белокаменной».

Конечно, в отношениях «старцев» с московскими князьями были и свои сложности. Поддержку мона­стырей приходилось щедро оплачивать деньгами, землями, всякого рода «гостинцами» и «кормами» в Дни церковных праздников. Кроме того, наиболее ав­торитетные игумены по примеру Сергия и Федора Симоновского часто вмешивались в политические де­ла, писали князьям обличительные послания, а порой и открыто принимали сторону удельной оппозиции. Лишь во второй половине XV в. разбогатевшие, но обедневшие духом монастырские «старцы» становят­ся послушными исполнителями воли великого князя.

Загрузка...