Частная жизнь корейской знати. Запреты, положение женщин, быт и идеалы эпохи Чосон

Глава 1. Родиться янбаном — стать чиновником

Идейной основой государства Чосон на протяжении пяти веков оставалось неоконфуцианство, и система управления страной и обществом выстраивалась согласно этому учению. Политическим идеалом основателя династии вана Тхэчжо ( прав. 1332–1398) и последующих правителей-ванов была абсолютная монархия, ставившая своей задачей заботу о жизни подданных[4]. Помогать правителю управлять страной и строить идеальное государство должны были чиновники-янбане, подтверждавшие право участвовать в управлении страной путем сдачи экзамена на получение должности. Экзамен проверял знание конфуцианского канона и умение решать государственные задачи на основе конфуцианской системы.

Идеология сформировала образ правильного подданного на всех уровнях социальной пирамиды и в первую очередь представителя привилегированного янбанского сословия. Большинство янбанов владели землей и были связаны с государственной службой, то есть являлись служилыми землевладельцами. Мужчина благородного происхождения не был обязан служить, но государство стимулировало желание привилегированного сословия занять должность чиновника: если в роду четыре поколения мужчин не сдавали экзамен и не служили, семья могла лишиться янбанского статуса и соответствующих привилегий. Кроме того, служба оставалась вопросом влиятельности, статуса и чести рода, а для небогатых янбанов — средством к существованию, поэтому превратилась в важнейшую составляющую жизни привилегированного сословия. Идея о том, что служба — это долг мужчины благородного происхождения, сформировалась под влиянием учения Конфуция, который говорил, что благородный муж должен служить правителю и на благо государства: «Благородный муж идет на службу, дабы выполнить свой долг…»[5]

^{Рис. 4. Портреты гражданских чиновников XVII–XIX вв.}

^{Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Само понятие янбан () подразумевает, что государственная служба была обязательным условием особого положения в обществе. Слово «янбан» буквально переводится как «две группы», потому что с начала правления династии Ли вести дела в государстве правителю помогали две группы чиновников. Гражданские чиновники во время совещаний сидели по правую руку правителя, на восточной стороне, поэтому их называли «восточная группа», а военные, соответственно, по левую руку, на западной, и называли их «западная группа». Для обозначения обеих групп стали использовать слово «янбан». До XVI века янбанами называли преимущественно людей, состоявших на государственной службе, а после это название распространилось на всех представителей знатных семей, вне зависимости от принадлежности к чиновничеству. Янбанов также называли садэбу (). Изначально это понятие использовали для янбанов-чиновников четвертого ранга и выше, а после так стали называть мужчин привилегированного сословия в целом.

Для прославления заслуг перед государством, назидания и формирования образа достойного служащего по указанию правителя придворные художники писали портреты «заслуженных чиновников» консин (), посвятивших свою жизнь служению правителю и государству. Портреты «заслуженных чиновников» рисовали на больших свитках в двух экземплярах: одну копию хранили во дворце, где проводили церемонии почитания духа чиновника после его смерти, а вторую передавали портретируемому или его семье, где свиток хранился в особом павильоне. Таким образом, портрет не только был памятью о выдающемся государственном деятеле, но и выполнял назидательную функцию, способствуя воспитанию преданных правителю и верных долгу служащих.

Тип портрета «заслуженного чиновника» сформировался в начале правления династии Ли. Сохранилось немалое количество образцов таких произведений, все они выполнены по единому шаблону. Портреты представляют собой большие вертикальные свитки; герои часто преклонного возраста, написаны в полный рост, лицом к зрителю или слегка развернуты вправо. Они одеты в официальный наряд чиновника, состоящий из объемного шелкового халата таллён () темно-синего или темно-зеленого цвета с нагрудным отличительным знаком хюнбэ (), сообщающим, какую должность занимал чиновник, головного убора само () черного цвета и кожаных сапог или туфель. Отличительным знаком чиновника также был пояс кактэ (), надеваемый поверх халата на уровне хюнбэ. Изображены сановники на таких портретах сидя на стульях с подставкой для ног. Стулья накрыты шкурой леопарда — знаком особого расположения правителя. Ваны традиционно дарили чиновникам шкуру хищника в знак признания заслуг перед государством. Все герои нарисованы на незаполненном фоне, в нижней части портрета иногда изображены циновка или ковер.

Пожилых чиновников, посвятивших жизнь служению государству, прославляет второй тип портрета — погрудный, выполненный на память о том, что чиновник был членом ведомства Киросо (), созданного с целью чтить высокопоставленных служащих, достигших семидесяти лет. В Киросо для пожилых чиновников устраивали торжественные собрания и праздники с угощениями и музыкой, а придворные художники рисовали альбомы со сценами торжества и их участниками.

Ряд портретов сановников на горизонтальных свитках сопровождается колофонами, написанными их современниками или представителями последующих поколений. В колофонах авторы, наряду с заслугами и вкладом героев в развитие страны, отмечают выдающиеся достоинства, такие как честность, верность, желание служить народу и правителю, справедливость, великодушие. Особенно подчеркивается непреклонность героев перед лицом трудностей и испытаний, их сравнивают с горой — символом постоянства, вечнозеленой сосной, стойко переносящей непогоду и холод, — символом непреклонности, Полярной звездой, которая служит ориентиром для людей.

Несмотря на то что живопись эпохи Чосон создала целую галерею портретов выдающихся чиновников своего времени, она мало рассказывает о жизни и быте конкретных героев. В XVIII веке зародился сюжет пхёнсэндо (), повествующий об образцовом янбане-чиновнике. Пхёнсэндо (букв. «изображение жизненного цикла») — это 8–10-створчатые ширмы со сценами из жизни добившегося высокого положения, почета и процветания янбана (рис. 5). Профессиональные и народные художники со второй половины XVIII века создавали такие произведения для заказчиков из разных социальных групп. Сохранилось по меньшей мере двадцать шесть образцов ширм пхёнсэндо, что говорит о популярности сюжета. Ширмами украшали интерьеры домов, они служили наставлением, образцом подражания для молодежи, а также воплощением надежд семей на процветание[6].

.

^{Рис. 5. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (восьмистворчатая ширма). 1781 г.}

^{Шелк, краски, 75,1 × 39,4 см (размер одной створки). Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

На каждой створке ширмы изображали отдельную сцену, представляющую важный этап в жизни героя: празднование первого дня рождения, вступление в брак, гулянья по случаю сдачи экзамена на получение государственной должности, сцены службы на посту чиновника, празднование шестидесятилетия супружеской жизни. Незначительно варьируется количество изображенных человек, элементов, но общая композиция сцен повторяется.

Отправной точкой ширм пхёнсэндо, по всей видимости, стало произведение кисти уже упомянутого знаменитого придворного художника Ким Хондо, написанное в 1781 году (рис. 5). Общепринятым является мнение, что художник представил восемь сцен из жизни крупного государственного деятеля Хон Исана (, 1549–1615), предка вана Чончжо ( прав. 1776–1800) по материнской линии. Хон Исан был выходцем из обедневшего рода, но благодаря своим способностям смог дослужиться до высокого чина при дворе вана Сончжо (, прав. 1567–1608) и принца Кванхэгуна (, прав. 1608–1623).

Кроме личного успеха на государственной должности, Хон Исан заслужил уважение качествами настоящего конфуцианца, почтением к старшим членам семьи, которым также отличалась его супруга. Дети, внуки и правнуки этого сановника один за другим успешно сдавали экзамен на получение государственной должности, а в XVIII веке, в период создания произведения, его род был одним из самых влиятельных в стране: при правлении вана Ёнчжо ( прав. 1724–1776) потомок Хон Исана в седьмом колене Хон Понхан ( 1713–1778) занимал пост главного государственного советника и был доверенным лицом правителя, а его дочь госпожа Хегён, также известная как королева Хегён ( 1735–1816), стала женой наследного принца Садо ( 1735–1769) и родила будущего вана Чончжо.

Ширму, возможно, создали по заказу последнего с целью отдать дань уважения предку, благодаря выдающимся достижениям которого род процветал. Можно также предположить, что ван хотел продемонстрировать исключительность рода Хонов, а также обосновать привилегии, которыми Хоны пользовались при дворе. Такое предположение подкрепляет факт, что под его руководством в 1793 году было составлено «Семейное древо рода Хон Исана»[7], а Хон Понхан издал сведения о жизни Хон Исана и его сочинения.

За основу ширмы «Жизнь Модан Хон Исана», как считается, художник взял серии изображений сцен из жизни Будды (), Конфуция () и хорошо известного в государстве Чосон танского генерала Го Цзы-и (697–781)[8], служившего образцом конфуцианского семейного благочестия[9]. По всей видимости, Ким Хондо не стремился к исторической точности в деталях и просто вписал героя в современный ему быт.

Сегодня исследователи сомневаются, что произведение посвящено Хон Исану, однако это не меняет того факта, что ширма повествует о жизни чиновника-янбана. Именно поэтому предлагаю на ее основе с привлечением дополнительных образцов документальной живописи реконструировать основные этапы жизни чиновного сословия. Ширма местами плохо сохранилась, поэтому для наглядности в тексте будем обращаться к прорисовке, размещенной на отдельной странице сайта Национального музея Республики Корея[10].

Первый день рождения и важность продолжения рода

Повествование о жизни Хон Исана начинается со сцены празднования толь () — первого дня рождения. Годовалый главный герой представлен в окружении родителей, родственников и домочадцев (рис. 6, слева). Центральные действующие лица расположились под крышей большого дома, остальные домочадцы и слуги наблюдают за происходящим, стоя во дворе. На террасе мару (), застеленной циновками, у круглого столика изображен нарядно одетый мальчик — именинник (рис. 6, справа). Сложно сказать, кто именно окружает ребенка, но предполагают, что молодая женщина, сидящая чуть позади и одетая в синюю шелковую юбку и короткую кофточку чогори (), — это мать ребенка. Женщина постарше, расположившаяся ближе к столу и придерживающая столик, — это няня. С другой стороны стола изображены отец и младший, но уже женатый член семьи, из-за спины которого выглядывает другой ребенок. Мужчины одеты в повседневные халаты янбанов, на головах — широкополые шляпы кат (), основной предмет гардероба, указывающий на принадлежность к привилегированному сословию. Из открытого окна за сценой наблюдает дед — старший член семьи — в высоком домашнем головном уборе ученого мужа, курящий длинную трубку.

^{Рис. 6. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (первая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Отметим, что курительные трубки встречаются на ширме и в целом в жанровой живописи повсеместно. Жители Корейского полуострова познакомились с табаком в начале XVII века, и уже к середине столетия курение стало обыденным занятием, причем курили представители обоих полов и даже дети, поскольку считалось, что табак исключительно полезен для организма. Именно поэтому ван Чончжо обязал сановников придумать, как приучить население к курению и вместе с этим искоренить практику чрезмерного употребления алкоголя. Изначально трубки были короткими, но к XVIII веку янбане и богатое население стали курить трубки, доходящие до полутора метров в длину. Закурить такой прибор человек самостоятельно не мог, для этого нужен был слуга, который также носил трубку за хозяином и ухаживал за ней. Постепенно курительная трубка, а конкретно ее длина, стала показателем статуса и достатка человека. Отец и тем более дед Хон Исана едва ли могли курить табак — изображение курительных трубок здесь исторический ляп и подтверждение факта, что Ким Хондо вписал жизнь Хон Исана в современную для него Корею второй половины XVIII века.

Взгляды собравшихся обращены в сторону мальчика; одной рукой ребенок открывает книгу, а в другой держит кисть для письма. Художник изобразил кульминационную сцену празднования первого дня рождения — ритуал тольчаби (), во время которого ребенку предлагали сделать выбор из разложенных перед ним различных предметов. Считалось, что это предскажет его склонности и судьбу. Мальчики выбирали из следующих предметов: книга, тушечница, бумага, кисть, печать, нитки, рис, деньги, лук для стрельбы. Если ребенок брал предмет, связанный с чтением и письмом, это означало, что он будет прилежен в учебе и добьется успехов на государственной службе. Если мальчик брал в руки лук, верили, что он будет талантлив в военном деле. Рис символизировал достаток и здоровье, деньги — отсутствие нужды, нитки — долголетие. Девочкам во время тольчаби предлагали на выбор нитки, линейку для шитья, отрез цветной ткани, ножницы и пр.

В Китае, откуда пришел обычай тольчаби, чтобы проверить характер ребенка, к правильным предметам добавляли и «недостойные», такие как игрушки, безделушки. Если ребенок выбирал «недостойный» предмет, это могло означать, что в будущем он будет подвержен соблазнам и не блеснет достоинством и умом. В Корее судьбу не искушали и раскладывали перед ребенком только «правильные» предметы, причем набором предметов пытались заранее сформировать предпочтения малыша. Ученый муж, чиновник Ли Мунгон ( 1494–1567), автор «Записок о воспитании ребенка» ( 1551–1566), в которых описаны рождение и детские годы его внука, отмечал, что лично отобрал для внука предметы, сулящие успешную карьеру чиновника и процветание (брусок туши, лук, рис, печать), и радовался, когда мальчик во время церемонии брал их один за другим по очереди[11].

Какой предмет Хон Исан выбрал во время церемонии тольчаби, неизвестно, но художник вложил ему в руки кисть и книгу как символ карьеры гражданского чиновника — наиболее предпочтительный вариант для представителя янбанского сословия.

Помимо предметов для тольчаби, на круглом столе можно увидеть миску с вареным рисом — символ чистого сознания и духа, а также тарелку со сложенными горкой рисовыми пирожками сонпхён () как пожелание достатка. На стол ставили и тарелки с плодами, содержащими большое количество семян, желая ребенку в будущем обзавестись множеством наследников, а также лапшой, своей длиной символизирующей долголетие.

Наряд мальчика воплощает надежды родителей и членов семьи на благополучие. Ребенок одет в специально подготовленную для празднования кофточку сэктонкори (), на рукавах которой вставки из цветных полосок сэктонмун (), символизирующих гармонию инь и ян (), и пять первоэлементов (дерево, огонь, земля, металл, вода). На талии ребенка завязан поясок тольтти с вышивкой. На таких поясках матери и бабушки вышивали иероглифы «жить», «счастье», «долголетие», «большое количество сыновей», а также оленей, черепах, журавлей, пионы, бамбук, гриб бессмертия, сосну и другие символы процветания и долгих лет жизни (рис. 7). К пояску привязаны два мешочка, куда насыпали зерно, клали волосы счастливых стариков старше восьмидесяти лет, снова желая ребенку достатка и долголетия[12]. На мешочках тоже вышивали благопожелательные символы.

^{Рис. 7. Тольтти, поясок для именинника. Начало XX в.}

^{Государственный этнографический музей Республики Корея, Сеул (National Folk Museum of Korea}

На голове ребенка надета шапочка кулле (), или тольмочжа (), завязанная на большой бант под подбородком. Такие шапочки шили из шелка, украшенного вышитыми пионами, лотосами, иероглифами «долголетие», бусинами и пр. Шапочки надевали на первый день рождения девочек и мальчиков, дети носили их до возраста трех-четырех лет[13].

Во дворе дома собрались женщины разных возрастов с детьми, чтобы посмотреть на церемонию тольчаби. У открытой калитки изображена возвращающаяся домой девушка-служанка с большим тазом на голове. По всей видимости, она разносила рисовые пирожки тток, которыми было принято угощать соседей в честь празднования первого дня рождения ребенка. В ответ соседи дарили деньги, рис, катушки ниток, желая долгой и счастливой жизни имениннику.

Помимо домочадцев и слуг, во дворе находятся собака, петух и курица с цыплятами. Курица и петух с большим количеством цыплят изображены как пожелание семейного счастья имениннику, рождения в дальнейшем большого количества наследников. Петух, кроме прочего, символизировал успех на службе, так как высокий хохолок птицы ассоциировался с головным убором высокопоставленных чиновников при китайском дворе. Изображение петуха также служило своего рода оберегом, защищающим дом от злых духов, поскольку люди верили, что своим криком рано поутру он распугивает нечисть, разгуливающую под покровом ночи.

Собака справа тоже изображена неслучайно. Собаки сторожили дом и символизировали защиту от злых духов по принципу омонимии: иероглиф «собака» омонимичен иероглифу «защищать». Иероглиф «защищать» также омонимичен иероглифу «дерево», поэтому изображения собаки под деревом приклеивали в доме для защиты от злых духов[14]. Спокойное животное добавляет умиротворенности семейному празднику. Вся сцена наполнена атмосферой радости и безмятежности.

Первый день рождения ребенка праздновался с разной степенью размаха в зависимости от возможностей семьи. При этом остальные дни рождения, кроме шестидесятилетия, не предполагали отдельных церемоний. Важность этого дня в жизни семьи связана с обязанностью продолжения рода и высокой младенческой смертностью. Женщина благородного происхождения производила на свет в среднем пять детей, но до взрослого возраста нередко доживал лишь один ребенок. В эпоху Чосон даже в богатых семьях и семьях правителей смертность в младенческом возрасте была высокой. Например, из четырнадцати детей вана Ёнчжо четырехлетнего возраста достигли только пятеро[15].

Высокая младенческая смертность формировала различные верования, связанные с надеждой оградить ребенка от болезней, помочь окрепнуть. В дом с новорожденным не пускали посторонних, пока ребенку не исполнится двадцать один день, чтобы избежать инфекций. До года ребенка показывали только самым близким родственникам, о здоровье малыша молили трех богинь Самсин. Когда младенцу исполнялось сто дней, готовили рисовые пирожки тток и угощали соседей. В цифре 100 нет особой символики, кроме того, что ребенок прожил целых сто дней, то есть много. Первый день рождения дарил надежду, что ребенок доживет до взрослого возраста, поэтому его отмечали всей семьей. В рождение ребенка вкладывалась не просто надежда, что род не прервется или ребенок прославит семью, — наследник был гарантом, что за духами умерших членов семьи будет присмотр. Люди верили, что духи имеют «обратную связь» с живущими и оказывают влияние на жизнь потомков, поэтому о духах родственников до четвертого колена нужно было заботиться[16]. В семьях привилегированного сословия несколько раз в месяц проводили чеса () — обряд почитания духов перед ритуальными табличками, а также несколько раз в год — церемонию на могилах[17]. В домах янбанов нередко возводили отдельный павильон садан () для хранения поминальных табличек, в которых, согласно верованиям, постоянно или временно присутствовала одна из составляющих духа предка. Главный садан страны — это храм предков Чонмё, где ваны почитали духов умерших правителей, их жен и выдающихся государственных деятелей.

^{Рис. 8. Кофточка сэктонкори. Начало XX в.}

^{Государственный этнографический музей Республики Корея, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

До XVII века при отсутствии сына в семье чеса могли проводить и для дочери. Позднее ритуалы стали обязанностью старшего сына, и горе той семье, в которой его не было, поскольку корейцы верили, что в таком случае, как писал В. Л. Серошевский (1858–1945), побывавший в Корее в начале XX века, «душа покойника, лишенная поминок и молитв, мучается и блуждает беспокойно по земле, лишенная возможности успокоиться в “царстве теней”, где проживают счастливцы, имеющие поминателей, и где они кормятся приносимыми им постоянно жертвами»[18].

Корейцы верили, что счастливый предок, для которого нашли счастливую могилу и которому проводят ритуалы, гарантирует процветание роду. Путешественник Н. Г. Гарин-Михайловский (1852–1906) писал, что корейцы были «заняты выше головы своими покойниками»[19] и «добрая часть Кореи была в могилах»[20], так как корейцы истово верили, что «удачным выбором могилы могли найти, как клад, свое счастье, и тогда не надо ни образования, ни ума, ни способностей»[21]. Но если за духом не ухаживают, он начинает вредить живущим.

В особенности о рождении наследника пеклись старшие члены семьи, которые уже чувствовали опасность остаться без поминателя в скором будущем. В этом отношении интересны мольбы уже упомянутого Ли Мунгона: он писал в дневнике, как надеялся, что родится внук и проживет хотя бы до возраста вступления в брак, ведь это даст надежду на продолжение рода и на то, что его дух и духи предков будут под присмотром[22].

Если после нескольких лет брака в семье не рождался сын, женщины и старшие члены семьи молили о помощи Будду и бодхисатв в буддийских храмах, Нефритового императора — верховное божество даосского пантеона, духов гор, богинь Самсин, обращались к шаманам и даже в конфуцианские школы-храмы совоны (), где были павильоны для почитания выдающихся конфуцианских деятелей.

Семьи без наследников горевали, что некому будет о них заботиться после смерти и не обрести им вечного покоя. По этой причине распространилась практика усыновления в семьях, и обычно усыновляли сыновей родственников. Случалось, что семья была вынуждена отдать своего единственного сына старшему бездетному наследнику рода по решению его главы. Сохранилась история о Юн Понгу ( 1683–1767) и его супруге. Долгое время у них не было детей, но, когда жене было уже почти сорок, родился мальчик, в котором мать «души не чаяла». Однако сына не было и у старшего брата Юн Понгу, поэтому супругов вынудили послушаться главу рода и отдать своего сына в дом старшего брата. Родная мать, оставшись без малыша, скрывала свои чувства, чтобы не стать объектом критики главы семьи, но в итоге заболела и умерла[23].

В первый день рождения было принято дарить ребенку земли и крепостных[24], что снова говорит о важности этого события для семьи. А отец или дед, стараясь повлиять на будущие пристрастия ребенка, дарили собственноручно переписанные книги конфуцианского канона.

Традиции первого дня рождения сохраняются и по сей день, кульминацией праздника остается церемония тольчаби. Набор предлагаемых ребенку на выбор предметов меняется в зависимости от семьи. Так, родители, бабушки и дедушки могут предложить ребенку стетоскоп в надежде, что он станет врачом, микрофон, чтобы стал звездой K-pop, компьютерную мышь, судейский молоток или футбольный мяч.

Женитьба

На второй створке ширмы представлен следующий важный этап в жизни героя — женитьба. Художник изобразил не саму свадебную церемонию, а праздничную процессию жениха в дом невесты: молодой Хон Исан — жених едет верхом на лошади по улице города в компании родственников и помощников (рис. 9, слева).

.

^{Рис. 9. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (вторая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Согласно книге ритуалов «Ли цзи» («Записки о правилах благопристойности») — одному из главных произведений канонической литературы конфуцианства, «брак — это союз двух семей, заключающийся с целью почитания предков и продолжения рода»[25]. Кроме того, с точки зрения конфуцианского государства брак являлся основой поддержания порядка в обществе. Он не был вопросом выбора, но считался обязательным этапом в жизни человека. Правитель мог наказать семью, в которой оставалась незамужняя дочь старше тридцати лет, поскольку считалось, что неосуществленные мечты девушки о женихе распространяли неблагоприятную энергетику, способную нарушить гармонию в государстве[26]. Это вынуждало семьи прятать незамужних женщин старше тридцати от чужих глаз, что, в принципе, было возможно, ведь посторонним вход на женскую половину дома был запрещен.

Не вступившие в брак мужчины и женщины воспринимались как нежелательные члены общества, не считались взрослыми. Неженатый мужчина должен был оказывать знаки почтения женатым, даже если они младше по возрасту. Холостяков было легко распознать по прическе, так как они не имели права завязывать волосы на макушке в пучок сантху () и должны были ходить с косой (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист Ким Чунгына ( годы жизни неизвестны) «Мужчина, завязывающий волосы в пучок сантху»[27]). Незамужним девушкам также запрещалось собирать волосы в пучок, а полагалось носить косу. После смерти неженатым, как не исполнившим сыновний долг перед родителями, не полагались могильный холм, поминальные ритуалы чеса, и их имена не записывали в генеалогическую книгу[28].

Средний возраст вступления в брак в эпоху Чосон для янбанов составлял 16–20 лет. При этом допустимым брачным возрастом для мальчиков считались 15 лет, а для девочек — 14. Если один из родителей был болен или старше 50 лет, допускалось заключение брака детей с 12 лет.

Хон Исан женился в 21 год, то есть довольно поздно по меркам того времени. Заключить брак быстрее не позволяло тяжелое финансовое положение семьи. Подготовка к свадебной церемонии требовала серьезных трат, недостаток средств мог стать существенным препятствием. Расходы на проведение свадебной церемонии детей бедных аристократов или детей, оставшихся без родителей, иногда брал на себя правитель.

Родители могли обсудить женитьбу детей задолго до их вступления в брачный возраст — сохранилось множество подобных историй. Так, Ли Кванчжик (), однажды проходя мимо дома своего друга Ким Манги ( 1633–1687), старшего брата известного писателя Ким Манчжуна ( 1637–1692), услышал плач ребенка. Узнав, что у Ким Манги родился сын, он предложил в невесты свою месячную дочь, и друзья решили поженить отпрысков, когда те подрастут. Ли Кванчжик скончался за три года до свадебной церемонии, но брак все равно состоялся, когда детям было по семнадцать[29].

Активную роль в поиске пары играли матери и бабушки. Чиновник и интеллектуал Хон Сокчу ( 1774–1842) оставил воспоминания о том, как ему выбрали супругу:

Часто янбане прибегали к помощи свах. Сохранились примеры требований, которые предъявляли семьи: например, жених должен был быть «силен в написании текстов», а невеста «добродетельна и мудра». Браки заключались среди представителей одного сословия. Если янбан женился на простолюдинке или незаконнорожденной дочери другого янбана, он лишался янбанского статуса и права сдавать экзамен на получение должности. При этом наложниц янбане могли брать из разных сословий.

Согласно конфуцианству, брак должен был заключаться с четким соблюдением ритуала. Брачной церемонии предшествовал ряд подготовительных этапов, которые подробно описаны в отечественной науке, поэтому кратко представим лишь основные из них и подробно остановимся на сцене, изображенной на ширме.

Сначала семья жениха сообщала семье невесты о желании заключить брак. Если согласие было получено, родители жениха, узнав имя невесты, просили гадалку проверить, удачным ли будет союз. Затем в дом невесты передавалось мнение гадалки и отправлялось письмо-гарант о намерении заключить брак. После родители жениха запрашивали у гадалки удачную дату для заключения брака и уточняли у родителей невесты, подходит ли им выбранная дата. Сама свадебная церемония проходила в доме невесты, где готовили все необходимое. Из дома жениха накануне отправляли короб с подарками.

Жених приезжал в дом невесты в сопровождении помощников, слуг и родственников, как изображено на ширме (рис. 9, справа). Наряжался он в костюм чиновника. Хон Исан одет в халат таллён бордового цвета с поясом, на голове шапка само. Бордовый таллён полагалось носить только чиновникам выше третьего ранга. На момент заключения брака Хон Исан еще не сдавал экзамен на получение должности и на службе не состоял. Но поскольку с точки зрения государства брак считался особо важным событием, в день свадьбы жениху, независимо от социального статуса, разрешалось облачиться в наряд высокопоставленного чиновника, а невесте — в одеяния супруги чиновника первого ранга (с XVIII века — даже принцессы). Свадебные наряды шили в доме невесты, семья жениха заранее сообщала размеры и отправляла отрезы ткани.

Молодому человеку, ранее носившему косу, в день свадьбы впервые завязывали волосы в пучок. Это означало, что он больше не ребенок, а взрослый мужчина. Волосы фиксировали на голове повязкой мангон (), а поверх надевался головной убор.

Хон Исан едет в дом невесты верхом на белом коне, что добавляет исключительности происходящему. В обычной жизни янбане перемещались преимущественно на ослах, а лошади считались расточительством. Настоящему конфуцианцу, как человеку, стремящемуся к нравственному самосовершенствованию, а не накоплению материальных благ, подобало ездить на осле. Однако свадебный день был исключением. Скакуна часто брали напрокат, ведь далеко не все янбане могли позволить себе содержать коня, тем более белого. Существовало поверье, что если конь жениха у дома невесты громко заржет, то первенцем в молодой семье будет мальчик.

Хон Исан конем не управляет, за него это делает идущий рядом слуга, в одной руке он держит уздечку, во второй — кнутик. Есть записи о том, что седло для жениха покупали родители невесты. Второй слуга идет впереди и ведет коня, поводья ослаблены. Конфуцианскому мужу не полагалось быть суетливым, ему предписывалось передвигаться степенно. Хон Исан даже за седло не держится, руки сложены на животе, кисти спрятаны в рукавах. Халаты чиновников шили таким образом, чтобы рукава полностью закрывали кисти рук, что подчеркивало благородство и статус людей, читающих книги, а не занимающихся физическим трудом. Один из сопровождающих Хон Исана несет над ним зонтик, который нужен не столько для защиты от дождя или солнца, сколько для акцента на особом статусе жениха в день свадьбы.

Впереди слуги с поводьями идет кирогаби () в халате чиновника и широкополой шляпе кат (рис. 10, первый фрагмент) — важный участник свадебной процессии. В руках мужчина несет один из главных атрибутов церемонии — утку, завернутую в красный платок почжаги (). Роль кирогаби поручали женатому и родившему сына родственнику жениха. Кирогаби нес утку до дома невесты и передавал ее жениху, перед тем как тот переступал порог дома. Дальше утку жених передавал матери невесты или ставил на церемониальный стол, предварительно два раза поклонившись. Так жених давал обещание никогда не оставлять супругу, быть верным ей в течение жизни, как селезень верен своей уточке. И неслучайно навстречу свадебной процессии Хон Исана летят две утки — символ супружеского счастья.

.

^{Рис. 10. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (вторая справа створка). 1781 г.}

^{Фрагменты (прорисовка). National Museum of Korea}

В изображении словно приветствующих процессию летящих птиц также заложено пожелание жениху и его будущим сыновьям получить высший балл на государственных экзаменах, ведь в иероглифе «утка» содержится ключ со значением «первый». Ива рядом с прудом, мимо которого шествует процессия, указывает на то, что союз принесет большое количество детей, поскольку ива омонимична иероглифу «гранат», который, в свою очередь, из-за большого количества семян считался символом плодородия.

В начале процессии четыре слуги несут длинные красно-синие фонари — символ гармонии инь и ян (рис. 10, второй фрагмент). Фонари освещают путь жениху. Свадебные церемонии проводили в вечернее время суток, поскольку считалось, что на закате светлая энергия ян соединяется с темной энергией инь.

^{Рис. 11. Ким Чунгын. Жених и невеста совершают свадебный обряд, конец XIX в.}

^{Шелк, краски. Государственный этнографический музей Республики Корея, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

^{Рис. 12. Ким Чунгын. Невеста в ожидании первой брачной ночи, конец XIX в.}

^{Бумага, тушь. Музей Университета Сунсиль, Сеул (Korean Christian Museum at Soongsil University / )}

Вслед за женихом верхом на коне едет женщина с накидкой на голове (рис. 10, третий фрагмент). Исследователи полагают, что это няня жениха. В состоятельных янбанских семьях ребенку подыскивали кормилицу, которая позже становилась его няней, а затем и личной служанкой. Няни играли важную роль в жизни детей. Так, теплые воспоминания о няне оставил известный мыслитель Ли Ик ( 1681–1763), а высокопоставленный чиновник О Чэсун ( 1727–1792) написал длинный текст для памятной таблички своей няни, в котором трепетно отозвался о женщине и высказал сожаление, что она умерла на следующий год после того, как он сдал экзамен, и не увидела его в должности чиновника, поэтому он не сможет в должной мере отплатить ей за тяжелый труд[31].

Сама свадебная церемония на ширме не изображена. Это может быть связано с тем, что на последней створке ширмы нарисована сцена празднования шестидесятилетия вступления в брак, которая в целом повторяет ритуал заключения брака. Возможно, по этой причине художник не стал обе створки посвящать клятвам верности супругов. Свадебная церемония зафиксирована на фотографиях и даже видео (см. по ссылке в примечаниях[32]), отснятых иностранцами, приезжавшими в Корею в начале XX века. Для проведения брачного обряда накрывали стол, ставили большую ширму с благопожелательным сюжетом, часто с пионами — символом процветания (см. по ссылке в примечаниях картину Ким Чунгын «Жених и невеста совершают свадебный обряд»[33]). Во время церемонии молодые кланялись, передавали друг другу чаши с вином, сделанные из двух половинок бутылочной тыквы, как символ единого целого, ели лапшу — символ долголетия.

Пышные свадьбы были запрещены, закон предусматривал, например, сколько свечей могли сжечь при заключении брака чиновники разных рангов: выше второго ранга — не более десяти, ниже третьего — не больше шести. Невесте в дом родителей мужа разрешалось привезти не больше одного кувшина вина и не более пяти закусок. Запрещались любые проявления роскоши, в том числе печенье юмильква () из пшеничной муки, замешенной на растительном масле и меде. Государство неслучайно регулировало на законодательном уровне жизнь населения, потому что богатые семьи на деле не жалели средств на наряды, подарки и угощения[34].

После основной церемонии жених оставался за столом с родственниками мужского пола и гостями, а невеста отправлялась на женскую половину дома. Гулянья могли продолжаться несколько дней, в течение которых было принято, кроме прочего, в шутку издеваться над женихом — например, связывать его и бить по ступням. В XIV–XVII веках, когда еще сохранялись порядки, заведенные в эпоху Корё (935–1392), после свадебной церемонии жених оставался в доме невесты до рождения первого ребенка и даже дольше. Отсюда пошло слово современного корейского языка чангакада (), которое дословно означает «отправиться в дом невесты», — его используют в значении «жениться». После XVII века по мере ужесточения требований к соблюдению конфуцианской доктрины, о чем пойдет речь в третьей главе, постепенно сокращался срок пребывания жениха в доме невесты. В XIX веке жених проводил там четыре дня, после чего возвращался в дом родителей, а за ним в закрытом паланкине следовала молодая супруга. Отсюда еще одно слово современного корейского языка — сичжипкада () — «выйти замуж», буквально «отправиться в новый дом (дом мужа)».

По прибытии в дом жениха невеста должна была совершить обряд пхебэк () — поприветствовать родителей мужа и других старших членов семьи. На ширме пхёнсэндо, датируемой началом XX века, изображена сцена приветствия: девушка, поддерживаемая двумя замужними дамами, кланяется сидящим напротив родителям мужа, которые улыбками приветствуют невестку. Во дворе дома собрались мужчины, женщины и дети (см. рис. 13), чтобы понаблюдать за сценой знакомства с родителями. Ощущение праздника создают яркие одеяния женщин и ширма с изображением пионов. Свадебные церемонии в современной Корее также нередко устраивают в традиционном стиле с проведением обряда пхебэк.

^{Рис. 13. Неизвестный художник. Ширма пхёнсэндо. Конец XIX — начало XX в.}

^{Фрагмент. Бумага, краски, 110,2 × 51,5 см (размер одной створки). Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

На третий день после прибытия в дом мужа молодая жена впервые заходила на кухню, и с этого момента начиналась полноценная семейная жизнь, которая у всех складывалась по-разному, о чем мы подробно поговорим в третьей главе.

Сдача экзамена на получение должности

Третья створка ширмы повествует о важнейшем событии в жизни янбана — художник изобразил праздничное шествие по случаю сдачи государственного экзамена кваго () на получение должности чиновника (рис. 14, слева). Герой показан в момент триумфа: в халате чиновника и головном уборе покту () со вставленными длинными ветками, украшенными бумажными цветами осахва (), преисполненный чувства собственного достоинства Хон Исан едет по улице верхом на белом коне в сопровождении друзей, слуг, музыкантов, артистов, которые шумно славят героя (рис. 14, справа).

^{Рис. 14. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (третья справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Получить должность можно было по родству. Дети высокопоставленных чиновников выше второго ранга имели право поступить на службу без экзамена. Однако занявший должность таким способом чиновник не мог претендовать на высокий ранг, поскольку подобный путь считался малодостойным благородного мужа. Кроме того, чин мог даровать правитель, но такой вариант тоже вызывал возмущение придворных сановников и открыто критиковался. Например, янбан по происхождению, но получивший должность по протекции вана Ёнчжо художник-интеллектуал Чон Сон ( 1676–1759) столкнулся с неприязнью со стороны коллег при дворе[35].

Экзамен кваго проводился на протяжении всего правления династии Ли и считался наиболее достойным вариантом поступления на службу. Экзамен сдавали на получение должности гражданского и военного чиновника, а также должностей, связанных со специальными профессиональными знаниями (переводчик, лекарь, юрист, астроном и пр.). Испытание на гражданские должности было самым сложным, а вакантных мест — только тридцать три. В разные годы конкуренция доходила до двух тысяч человек на место.

Кваго сдавали в три этапа. Первый этап соква () проводился в региональных центрах восьми провинций, принимали его чиновники. Соква состоял из двух частей: экзамен сэнвонси (), проверяющий понимание текстов конфуцианского канона, и экзамен чинсаси (), проверяющий уровень навыков письма. Задания для сэнвонси составляли из определенного набора учебников, поэтому для успешной сдачи было достаточно заучить нужные тексты. Чинсаси проверял навыки написания сочинений, что требовало подготовки иного уровня, поэтому экзамен часто был не под силу небогатым янбанам из провинции и преимущественно его сдавали столичные янбане, которые имели больше средств и возможностей подготовиться к экзамену[36].

Сдавшие соква не могли претендовать на должность чиновника, но экзамена было достаточно, чтобы подтвердить право рода принадлежать к янбанскому сословию. Именно поэтому провинциальные янбане, не рассчитывающие на получение должностей, часто из-за нехватки средств, необходимых для подготовки, старались сдать по крайней мере соква, чтобы не подвергать род опасности лишиться привилегий. В первом этапе принимали участие тысячи человек, а отбирали сто девяносто. Конкуренция в среднем составляла пять — десят человек на место.

Второй этап экзамена тэква () проводился в столице, к нему допускались сдавшие соква и студенты столичного высшего учебного заведения Сонгюнгван (). В среднем из двухсот пятидесяти кандидатов отбирали тридцать три человека, которые проходили в финал. Провалившие тэква должны были заново сдавать соква.

Кваго был непростым экзаменом, за пять веков существования государства Чосон экзамен на получение должности гражданского чиновника сдали всего около четырнадцати тысяч шестисот человек. В XV–XVII веках средний возраст сдающих экзамен составлял двадцать девять лет, в XVIII–XIX веках — тридцать семь[37]. Заветную должность получали часто уже в солидном возрасте, с детьми и даже внуками «на руках». Например, государственный деятель и выдающийся мыслитель Ли Хван ( 1502–1571) сдал экзамен лишь с третьей попытки в тридцать четыре года, а позже вспоминал, как боялся, что никогда не сможет справиться с этим испытанием. Его главный оппонент, политический деятель, интеллектуал, мыслитель Ли И ( 1538–1584), отличавшийся незаурядными способностями и талантами, сдал экзамен на получение должности высшего ранга только в двадцать девять лет и тоже не с первой попытки. Известный интеллектуал, художник XVIII века Кан Сехван ( 1713–1791) сдал экзамен в возрасте шестидесяти четырех лет и на свитке кисти Ким Хондо с изображением сцены сдачи экзамена написал: «У того, кто половину жизни посвятил подготовке к этому трудному испытанию, от этой сцены слезы наворачиваются на глаза сами по себе»[38].

Аристократы Пак Хагюн и Ким Чэбон остались в истории как рекордсмены кваго. На момент сдачи экзамена им обоим было по девяносто лет. В переведенной на русский язык повести «Верная Чхунхян» главный герой Ли Моннён сдал экзамен в семнадцать лет. Нельзя сказать, что такой случай был на грани фантастики, но за пять веков правления династии Ли лишь тремстам янбанам удалось сдать экзамен в возрасте до двадцати лет[39].

Право сдавать экзамен имели все мужчины из свободного люда, то есть крестьянин мог потенциально принять участие, и были случаи, когда простолюдин, сдав экзамен, получал должность мелкого чиновника и статус янбана. Например, Пак Сокпхён ( годы жизни неизвестны), раб по происхождению, благодаря выдающимся способностям и помощи хозяина смог в 1507 году сдать кваго. Раб по имени Чон Чхунсин ( 1576–1636) за отвагу во время Имчжинской войны (1592–1598) получил статус свободного человека и впоследствии сдал экзамен на получение должности военного чиновника.

Подготовка к экзамену требовала немалых сил, времени и средств, поэтому не все мужчины даже из благородных семей могли конкурировать за место чиновника. В основном к экзамену готовились те, кому позволяло финансовое положение, и те, кто мог провести порядочное количество лет за учебниками, посещать школы, университет, брать уроки у известных учителей. Поездка в столицу для сдачи экзамена и проживание там требовали немалых средств. Семьи продавали земли, имущество; жены бедных янбанов не жалели личных вещей, отрезали и продавали свои волосы, чтобы оплатить поездку мужа в столицу на сдачу экзамена. Кваго превратился в гонку янбанов, и чем богаче была семья, тем больше возможностей было у готовившегося к экзамену пройти в финал. К XVIII столетию провинциальные янбане редко справлялись с этой задачей, поскольку не могли составить конкуренцию столичным янбанам.

По закону принимать участие в кваго не могли дети чиновников, пойманных на взятках, растратах и присвоении государственного имущества, сыновья и внуки женщин, вступивших во второй брак, внебрачные дети янбанов, дети от наложниц и их потомки. В отношении внебрачных детей янбанов в очень редких случаях делали исключения.

Сдачу экзамена напрямую связывали с выполнением долга хё () — «сыновней почтительности» по отношению к родителям. Чиновник Пэк Тонсу ( 1841–1911) так описывал свое состояние после очередной неудачи на экзамене:

На церемонию награждения сдавших экзамен разрешалось приходить с родителями. При объявлении имен победителей сначала называли имена их отцов. Когда Ли И, успешно сдавшего экзамен девять раз, спросили, зачем он так много участвовал в экзаменах, он ответил, что хотел как можно чаще радовать родителей и давать им повод гордиться собой.

Надежды, связанные с экзаменом кваго и государственной службой, нашли свое отражение в предметах, которыми пользовались янбане, а также в произведениях живописи (см. по ссылке в примечаниях стакан для кистей с изображением креветки, лягушки и журавля[41]). Во время учебы, подготовки к экзамену, на службе и в повседневной жизни янбане регулярно пользовались кистью, тушечницей, брикетами туши, бумагой — вместе их называли «четыре друга кабинета ученого мужа» (). Эти и другие предметы, такие как капельницы для воды, лаковые коробки для хранения документов, деревянные и керамические подставки для кистей, чехлы для хранения личных вещей, декорировали сюжетами и символами, связанными с надеждами на успех: карпами, крабами, креветками, журавлями, лотосами и пр. Такими символами изобилует и живопись, украшавшая кабинеты ученых мужей.

Главный сюжет, воплощавший надежды, связанные с государственной службой, — это «превращение карпа в дракона». Художники писали выпрыгивающего из бурной реки карпа, стремящегося достичь красных драконьих ворот (см. по ссылке в примечаниях картину «Карп, выпрыгивающий из воды»[42]). Сюжет обусловлен следующей легендой: «Каждый год триста шестьдесят карпов отправляются по реке Хуанхэ к воротам дракона, преодолевая пороги и справляясь с сильным встречным течением. И лишь один, самый смелый, упорный и сильный, достигает ворот, где превращается в неуязвимого дракона. У остальных же на голове появляется черная метка, и в течение года они лишаются права предпринять новую попытку достичь ворот»[43]. В легенде раскрывается идея о том, что экзамен на должность — серьезное испытание, с которым справится только самый упорный, и его ждет высшая награда — должность чиновника. Изображение карпа, выпрыгивающего из воды, стало одним из любимых сюжетов народной живописи минхва (), украшавшей жилое пространство и настраивавшей домочадцев на успех[44].

На пути к заветной цели — подготовка к экзамену

Подготовка к экзамену кваго заключалась в штудировании и заучивании книг конфуцианского канона, сочинений по истории Китая и Кореи. На подготовку в среднем уходило двадцать лет. В возрасте 5–7 лет мальчика начинали учить писать, и до 12–14 лет образование было домашним: ребенка обучали дед, отец или дядя.

С семи лет мальчик мог начать ходить в начальную школу содан () — часто самоорганизованное небольшое учебное заведение. Открывали школы учителя или родители, желающие дать начальное образование детям, причем часто это были небогатые жители деревень, которые, пригласив учителя, общими усилиями организовывали школу. Община в таких случаях содержала учителя, обеспечивала его рисом, дровами, одеждой и пр.[45] В соданах могли учиться дети из разных сословий, в том числе «презренный люд»[46]. Уровень образования различался в зависимости от того, кто выступал с инициативой открыть школу и, соответственно, какого уровня квалификации приглашался наставник. Точно неизвестно, сколько было таких школ в эпоху Чосон, однако в 1911 году в стране функционировало 16 540 соданов. Число само по себе говорит, насколько большое значение в эпоху Чосон придавали образованию.

Начальное образование строилось на штудировании набора конфуцианских книг и учебников для детей, в первую очередь «Тысячесловия» () — текста для заучивания иероглифов, «Тонмонсонсып» () — учебника, в котором разъясняются пять принципов — основ конфуцианской этики, а также кратко описывается история Китая и Кореи, и «Малой науки» () — дидактического трактата Чжу Си (1130–1200) о том, «как стать полноценным членом семьи, общества и государства»[47]. Ученикам прививали понимание важности конфуцианской морали, необходимости учиться, заниматься совершенствованием своих знаний, воспитывали человека, готового исполнять долг «сыновней почтительности» и чтить предков.

В среднем ученик содана проводил 10–12 часов в день за учебой. Занятия начинались рано утром. Сначала ученики отвечали домашнее задание, и если учитель ставил зачет, то переходили к разбору нового материала. Во время урока читался нараспев отрывок текста, вместе с учителем разбиралось содержание. После обеда, продолжая изучать и заучивать пройденный отрывок, ученики тренировали письмо, а вечером заучивали тексты и заранее разбирали новый материал для следующего урока[48]. Были и вечерние занятия, поскольку считалось, что после заката концентрация учеников повышается.

В основе обучения лежало заучивание. Ли Хван говорил, что тексты нужно читать внимательно, повторять без устали утром и вечером, только тогда они «отпечатаются в душе» и получится проникнуть в суть слов мудрейших[49]. Каждый десятый, пятнадцатый и тридцатый день месяца ученики сдавали экзамены, во время которых проверялось, насколько хорошо был заучен пройденный материал.

Нерадивых учеников наказывали. В соданах применялись физические наказания: детей били розгами по икрам. Считалось, что так исправляются плохие привычки и воспитывается прилежание. Ученик, не выучивший урок, должен был сам заготовить три-четыре прутика, которыми учитель его накажет. Ким Хондо на хорошо известном в современной Корее альбомном листе «Содан» запечатлел, как учитель готовится наказать нерадивого ученика прутиком, который лежит рядом с его столом. Ученик, утирая слезы, развязывает штанину, а одноклассники оживленно наблюдают за происходящим (рис. 15). Наказывали детей и дома. Упомянутый выше Ли Мунгон в дневнике описывал, как не раз бил внука за недостаточное прилежание в учебе и поручал невестке наказывать сына.

^{Рис. 15. Ким Хондо. Содан.}

^{Бумага, тушь, краски, 26,9 × 22,2 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

В соданах одновременно учились мальчики разных возрастов, о чем можно судить и по данной сцене: один из учеников справа завязывает волосы в пучок и носит шляпу кат, следовательно, он уже женат; остальные мальчики разных лет еще носят косу.

Существовали правила посещения и поведения в соданах. Ученик должен был быть аккуратно одет, расчесан, умыт, ему следовало следить за своей позой во время занятий, не разваливаться, бережно относиться к книгам, не шуметь, не мешать другим ученикам, не разрисовывать столы и стены, приветствовать учителя стоя, быстро откликаться, когда его зовет учитель, четко выполнять указания и пр.

По случаю успешного изучения очередного учебника из списка обязательной литературы родители ученика приносили в содан угощения для учителя и учеников. Главным угощением были рисовые пирожки сонпхён с начинкой — они символизировали наполненную знаниями голову ученика.

В соданах заботились не только о том, чтобы ученик постигал основы конфуцианского канона, в ряде школ была обязательной и физическая подготовка: прыгали через веревочку, практиковали боевое искусство тхэгёк и пр.

После окончания содана в среднем в пятнадцать лет парни поступали в хянгё () или совон, где начиналась подготовка к экзамену кваго. Государство придавало образованию особое значение. Ван Тхэчжо, первый правитель династии Ли, в своем послании по случаю основания государства объявил воспитание достойных конфуцианских мужей одной из главных задач. Уже в период правления вана Сончжона (, прав. 1469–1494) во всех уездах и округах страны для распространения конфуцианских знаний работали государственные школы хянгё. Помимо образовательной функции, хянгё выполняли функцию алтарей, где проводили обряды почитания Конфуция и других великих конфуцианских мыслителей (см. по ссылке в примечаниях павильон для проведения ритуалов почитания Конфуция в школе Чансу хянгё[50]).

В хянгё обучались как янбане, так и представители других социальных групп, относящихся к «свободному люду». Изначально задумывалось, что преподавать в хянгё будут чиновники не ниже шестого ранга, но из-за нехватки кадров на должность учителя принимали и тех, кто сдал только первый этап экзамена кваго. Во время Имчжинской войны большинство хянгё было уничтожено, впоследствии восстановили лишь часть, и финансирование школ постоянно сокращалось. Чиновники избегали распределения в провинциальные хянгё, должность преподавателя часто занимали низкоквалифицированные кадры, в том числе из военных чиновников. Из-за уровня преподавания школы постепенно приходили в упадок, и с XVII века подготовка к экзамену преимущественно велась в частных учебных заведениях, выполнявших образовательную и религиозную функцию, — совонах, хотя каждый янбан должен был зарегистрироваться в хянгё для подтверждения своего статуса[51].

В частных школах-храмах совонах обучались исключительно представители привилегированного сословия. Основывали совоны ученые мужи, оставившие службу по разным причинам, или их последователи. Совоны открывали в живописных, уединенных местах, подальше от суетного мира, чтобы учащиеся могли сосредоточиться на учебе. Образование строилось вокруг заучивания книг, необходимых для сдачи экзаменов: «Малая наука», «Великая наука», «Лунь юй», «Мэн-цзы», «Чжун юн», «Ши цзин», «Шу цзин», «И цзин», «Чуньцю» и др.

Первый совон был открыт в 1543 году. К концу XVI века в стране функционировало порядка сотни совонов, а в XVIII веке в период правления вана Ёнчжо таких частных школ было уже более тысячи. В совонах развивалось наследие великих учителей, налаживались внутренние связи, которые могли способствовать продвижению ученика. Здесь же проводили ритуалы почитания выдающихся конфуцианских мужей. Одного и того же учителя почитали в нескольких школах — например, уже упомянутого Ли И чтили в двадцати совонах по всей стране[52]. Помимо образовательной и культовой функции, совоны были местом собраний, диспутов конфуцианской элиты.

Нередко совоны пользовались особым расположением правителя и получали статус саэк совон ( букв. «совон, имя которому даровал правитель»). В таких случаях ван жаловал табличку, на которой вырезали лично им написанное название совона[53]. Правитель выделял земли, крепостных, книги, а также все необходимое для ритуалов почитания мыслителя, которому посвящалась школа[54].

Существовала также система частных уроков, когда состоятельные семьи нанимали учителей-репетиторов. Янбане готовились к экзаменам и в буддийских монастырях, расположенных в горах, подальше от мирских соблазнов.

Подготовка ко второму и финальному этапам кваго велась в высшем учебном заведении Сонгюнгван, расположенном в столице. В Сонгюнгван принимали только тех, кто сдал экзамен соква. Поступал в Сонгюнгван и наследный принц, хотя обучался отдельно от остальных студентов, во дворце (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Принц поступает в Сонгюнгван»[55]). В «Своде законов государства Чосон» () было записано, что Сонгюнгван — «учебное заведение для воспитания чиновников высших рангов и проведения обрядов почитания великих учителей»[56]. Обучение в Сонгюнгване строилось по схожему со школами принципу: студенты заучивали тексты конфуцианского канона, совершенствовали навыки письма, каждый день отвечали выученный отрывок текста, каждый десятый день сдавали письменный экзамен. Далее составлялся рейтинг, и лучшие студенты могли претендовать на получение должности без необходимости сдавать экзамен[57].

Студенты обучались за счет государства, каждому выдавали кисти, бумагу. Условия содержания были суровыми, кормили скудно, жилые помещения не отапливали. Нередко студенты бросали изнурительную учебу под предлогом болезни родителей и возвращались домой. Беглецов, а также отстающих и ленивых студентов отчисляли с лишением возможности сдать экзамен.

Существовал базовый набор книг, которые требовалось освоить, чтобы попытать удачу на экзамене: в него входили конфуцианские тексты, исторические сочинения, сборники стихов. Экзаменационное сочинение предполагало использование цитат, поэтому требовалось не просто прекрасное знание содержания книг — студенты буквально заучивали целые тома. Исследователи подсчитали, что в среднем общий объем текстов, которые требовалось выучить, составлял около сорока тысяч иероглифов[58].

Отдельный пласт материалов для подготовки к экзамену составляли сборники образцовых сочинений. После проведения экзамена сочинения, получившие проходной балл, возвращали на руки, а листы с ответами тех, кто не набрал проходной балл, использовали в придворных ведомствах, например подклеивали ими ширмы. Предприимчивые янбане собирали образцовые сочинения в сборники. Циркуляция таких материалов приводила к тому, что готовившиеся к экзамену переставали читать первоисточники и штудировали исключительно сборники и конспекты, что не оставалось без внимания правителей. Так, уже в 1432 году Сечжон ( прав. 1418–1450) запретил пользоваться при подготовке к экзамену чем-либо, кроме оригиналов, но большого воздействия данная мера не возымела[60].

Как проходил экзамен?

Экзамен на получение должности проводился раз в три года, однако по случаю вступления нового вана на трон или других важных событий из жизни правящего дома объявляли о проведении дополнительных экзаменов. Информация об испытании могла появиться неожиданно, поэтому те, кто планировал сдавать экзамен, старались находиться либо в столице, либо в пригороде.

Экзамен на пост гражданского чиновника проходил в главном дворе дворца Чхандоккун (), на военную должность — в Мохвагване () — павильоне, который возвели для приема китайских послов[61]. Сначала ван присутствовал при объявлении задания претендентам на должность гражданского служащего, а потом отправлялся проверять, как проходит экзамен на должность военного чиновника. Последний включал, помимо письменной части, верховую езду, стрельбу из лука по мишеням с расстояния триста метров и стрельбу из лука верхом на лошади (см. по ссылке в примечаниях свиток «Экзамен кваго в провинции Хамгёндо»[62]).

Кандидаты на пост гражданского чиновника писали сочинение на предложенную правителем тему. Задания в основном были связаны с вопросами управления государством, которые волновали вана в тот или иной момент. Правители задавали кандидатам поразмышлять, например, о следующем: «Каких посланников отправлять в Китай, чтобы поддерживать дипломатические отношения?», «Как улучшить работу Шести управлений?», «Как преодолеть кризис, в котором оказалась страна?», «Как заставить всех жителей страны курить?» (такой вопрос предложил ван Чончжо, поскольку верил в пользу табака), «Как подготовить страну на случай неурожайного года?», «Как бороться с ленью и нежеланием учиться среди янбанов?», «Как улучшить систему образования?», «Как бороться с пьянством?», «Как подготовиться к нападению иноземных захватчиков?»[63]

Были и задания более личного характера; например, Кванхэгун предложил экзаменующимся дать ответ на мучивший его вопрос: «Почему так тоскливо на душе в декабре?» Из всех ответов Кванхэгун выбрал вариант Ли Мёнхана, который не побоялся посоветовать вану: «Жизнь словно искра, время не остановить, но если посвятить себя учению и реализации полученных из книг знаний, то и смерть примешь, не заметив, что состарился»[64].

Экзамен на пост гражданского чиновника начинался рано утром, ответы разрешалось писать до десяти часов вечера, и при этом не всем хватало времени, чтобы решить заданную правителем задачку. По объему сочинений ограничений не было — сохранились ответы в виде исписанных с двух сторон рулонов бумаги длиной до пятнадцати метров.

В целом порядок сдачи экзамена был следующим. За десять дней до его проведения кандидат подавал заявку с указанием сведений о себе и старших членах семьи мужского пола. Родственников требовалось перечислить, кроме прочего, и для того, чтобы избежать нарушений во время сдачи экзамена. Экзаменатор и экзаменуемый не могли быть родом из одной местности, дети и внуки не имели права сдавать экзамен там, где ранее его сдавали старшие члены семьи. Вместе с заявкой полагалось сдать бумагу для экзаменационного сочинения. Ее принимали только определенного качества, запрещалось приносить дорогую бумагу, так как это могло повлиять на беспристрастность экзаменаторов.

В день экзамена на входе во дворец проверяли личность экзаменующегося, одежду, вещи, чтобы исключить случаи прохода на экзамен с книгами и разного рода шпаргалками. Разрешалось брать с собой только письменные принадлежности. Экзамен проходил во дворе, поэтому можно было принести с собой зонт, чтобы укрыться от солнца и дождя. Экзаменующихся кормили — выдавали алкоголь и кашу чук ().

Во дворе все претенденты на должность рассаживались на расстоянии ста восьмидесяти сантиметров друг от друга. Выходить как сдающим, так и принимающим экзамен разрешалось только в туалет, возвращавшихся снова досматривали.

После того как смотрители раздавали бумагу, каждый кандидат в верхнем углу писал свое имя, возраст, имя и должность отца, деда. Эта часть листа позже заклеивалась, чтобы проверяющие не поддавались благосклонности к отдельным кандидатам.

Затем вывешивалось задание, которое составляли в день экзамена, чтобы исключить «утечку», — и экзаменующиеся приступали к написанию сочинений. По истечении времени экзаменаторы собирали ответы. Позже все ответы переписывали писари, за которыми следили, чтобы те не допустили ошибок и не приписали лишнего. Эта мера была введена для того, чтобы опять-таки сделать беспристрастным отношение проверяющих ко всем претендентам. После экзаменаторы проверяли ответы, выставляли баллы, которые утверждал правитель.

За списывание и прочие незаконные действия во время экзамена были предусмотрены строгие наказания: например, если в вещах или одежде находили запрещенные предметы, человека во дворец не пускали и дисквалифицировали на шесть лет. Тем не менее, судя по количеству сохранившихся записей о нарушениях, желающих пронести шпаргалку или списать ответ оставалось немало. Шпаргалки находили в кистях для письма, под одеждой, в обуви и даже в носу экзаменующихся. Списывали у соседей, перебрасывали ответы из-за забора, поэтому места у дворцовой стены были самыми выгодными и за них дрались. Зафиксированы на экзаменах и случаи подлога, когда вместо одного человека приходил другой. Сдавали экзамен и подрядами из четырех человек. Происходило это следующим образом: первый, кто посильнее физически, работая локтями и расталкивая толпу на входе во дворец, занимал место получше во дворе, второй составлял ответ, третий его красиво переписывал. Сам кандидат при этом только присутствовал на экзамене. Кроме того, подкупали экзаменаторов, чтобы они закрывали глаза на списывание и прочие незаконные действия.

Нарушения происходили и на стадии проверки ответов: нередко экзаменаторы дописывали нужные строки в ответ или просто вписывали нужное имя в список сдавших экзамен. Закон карал такие нарушения. Например, при правлении вана Сечжона предусматривались сто ударов палкой и лишение права когда-либо занимать должность за написание ответа за другого человека, за отклеивание той части ответа, где была написана информация об экзаменующемся, за пропуск ошибки в ответе и прочее[65]. Однако даже столь серьезные меры не помогали искоренять порочные практики — летописи сохранили немало сведений о случаях отмены результатов экзаменов из-за нарушений.

Чествование победителей и трехдневные гулянья

Церемонию награждения успешно сдавших экзамен проводили во дворце (рис. 16). Правитель вручал грамоты хонпхэ () и пэкпхэ (), подтверждающие факт сдачи и право занимать должность чиновника, и осахва — длинные ветви, украшенными цветами, которые вставляли в головной убор.

^{Рис. 16. Неизвестный художник. Вручение свидетельств о сдаче экзамена в павильоне Наннамхон. Створка ширмы «Торжественное шествие в Хвасон». XIX в.}

^{Слева полностью, справа фрагмент. Государственный дворцовый музей, Сеул (National Palace Museum of Korea)}

Экзамен кваго был событием государственной важности, церемонию награждения документировали придворные художники. На створке представленной ширмы зафиксирована церемония награждения, состоявшаяся в 1795 году. Сдавшие экзамен стоят рядами во дворе, они одеты в одинаковые халаты, в головные уборы вставлены цветы осахва (см. по ссылке в примечаниях[66]). Перед павильоном на столах разложены красные грамоты хонпхэ (см. по ссылке в примечаниях[67]) и осахва. Награждавший победителей ван Чончжо не нарисован, но на его присутствие указывают пустой трон и ширма ильвольобондо () с изображением пяти вершин, луны и солнца.

Грамоты хонпхэ и пэкпхэ хранились в семьях как реликвии, подтверждающие статус рода. Сохранились образцы, принадлежавшие выдающимся ученым мужам и сановникам своего времени.

После церемонии во дворце устраивали прием с музыкой, артистами, исполнительницами кисэн, угощениями и алкоголем в Верховном государственном совете Ыичжонбу ( букв. «Ведомство по обсуждению дел правления»). На следующий день проводили церемонии благодарения в храме Конфуция, а после начинались гулянья самиль юга (), которые устраивал каждый герой по отдельности.

Успех на экзамене отмечали с большим размахом, гулянья самиль юга продолжались три дня, во время которых герой посещал дома тех, кто помогал ему готовиться к экзамену и поддерживал. Счастливчик также пировал с друзьями и родственниками. Друзья устраивали главному герою обряд посвящения в чиновники: его лицо раскрашивали черной тушью, заставляли выпить тушь, разведенную в воде, и пр.

На третьей створке ширмы о жизни Хон Исана показано, как шумная процессия славит главного героя, сдавшего заветный экзамен (см. рис. 14). Впереди, пританцовывая, идут три пестро одетых актера в высоких головных уборах с перьями павлина и с веерами, расписанными пионами (рис. 17, слева). Такие уличные исполнители были завсегдатаями торжеств и праздников янбанов: актеры танцевали в масках, давали кукольные представления, показывали акробатические номера на канатах, пели пхансори ()[68]. В их задачу также входило привлекать внимание к герою: один из изображенных на ширме актеров, расхваливая достижения Хон Исана, указывает на героя пальцем.

^{Рис. 17. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (третья справа створка). 1781 г.}

^{Фрагменты (прорисовка). National Museum of Korea}

Опережают артистов шесть музыкантов. Двое бьют в барабаны чангу () и пук (), один играет на флейте тэгым (), еще двое — на дудочках пхири (), а идущий впереди остальных музыкант — на хэгыме () (рис. 17, справа). Это типичный состав исполнителей ансамбля санхён юккак (), обычно использующего перечисленные шесть инструментов, при этом количество музыкантов могло меняться. Такие ансамбли играли при дворе, во время ритуалов жертвоприношения; янбане приглашали их на свои праздники, собрания и пирушки (послушать ансамбль санхён юккак можно по ссылке в примечаниях[69]).

Возглавляют праздничное шествие мужчины, которые несут завернутые в красную ткань грамоты пэкпхэ и хонпхэ — свидетельства того, что Хон Исан получил высший балл на экзамене, — и мальчик чхандонкун ()[70]. Во дворце чхандонкунов, обладавших особенно звонким голосом, держали, чтобы они в процессе ритуала громко передавали молитвы правителя небу. Во время трехдневных гуляний дворцовые чхандонкуны зычно кричали, прославляя героя.

Яркая и шумная процессия, сопровождающая Хон Исана, движется по улице, привлекая внимание местных жителей и прохожих. Особо примечательны женщины с детьми, наблюдающие из-за ограды дома. Возможно, они вышли не только поглазеть, но и показать своим сыновьям, какая награда ждет того, кто не ленится и усердно учится.

На ширме, посвященной славной жизни янбана Хон Кехи (, 1703–1771), показано, как главный герой в головном уборе с осахва в знак признания кланяется пожилому аристократу-учителю, сидящему на циновке на террасе мару (см. по ссылке в примечаниях[71]). Если сдавший экзамен не был столичным жителем, он отправлялся на родину, где местные чиновники устраивали для него и его родителей прием. Государь отправлял для праздника алкоголь и музыкантов, чтобы отблагодарить родителей, взрастивших достойного чиновника на благо страны. Если родителей не было в живых, церемонии почитания проводили у могил[72].

Самиль юга обходились недешево, поскольку семья виновника торжества угощала и развлекала гостей за свой счет. Сохранилась запись о расходах на гулянья в богатой семье общей стоимостью полторы тысячи лянов. Гулянья были обязательными, поэтому небогатые семьи, чтобы не потерять лицо, устраивали праздник на последние деньги, влезали в долги. Во дворец даже поступали просьбы запретить самиль юга в связи с немалой затратностью, однако ответных мер не последовало. Остались свидетельства, что друзья, участвовавшие в гуляньях, дарили деньги в размере 10–15 лянов[73]. Но был ли такой подарок обязательным и повсеместным, сказать сложно.

Государственная служба

На четвертой — седьмой створках ширмы изображено, как Хон Исан в сопровождении слуг, охраны, младших по должности чиновников едет по улицам города или в сельской местности. В эпоху Чосон процессии чиновников сопровождали военные, слуги, младшие чины. Количество свиты регламентировалось: чем выше должность, тем большее количество людей составляло процессию. Слуги выделялись чиновнику при поступлении на службу. Ранг определял средство передвижения. В целом для представителя привилегированного сословия, как мужчины, так и женщины, считалось недостойным ходить пешком[74]. Янбане ездили верхом или в паланкинах, различающихся в зависимости от занимаемой должности.

Хон Исан сделал успешную карьеру при дворе и дослужился до первого ранга, самого высокого из возможных в эпоху Чосон. На ширме художник запечатлел четыре главных назначения героя в формате процессий — так Ким Хондо представил его головокружительный карьерный рост.

На четвертой створке молодой Хон Исан в наряде чиновника едет на службу верхом на белом коне в сопровождении помощников и слуг (рис. 18). Надпись в верхнем правом углу сообщает, что он служит в Управлении литературой (Хонмунгван, ) в должности чиновника шестого ранга. Это первое назначение, которое получил Хон Исан по результатам сдачи экзамена.

^{Рис. 18. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (четвертая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Чиновничество в эпоху Чосон было разделено на восемнадцать ранговых групп. На должности высших и средних рангов назначали только янбанов; низшие ранги могли получать чунины. Занявший первое место на экзамене назначался на должность шестого ранга в одном из Шести министерств; занявшие второе и третье места — на должности седьмого ранга, а остальные из турнирной таблицы, в зависимости от полученных баллов, поступали на должности восьмого и девятого рангов.

Карьерный рост зависел от способностей чиновника и влиятельности его рода. При этом стабильное повышение определялось сроком пребывания на службе. В среднем, чтобы дослужиться с девятого до первого ранга, нужно было отдать службе порядка сорока лет жизни. Пересмотр рангов проходил два раза в год. Занявший первое место на экзамене значительно сокращал время, необходимое для достижения первого ранга, ведь один только путь от девятого до седьмого ранга занимал целых семь лет[75]. Из всех сдавших экзамен кваго в эпоху Чосон лишь четверть чиновников дослужилась до более-менее важных позиций, поэтому первое место на экзамене повышало шансы в будущем занять высшие должности.

Первое назначение считалось определяющим для дальнейшего продвижения чиновника. В Управлении литературой, где начал служить Хон Исан, хранились книги и государственные документы, велось изучение конфуцианской философии и истории. Чиновники этого ведомства отвечали за проведение ежедневных занятий правителя, на которых он совершенствовал свои знания конфуцианского канона. Чиновники выполняли роль советников и имели значительное влияние на монарха. Отбор на эти должности был серьезный, так как, кроме прочего, служба в управлении давала возможность быть на виду у правителя и получить продвижение[76].

Белый конь, на котором едет молодой Хон Исан, подчеркивает особое положение героя, так как не каждому жителю государства, даже при наличии средств, разрешалось ездить на лошади. Чосон был строго иерархическим государством, поэтому внешний вид людей (одежда, головной убор), полагающиеся привилегии, вид и размер жилья, средства передвижения строго регламентировались. Лошадей в небольшом количестве разводили на острове Чечжудо, они отличались выносливостью, но были некрупными. Иностранцы, приезжавшие в Корею на рубеже XIX–XX веков, отмечали, что корейские лошади настолько малы, что ноги наездника достают до земли, и даже сами корейцы, не отличавшиеся высоким ростом, по этой причине используют высокое седло и ездят верхом медленно, чтобы не вывалиться из седла[77]. Слуга, согласно статусу наездника, неторопливо ведет лошадь, чтобы предотвратить падение Хон Исана.

В авангарде процессии широким шагом идет другой слуга, в одной руке он держит раскрытый веер, в другой — несет сложенный тент на случай, если понадобится защитить хозяина от дождя (рис. 19). Ему также надлежит привлекать внимание к процессии, разгонять людей и расчищать дорогу для чиновника.

^{Рис. 19. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (четвертая справа створка). 1781 г.}

^{Фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Крыши домов в левом верхнем углу створки ширмы, на мой взгляд, изображены словно в тумане. Возможно, так художник хотел показать, что процессия движется рано утром, и в таком случае здесь нарисован путь героя к месту службы. Рабочий день чиновника начинался в промежутке между 5–7 часами утра и заканчивался в 17–19 часов вечера. В осенне-зимний период время выхода на работу сдвигалось на 7–10 часов утра, а заканчивалась служба в 15–17 часов дня.

Чиновники работали в среднем по 10–12 часов в день без официального перерыва на обед. Зато вечером устраивались совместные ужины. В месяц чиновникам полагалось четыре выходных дня, также нерабочими были государственные праздники — в общей сложности чиновник в среднем отдыхал шестьдесят дней в году. Не все прилежно исполняли свои обязанности: сохранились записи том, как отчитывали спящих на рабочем месте чиновников или слишком часто выходивших покурить и задерживающихся в туалете. Регулярные опоздания могли повлиять на повышение. За прогул полагалось десять ударов палками, за пять прогулов — увольнение.

Молодые чиновники должны были заслужить право занять место в коллективе, выслужиться перед старшими коллегами. Синчхамне () — так назывался период, в течение которого молодой чиновник подвергался издевательствам и должен был всячески ублажать коллег. Запросы «стариков» варьировались в зависимости от ведомства, срок обычно составлял от десяти до пятидесяти дней. Молодого чиновника в этот период называли не по должности, а просто «новичок», «новый призрак», к нему обращались неуважительно, могли вымазывать лицо мукой, отворачиваться в его присутствии, сидеть к нему спиной, игнорировать. Чиновник должен был покупать дорогой алкоголь, угощения, подарки коллегам. «Эй ты, слышь, новенький! Как ты посмел принять столь драгоценное назначение на должность, сам из себя ничего не представляя? <…> Живо неси нам табак, свинину, курятину» — в такой форме старшие коллеги вымогали угощения у молодых чиновников[78].

Поступивший на службу чиновник должен был организовать для коллег как минимум два увеселительных вечера с кисэн и музыкантами, где устраивались пьяные игры с целью над ним же и поиздеваться[79]. Молодого чиновника заставляли напиваться, строить из себя шута, ловить голыми руками рыбу в пруду, пауков в чуланах, кричать филином и тому подобное, измазывали его грязью и нечистотами. Применялась и физическая сила. Бывали случаи, когда наносились серьезные — а то и смертельные — увечья. Жалобы на самодурство чиновников доходили до правителей, следовали наказания[80], указы, запрещающие проводить синчхамне, но традиция сохранялась.

Кроме этого, молодой чиновник должен был нанести визит всем сослуживцам и вручить свою визитную карточку. При этом бумагу нужно было использовать достаточно плотную, иначе визитку отвергали. Изготовление визиток было сопряжено с немалыми расходами. Визитки передавали слугам, поэтому, чтобы старший коллега точно получил карточку, требовалось финансово заинтересовать его слугу.

Если новоиспеченный чиновник выдерживал все издевательства, то устраивался еще один пир, на котором «новичка» наконец принимали в коллектив. Этот день фиксировали в документальной живописи кехведо (): каждый участник собрания получал своего рода «фотографию» на память — свиток с изображением события и именами участников. Дополнительно старшие коллеги выдавали письменное подтверждение, что чиновник прошел все испытания и признан членом коллектива.

В случае если молодой сотрудник препирался или просто не выдерживал издевательств, следовала травля. Например, молодой Ли И не смог выдержать издевательств коллег и в итоге оставил службу, а позже рьяно выступал за отмену традиции синчхамне. Считалось, что испытания молодому чиновнику необходимо пройти для воспитания правильных привычек, уважения к старшим и поддержания сплоченности в коллективе. Если чиновник переходил в новое ведомство, ему снова приходилось развлекать сослуживцев, устраивать для них увеселительные вечера и всячески угождать.

На пятой створке ширмы Хон Исан едет по сельской местности в паланкине в сопровождении военных, чиновников, слуг, музыкантов — в общей сложности его сопровождают сорок человек (рис. 20, слева). Уже по количеству свиты можно сделать вывод, что герой серьезно продвинулся по служебной лестнице. Надпись в правом верхнем углу сообщает, что Хон Исан вступил в должность второго ранга и направляется в статусе ревизора в город Сондо. В «Своде законов государства Чосон» было записано, что претендовать на высшие должности может только чиновник, прослуживший определенное время в провинциях, то есть подобное назначение было обязательным условием дальнейшего карьерного роста.

^{Рис. 20. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (пятая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Ревизор Хон Исан едет в паланкине санмагё () — это одно из самых роскошных средств передвижения, в столице в таких паланкинах разрешалось перемещаться только представителям правящего дома, а за ее пределами — исключительно чиновникам выше второго ранга (рис. 20, справа). Тем не менее не все соблюдали правила: в провинции, где контроль был не таким строгим, состоятельные люди использовали подобные паланкины для своих нужд, особенно любили в них перемещаться женщины из богатых семей. В санмагё запрягали двух лошадей, которых вели слуги. Правда, такие паланкины появились лишь в эпоху позднего Чосон, что еще раз подтверждает, что Ким Хондо переместил Хон Исана в современные для него реалии XVIII века.

Возглавляют шествие лучники — охранники, за ними верхом едут чиновники с красными футлярами (рис. 21, слева), внутри которых хранятся полученные при дворе приказы о назначении; военные несут флаги; группа музыкантов задает ритм шествию (рис. 21, справа). В левом верхнем углу изображены женщины с детьми и буддийский монах, собравшиеся посмотреть на выезд высокопоставленного чиновника.

^{Рис. 21. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (пятая справа створка). 1781 г.}

^{Фрагменты (прорисовка). National Museum of Korea}

Задачей ревизора было проверять, как местные чиновники исполняют свои обязанности, как живет народ, и докладывать обо всем правителю. По закону на чиновников в провинциях возлагались следующие обязанности: содействовать занятию сельским хозяйством, помогать крестьянам производить больше зерновых, следить за тем, чтобы увеличивалось количество домохозяйств, открывать школы, хорошо управлять военными, справедливо распределять физический труд, следить, чтобы подаваемые иски честно разбирались и их становилось меньше, а в стране царила справедливость.

Самоуправства среди местных чиновников было много, особенно в удаленных провинциях. Так, чиновник Министерства наказаний Ли Хи ( 1522–1600) писал, что администрация в удаленной от центра провинции Хамгёндо «к народу относилась как к соломе, взимала непосильные налоги, назначала жестокие наказания, а народ считал чиновников врагами и называл ворами, которые обкрадывают их при свете дня»[81]. Официальная зарплата чиновников была скромной: четыре раза в год в зависимости от занимаемой должности они получали несколько отрезов шелка и мешков зерновых. Маленькое жалованье, кроме прочих факторов, становилось причиной взяточничества и коррупции. Также не воспрещалось и не преследовалось получение подарков чиновниками.

Ревизоры оценивали работу местных служащих по шкале «отлично», «удовлетворительно», «неудовлетворительно», и их доклады правителю могли повлиять на повышение или увольнение. По этой причине местные чиновники всячески старались угодить ревизорам: устраивали роскошные пиры, преподносили дорогие подарки, что ложилось тяжелым бременем на плечи простого люда. Чтобы избежать случаев подкупа, перед тем как назначить ревизора, проверяли, нет ли у него родственников в тех краях, куда его отправляли. Не все ревизоры добросовестно исполняли порученные им обязанности, например, в 1793 году ван Чончжо снял с должности инспектора в провинции Хванхэдо Ли Чосына за то, что он должным образом не проследил, как распределялись зерновые голодающему населению[82].

Чиновники не любили назначения в провинции из-за удаленности от центра и предпочитали служить в столице. Исключение составляла богатая провинция Пхёнандо. На свитке, приписываемом кисти Ким Хондо, запечатлен роскошный пир в честь назначения нового губернатора провинции, устроенный в Пхеньяне на реке Тэдонган (см. по ссылке в примечаниях свиток «Пир губернатора провинции Пхёнандо»[83]). Свиток написан, чтобы показать, как жители процветающей земли радуются и приветствуют нового губернатора.

На шестой створке Хон Исан едет по улице города. Надпись в правом верхнем углу сообщает, что он дослужился до должности главы Министерства армии (рис. 22, слева). Герой сидит в высоком кресле чхохон () на одном колесе, которое спереди толкают двое, а сзади трое слуг (рис. 22, справа). Чхохон спроектировали в период правления вана Сечжона, известного своей любовью к изобретениям, и такое средство передвижения полагалось только заслуженным высокопоставленным чиновникам[84]. Кресло накрыто шкурой леопарда, что также указывает на особое расположение правителя к Хон Исану.

^{Рис. 22. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (шестая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Возглавляет шествие снова человек с накидкой для паланкина в одной руке и веером в другой. Как мы помним, его задача — громко возвещать о том, что едет чиновник, и расчищать дорогу для процессии. У высокой каменной стены нарисованы двое прохожих. Янбан в шляпе кат лишь слегка склонил голову в знак почтения, второй человек пал ниц — именно так должны были приветствовать чиновников те, кто не принадлежал к янбанскому сословию.

На седьмой створке изображена еще одна процессия — Хон Исан, уже чиновник высшего ранга Верховного государственного совета, возвращается со службы домой при свете луны (рис. 23, слева). Пожилой герой в сединах едет в кресле — паланкине пхёнгёча (), который несут четыре слуги (рис. 23, справа). Только чиновники первого ранга имели право передвигаться в таких креслах. Кресло снова покрыто шкурой леопарда. Героя сопровождают двадцать человек. Слуга, идущий рядом, держит над головой Хон Исана опахало в виде большого листа, которое полагалось только высокопоставленным чиновникам. Освещают дорогу солдаты с сине-красными фонарями и малые чины с факелами. Допустимое количество факелов и фонарей также регламентировалось в зависимости от занимаемой должности. Идущие во главе шествия несут накидку для паланкина и раскладной стульчик хосан (), который тоже подчеркивает высокий статус Хон Исана. Во время отдыха или собраний под открытым небом чиновники выше третьего ранга сидели на таких стульчиках, остальные должны были стоять.

^{Рис. 23. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (седьмая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Шестидесятилетие супружеской жизни

Государственная служба была важнейшей составляющей жизни янбана. Успех при дворе оставался заветной мечтой поколений корейских чиновников, поэтому художник посвятил пять из восьми створок ширмы карьере героя. Но завершает ширму сцена празднования в кругу семьи хвехонне () — шестидесятилетия супружеской жизни (рис. 24, слева).

.

^{Рис. 24. Ким Хондо. Жизнь Модан Хон Исана (восьмая справа створка). 1781 г.}

^{Слева полностью, справа фрагмент (прорисовка). National Museum of Korea}

Семейная жизнь Хон Исана сложилась благополучно: семья его супруги, госпожи Ким, не была богатой, но, как сообщают записи, женщина отличалась незаурядными талантами в организации хозяйства, держалась очень почтительно с родителями мужа. Вместе они прожили долгую жизнь, о чем свидетельствует последняя створка ширмы.

Основная церемония хвехонне представляла собой повторение свадебного обряда, поэтому герой и его супруга одеты в наряды жениха и невесты (рис. 24, справа). Окруженные детьми, внуками, родственниками, которые их заботливо поддерживают, пожилые муж и жена кланяются друг другу. Как и в день свадьбы, они повторяют обряд кынпэре (), выпивая вино из двух половинок бутылочной тыквы и становясь единым целым.

Нарядно накрытый стол уставлен тарелками с угощениями, высокая ширма с яркими пионами, на фоне которой проходит церемония, добавляет событию торжественности. Пион за свою красоту получил звание короля цветов и стал символом государя и надежд на процветание династии. Ширмы с изображением кустов цветущих пионов изначально использовали только во дворце: их ставили в королевских покоях, за портретами правителей, ими украшали дворцовые церемонии. К XVIII веку ширмы с пионами появились в домах семей разных сословий. На их фоне, например, проводили свадебные обряды и юбилеи, желая виновникам торжества и их дому благополучия.

Перед церемониальным столом на высоких подставках выставлены две фарфоровые вазы с цветами. На них отчетливо считываются по два одинаковых иероглифа со значением «большая радость», что еще раз подчеркивает, насколько важное событие для семьи запечатлено на ширме. Среди гостей заметно четкое разделение: мужчины и женщины стоят по разные стороны относительно стола. Мужчины облачены в халаты и широкополые шляпы кат, а женщины — в яркие шелковые юбки и кофты. Волосы замужних дам собраны сзади в пучок, прически увенчаны высокими шапочками чоктури () — головным убором для торжественных случаев. Во дворе за церемонией наблюдают служанки разных возрастов с детьми.

Бриллиантовая свадьба и сегодня событие исключительное. Несмотря на то что в эпоху Чосон вступали в брак рано, например, в XVIII веке для мужчины из янбанского сословия возрастом 20 лет средняя ожидаемая продолжительность жизни составляла примерно 35–40 лет, поэтому шестидесятилетие брака было редкостью, особым событием в жизни семьи и рода и праздновалось в богатых семьях с большим размахом.

Известно, что Хон Исан женился в двадцать один год, а скончался в возрасте шестидесяти шести лет, так что до бриллиантовой свадьбы супруги не дожили. Тем не менее художник завершает повествование о счастливой жизни героя именно празднованием шестидесятилетия супружеской жизни, тем самым снова подчеркивая исключительность Хон Исана. Сцена означает, что семейный союз Хон Исана был крепок, с супругой они вырастили детей, которые родили внуков, и его славный род будет процветать.

Праздновать шестидесятилетие брака стали с начала XVII века, первое упоминание о проведении хвехонне относится к 1622 году. Традиция не сразу получила одобрение конфуцианских мужей, поскольку повторение церемонии бракосочетания вызывало их негодование. Так, один из главных идеологов конфуцианства Сон Сиёль ( 1607–1689) в 1686 году высказал мнение, что нет ничего плохого в том, чтобы отмечать шестидесятый юбилей свадьбы родителей, но нельзя допускать проведения свадебного ритуала, ибо женщине положено лишь один раз за всю жизнь выступить в роли невесты и совершить брачный обряд[85].

Тем не менее, несмотря на критику конфуцианских мужей, юбилеи пышно отмечали, повторяя свадебный обряд кынпэре. Правители поддерживали такие церемонии: например, ваны Ёнчжо и Чончжо даже отправляли в дом супругов, вне зависимости от их сословия, необходимое для проведения торжества (шелк, мясо, вино и пр.). Чиновников переводили на должности поближе к родительскому дому, возвращали из ссылки, чтобы они могли устроить для родителей праздник и выполнить долг сыновней почтительности. Если тяжелое финансовое положение семьи не позволяло устроить праздник, чиновника повышали в должности с увеличением жалованья. Празднования разрешалось проводить в зданиях местной администрации.

Богатые семьи заказывали документальные альбомы с изображением основных сцен торжества. «Альбом празднования шестидесятилетия супружеской жизни» () — яркий образец произведений на такую тему (рис. 25). Сведения о заказчиках альбома и художнике не сохранились, поэтому нет возможности установить, в честь какой семейной пары был устроен праздник, но на рисунках можно разглядеть детали подобных торжеств в богатых домах, что само по себе является ценнейшим источником этнографической информации о корейском быте XVIII столетия. Пышный, многолюдный праздник с участием музыкантов и артистов запечатлен словно с высоты птичьего полета в традиции документальной живописи.

^{Рис. 25. Неизвестный художник. Альбом празднования шестидесятилетия супружеской жизни. XVIII в.}

^{Шелк, краски, 37,9 × 24,8 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Альбом состоит из пяти листов. На первом пожилой янбан в наряде жениха, опираясь на посох, в сопровождении родственников идет в покои супруги, как когда-то в день свадьбы пришел в дом родителей невесты (см. рис. 14, справа). Впереди жениха идет кирогаби с уткой в руках. На террасе мару уже все готово для проведения церемонии: накрыт стол, собрались нарядно одетые женщины и служанки. На втором листе показан обряд кынпэре (рис. 26, сверху). На третьем листе изображен пир: супруги сидят во главе торжества; дети, невестки, зятья, внуки расположились в два ряда, причем женщины и мужчины строго отдельно. Перед каждым гостем стоит уставленный едой красный круглый стол (рис. 26, снизу). Старший сын с супругой преподносят чаши с вином родителям, желая им долгих лет. Служанки наливают вино из большого фарфорового сосуда, чтобы разнести гостям. Большие ширмы с изображением «гор и вод», бамбука и винограда добавляют торжественности событию. На четвертом и пятом листах отдельно пируют мужчины: играют музыканты, в центре танцуют две кисэн, слуги разливают вино, разносят угощения.

^{Рис. 26. Неизвестный художник. Альбом празднования шестидесятилетия супружеской жизни. XVIII в.}

^{Шелк, краски, 37,9 × 24,8 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Число шестьдесят (иероглиф хве) имело особое значение, так как подразумевало пять двенадцатигодичных циклов. Кроме шестидесятилетия супружеской жизни, в эпоху Чосон широко праздновали шестидесятилетие члена семьи хвегап () и шестидесятилетие со дня сдачи экзамена на получение должности хвепанён ().

На шестидесятилетие члена семьи устраивали праздник, приглашали гостей, прославляли юбиляра, писали в его честь стихи. Мне не удалось найти изображений таких праздников, а вот празднование шестидесятилетия со дня сдачи экзамена на получение должности художники запечатлели. Хвепанён был событием исключительным. Если учесть, что экзамен сдавали в среднем в тридцать шесть лет, то виновнику торжества должно было быть около девяноста — серьезный возраст и по современным меркам. Такие шестидесятилетия не оставались незамеченными правителями: например, в летописях сохранились сведения о том, что ван Сукчон ( прав. 1674–1720) приказал отправить чиновнику Ли Кванчоку, отмечавшему шестидесятилетие сдачи экзамена, цветы осахва, подарки (шелк, ткань из конопли) и необходимые для проведения празднества угощения (мясо, рис, вино и пр.)[86].

В альбоме 1669 года кисти неизвестного художника показано, как отмечали шестидесятилетие сдачи экзамена трое чиновников: Ли Мингу ( 1589–1670), Юн Чончжи ( 1579–?) и Хон Хон ( 1585–1672). Торжество проходило в доме Ли Мингу, который на экзамене занял первое место. Три главных героя сидят на фоне ширмы; напротив — гости, перед каждым отдельный красный стол с угощениями; справа и слева — музыканты, в центре танцуют актеры (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Собрание по случаю шестидесятилетия сдачи экзамена кваго»[87]). У ворот дома стоят лошади и повозки чхохоны, указывающие, что запечатленные чиновники занимали высокий пост. По случаю шестидесятилетия со дня сдачи экзамена устраивались и праздничные шествия, такие сцены тоже включали в сюжет ширм пхёнсэндо.

Мы рассмотрели типичную ширму пхёнсэндо с изображением сцен из жизни успешного чиновника, которая стала образцом для подражания и воплощением надежд на семейное процветание. Ширма помогает сформировать представление об основных этапах жизни служилого сословия. Сохранившиеся ширмы пхёнсэндо сильно выцвели, краска местами отошла, что затрудняет их восприятие. Но исследователи и музеи прилагают усилия, чтобы привлечь к ним внимание, поскольку это важный источник знаний, позволяющий оживить быт привилегированного сословия эпохи Чосон. И что не менее важно, изучение этого жанра служит доказательством, что многие явления, характерные для современного корейского общества, уходят корнями глубоко в века.