Частная жизнь корейской знати. Запреты, положение женщин, быт и идеалы эпохи Чосон

Глава 2. Родиться янбаном — быть ученым мужем

Неоконфуцианское учение, изложенное Чжу Си и ставшее идеологической основой государства Чосон, предписывало мужчине знатного происхождения посвятить жизнь достижению конечной цели — стать «благородным мужем» кунчжа (). Достойный янбана образ жизни выглядел следующим образом: беспрестанная учеба, самосовершенствование с целью познания принципа ли и стремление на основе накопленных знаний привносить гармонию в общество. Мужчина изучал конфуцианский канон, накапливал опыт, а затем, сдав экзамен на получение должности, то есть продемонстрировав ученость и доказав право служить, применял полученные знания на практике — в деле управления государством. Получение должности чиновника не означало достижения конечной цели: до конца своих дней мужчина должен был изучать конфуцианский канон, совершенствовать ум и нравственные качества.

При желании янбан мог добровольно отказаться от должности, уйти в отставку — такой вариант считался достойным и не порицался. Отказ от службы подразумевал стремление посвятить жизнь самосовершенствованию, часто — воспитанию учеников. Мужчин благородного происхождения, изучающих конфуцианский канон, называли сонби или садэбу. Чиновник и мыслитель XVIII века Пак Чивон ( 1737–1805) так объяснял значение этих понятий: «Сонби — это человек, который читает книги. Если он получает высокую должность, то зовут его тэбу ()»[88].

^{Рис. 27. Портреты ученых мужей XVII–XIX вв.}

^{Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Ученый муж сонби был главным героем живописи эпохи Чосон: сохранилось много портретов янбанов в образе ученых мужей, они же выступают основными персонажами живописи «гор и вод» и частной документальной живописи.

Как и в случае с портретами чиновников, образы ученых мужей прорисованы в едином стиле: незаполненный фон, обычно поворот влево на три четверти, схожие одеяния (белые, голубые, бежевые халаты и головные уборы нескольких видов). Писали героев по грудь — так, чтобы были видны сложенные на уровне живота и спрятанные в рукавах руки, а также целиком, сидящими на полу и реже — на стуле или стоящими. Ученые мужи выглядят спокойными, уверенными, сосредоточенными, на их лицах нет проявлений резких эмоций, их словно не обуревают ни сомнения, ни страсти. Портреты передают индивидуальные черты лиц, но при этом создают обобщенный образ благородного мужа эпохи Чосон. Сосредоточенные герои словно стремятся соответствовать представлениям о том, каким должен быть идеальный ученый муж.

Многие портреты сопровождаются колофонами, авторами которых были соратники, ученики, последователи изображенных. В колофонах восхваляются заслуги, ученость героев, выдающиеся способности, скромность, бескорыстие, осторожность в поступках и словах, преданность, они сравниваются с известными личностями из китайской истории.

Концепция «благородный муж» является основообразующей для конфуцианского учения. В «Суждениях и беседах» Конфуций описал, к чему должен стремиться, как вести себя и выглядеть благородный муж. Чжу Си дополнил концепцию Конфуция идеями об устройстве человеческой души и показал, почему идеал благородного мужа естественен для человека привилегированного положения. Само слово «неоконфуцианство» — это западный вариант названия учения, на корейском оно называется соннихак () и дословно означает «учение об изначальной природе вещей сон () и принципе ли ()». Чжу Си учил, что в основе всех вещей и явлений лежит универсальный принцип ли, который в мире проявляется в виде материальной оболочки или бесконечной материальной субстанции ки (). Эти два понятия стали основообразующими для учения, поэтому его также называют «учением о ли и ки» ().

Взгляды Конфуция и Чжу Си на задачи жизни ученого мужа помогают понять образ, воспетый в живописи эпохи Чосон. Согласно неоконфуцианству, человек призван познавать за внешним проявлением вещей (ки), которое постоянно меняется, неизменный, единый для всего сущего в мире принцип ли[89]. Познание ли открывает человеку истинную суть вещей и помогает обрести гармонию с собой и миром. Познать ли — задача непростая, несмотря на то что «закон, что в душе человека, един с ли — законом, что управляет мирозданием»[90]. Тело человека — это ки, а душа его состоит из ли и ки. Ли едино для всех людей, оно заложено в человека с рождения, а ки — присущее конкретному человеку, это то, что он обретает и надстраивает на протяжении жизни. Изначально в каждом человеке заложена добрая природа сон, но душа человека подвластна соблазнам, желаниям, поэтому он отходит от исконного. Если человек действует согласно своим желаниям, значит, им руководит ки. Допускать этого нельзя, нужно отвергать непостоянное, эмоции, страсти, воспитывать свою личность, ведь только действие согласно закону ли и в гармонии с правильной природой сон является верным для человека.

Для познания и совершенствования нравственных качеств человек накапливает знания о мире, штудируя тексты конфуцианского канона, в первую очередь четыре книги, отобранные Чжу Си: «Лунь юй», «Мэн-цзы», «Да сюэ», «Чжун юн». Кроме того, согласно принципу познания кёнмульчхичжи (), созерцая, он изучает все проявления действительности. Настоящий ученый муж получает радость от учебы и блаженство от познания. «Не приятно ли учиться и постоянно упражняться?» — так звучит первая фраза в «Суждениях и беседах» Конфуция[91]. Ученый муж не жалеет сил и учится самозабвенно, чтобы усмирить свою человеческую натуру и действовать согласно ритуалам — правилам поведения и взаимоотношений людей для поддержания гармонии в обществе. «Правитель должен вести себя как положено правителю, сановник — как полагается сановнику, отец — отцу, а сын — сыну» — так сформулировал суть существования государства и общества Конфуций[92]. Благородный муж не просто усваивает ритуалы, а становится их воплощением и «стыдится, когда его слова расходятся с поступками»[93].

Настоящего мужа характеризуют стойкость и непреклонность, скромность и требовательность к себе. В этом отношении показательны колофоны на портретных свитках, в которых ученые мужи высказывали самим себе пренебрежение. Например, Ким Сисып ( 1435–1493), государственный деятель, литератор, записал на своем автопортрете: «Слава, почет, как ты мог все это заслужить? Глаза твои впали, а речи все равно как у глупца. Надо было оставить тебя в горах, там для тебя самое подходящее место»[94]. Сон Сиёль, один из самых влиятельных мыслителей эпохи Чосон, на своем портрете обратился к себе: «Стадо оленей, хижина с соломенной крышей, яркий свет сквозь окна, тишина. Ты читал книги, терпел голод, исхудал, но занятия твои ничего не дали, знаний ты не приобрел. Ты отказался от природы, данной тебе небесами, и пренебрег словами мудрецов. Надо тебя оставить среди моли, самое подходящее для тебя место» (см. рис. 2)[95].

Высокопоставленный чиновник, каллиграф, ценимый ваном Чончжо, Юн Тонсом ( 1710–1795), на своем портрете (см. по ссылке в примечаниях[96]) высказал схожую самокритику: «Ни талантов у тебя, ни высоких добродетелей, как ты мог заслужить такой уважаемый пост? <…> Изучал учение мудрых, а ничего не познал, потому что способностей маловато. Бесполезный для мира человек, место тебе глубоко в горах»[97].

Каждый из перечисленных героев — выдающийся человек своего времени. Их разделяют века, но в самокритике заметен схожий посыл: утверждение, что полученные признание и почет не заслужены. Принижать себя, не кичиться своими знаниями и положением, даже добившись почета, не возноситься над остальными, а подчеркивать свое стремление к идеалу, познанию — так полагалось вести себя благородному мужу.

Кроме того, благородный муж ходил медленно, расставляя носки наружу, сидел прямо, сохранял достоинство в позе и движениях. Он следил не только за своим поведением, но и за внешним видом, поскольку считалось, что неряшливость говорит о распущенности, лени и нравственном несовершенстве.

Перечисленные составляющие концепции «благородного мужа» служили в эпоху Чосон ориентиром для мужчин знатного происхождения. Существовало понятие «дух сонби», то есть представление о правильном поведении и достойных качествах ученого мужа. «Дух сонби» служил своего рода критерием, мерой оценки нравственного уровня янбанов.

Значительная часть живописи эпохи Чосон посвящена образу жизни ученого мужа. Живопись практически ничего не рассказывала о конкретных людях, их быте, невзгодах, радостях, печалях и в большей степени повествовала о том, как выглядело существование человека, стремящегося к познанию. Основные ее герои — это уединившийся интеллектуал, ученый муж — путешественник и участник «элегантного собрания».

Уединение

Судя по количеству сохранившихся произведений, ученый муж в уединении, пожалуй, одна из самых популярных тем живописи эпохи Чосон. На лоне природы или, правильнее сказать, в пространстве, которое называется сансу «горы и воды» (), ученый муж созерцает простирающиеся водные глади и высокие водопады, катается на лодке, ездит на ослике, бредет по дорожке с посохом в руке один или в компании мальчика-слуги, рыбачит, играет в шашки или падук () с другом, читает или спит в скромном жилище, лодке или тени дерева, играет на комунго (), пьет вино и чай.

Обращу внимание, что янбан в живописи изображен в помещении в основном только в тех случаях, когда представлен в образе чиновника или участвует в семейных торжествах. В остальных случаях герой находится под открытым небом на лоне природы, в беседке, комнатке с распахнутыми дверями-окнами или у большого окна, если это зима. Таким образом, для конструирования образа благородного мужа используется не пространство жилища, а природа. «Горы и воды» — главный фон ученого мужа, доказательство его непривязанности к мирскому, материальному, его высоких нравственных ценностей и идеалов.

В образе уединившегося ученого мужа сочетались несколько составляющих, определявших мировоззрение тех, для кого такие живописные произведения создавались. Во-первых, созерцание природы, нахождение на природе способствовало познанию принципа ли. Неоконфуцианские мыслители настаивали, что только через постижение природных реалий человек способен достичь ментального единства с ли и познать высшие этические законы, правящие космосом и обществом[98]. «Горы и воды» воспринимались как место, где человек может отстраниться от суетного мира и заняться совершенствованием конфуцианских добродетелей. Описывая образцового ученого мужа, говорили, что «он любил горы и воды»[99].

Во-вторых, «горы и воды» — это пространство, в котором пребывает человек, свободный от жажды власти. Ученые мужи разделяли мир на «горы и воды» и мир людей и верили, что тот, кто любит «горы и воды», не привязан к мирскому, не гонится за властью и воплощает высшую добродетель.

В-третьих, этот образ связан с идеей вынужденного уединения, когда обстоятельства не дают возможности придерживаться идеалов. В жизни конфуцианцев эпохи Чосон имел место внутренний конфликт, диктующий необходимость выбора между службой и уединением[100]. Мужчина благородного происхождения накапливал знания, совершенствовал свои нравственные качества с целью стать чиновником и служить на благо общества и государства. Но если обстоятельства не позволяли реализовать стремления, ученому мужу, согласно завету Конфуция, следовало поступить следующим образом: «Если в Поднебесной царит спокойствие, будьте на виду; если в Поднебесной нет спокойствия, скройтесь»[101]. Таким образом, чувство долга и ответственности за происходящее в государстве соседствовало с идеями о вреде активной деятельности в периоды политической нестабильности. Именно поэтому тема уединения была так популярна в живописи XVI–XVII веков на фоне фракционных придворных противостояний и войн.

Уединение могло стать и способом самосохранения, в том числе когда ученые мужи осознавали, что могут оказаться в немилости правителя, пасть жертвой придворных козней. Ли Хван писал: «Когда призывали, я сразу же, следуя долгу, отправлялся служить, но приходилось возвращаться. На службе быстро изматываешься и становишься заложником интриг, так не лучше ли быть осмотрительным и, оберегая душевный покой, продолжать работать над своим учением»[102]. В биографиях известных интеллектуалов эпохи Чосон нередко встречаются фразы: «Он решил не гнаться за должностями, а посвятить себя обучению и воспитанию учеников» или «Он сдал экзамен, но решил отказаться от службы, поселился в деревне». С XVIII века нередким стал такой вариант: «Он решил отказаться от службы и посвятил себя чтению, занятиям литературой и путешествиям».

В-четвертых, такой образ служил утешением для ученого мужа, оказавшегося в немилости правителя и отправленного в ссылку. Уединенный образ жизни прославляли те, кто не мог служить, например, если член семьи становился жертвой политической борьбы или в силу своего происхождения (незаконнорожденные дети янбанов). В этом случае вынужденное уединение и связанные с ним лишения воспринимались как возможность вернуться к истинным ценностям, заняться самосовершенствованием.

В-пятых, этот образ соотносился с даосскими представлениями о вреде любой деятельности человека, идущей вразрез с законами мироздания. Героем произведений выступал мудрец, живущий в гармонии с природой, согласно ее ритмам.

В-шестых, уединение позволяло приблизиться к великим учителям прошлого — объектам поклонения. Одним из образцов для ученых мужей стал поселившийся в Тосане уже упомянутый Ли Хван. Вот как он описывал свою жизнь в уединении:

Чтение, прогулки, созерцание природы, беседы с другом, размышления с целью постичь — такой идеальный образ жизни на протяжении пяти веков прославляли ученые мужи. При этом в живописи герои часто изображены в одеяниях, больше похожих на китайские, чем на те, что носили ученые мужи в эпоху Чосон. Возможно, это связано с тем, что образы уединившихся мудрецов появились в Китае и часто имеют отсылку к реальному историческому персонажу, выбравшему уединение, а не государственную службу. Например, мудрец, едущий на ослике в зимнюю непогоду в поисках сливы (см. рис. 28 ниже), — это поэт Мэн Хаожань (689–740). Герой, смотрящий вдаль с пригорка, на котором растут хризантемы, — поэт Тао Юаньмин (372–427), а герой, созерцающий водопад, — китайский поэт времен династии Тан Ли Бо (701–762) (см. по ссылке в примечаниях свиток «Мудрец, идущий по мосту Пхагё в поисках сливы» и альбомный лист «Срывать хризантемы у изгороди на западной стороне»[104]). Кроме того, произведения могли визуализировать строки китайской поэзии на тему уединения. Китайские одеяния мудрецов также можно объяснить тем, что корейские художники ориентировались на произведения, созданные в разные эпохи в Китае. Но внешний вид в данном случае не столь важен, так как герой прежде всего воспринимался как носитель истинных ценностей без привязки к национальности.

^{Рис. 28. Сим Сачжон. Мудрец, едущий по мосту в поисках сливы. 1766 г.}

^{Шелк, тушь, краски, 115 × 50,5 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Тема уединения стала ключевой не только для живописи, но и для поэзии сичжо (). Этот жанр короткого стихотворения был любимой поэтической формой ученых мужей эпохи Чосон, в нем нашли выражение их нравственные установки и стремления. В сичжо герои наслаждаются созерцанием прекрасных видов с высокими горами и спокойными потоками. Красота «гор и вод» дарует умиротворение, позволяет забыть о «ничтожном мире волнений и страстей», очистить сознание от «багряной пыли» цивилизации:

Походы в горы

К XVIII веку в пейзажной живописи сложился образ ученого мужа — путешественника, созерцающего известные ландшафты Корейского полуострова, в первую очередь гор Кымгансан. С начала правления династии Ли ученые мужи ходили в горы, описывая свои впечатления в сочинениях, но путешествия не были массовыми. Моду на путешествия в горы и составление дневников ввели столичные янбане, в первую очередь из окружения братьев Ким Чханхыпа ( 1653–1722) и Ким Чханхёпа ( 1651–1708). Братья Ким и близкие к ним янбане путешествовали по живописным местам и средствами поэзии описывали полученные впечатления и испытанные в горах эмоции. Художник Чон Сон, путешествуя в их компании, рисовал для альбомов иллюстрации, ставшие отправной точкой одного из самых ярких явлений в истории корейского искусства — живописи чингён сансухва «горы и воды подлинного вида» (). Образцами таких альбомов были дневники китайских путешественников-интеллектуалов[106].

«Мост тысячи потоков» — это сцена отдыха из альбома кисти Чон Сона, написанного по впечатлениям от совершенного в 1711 году путешествия в Кымгансан (рис. 29). В альбоме представлен один из самых ранних образов ученых мужей — путешественников. Сцена написана словно с высоты птичьего полета, рисовка героев мелкая — такая композиционная особенность связана с традицией пейзажной живописи и задачей художника запечатлеть место, которое посетили герои. Тем не менее заметен ряд интересных деталей, передающих особенности подобных восхождений.

^{Рис. 29. Чон Сон. Мост тысячи потоков. Из альбома «Горы Пунак в год Синмё». 1711 г.}

^{Шелк, тушь, краски. 36 × 37,4 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

В центре двое янбанов — их мы узнаём по широкополым черным шляпам кат и длинным белым халатам. Они беседуют сидя, еще двое стоят чуть ниже спиной друг к другу, словно очарованные пейзажем. В левом нижнем углу изображены лошади, конюхи, слуги и сопровождающие. Фигурки в белых коротких кофтах, штанах и соломенных шляпах в нижней левой части — это буддийские монахи, а рядом с ними — паланкины. Эти интересные детали показывают, как ученые мужи совершали восхождение в горы.

С древних времен люди верили, что в Кымгансан обитают бодхисатвы[107]. Именно поэтому в горах строили буддийские храмы, которые продолжали функционировать и в эпоху Чосон, когда буддизм лишился статуса государственной религии. Янбане-путешественники, даже самые молодые из них, не поднимались в горы Кымгансан пешком[108]. До буддийских монастырей у подножий гор они добирались на лошадях и осликах, а после пересаживались в паланкины, в которых их несли буддийские монахи. Ким Хондо запечатлел, как именно янбанов-путешественников доставляли в горы слуги и монахи (рис. 30). Стремясь заручиться поддержкой влиятельных лиц, настоятели буддийских храмов предоставляли путешественникам ночлег, обеспечивали их продовольствием, проводниками в горах и носильщиками.

^{Рис. 30. Ким Хондо. Отправляющийся в дальнее путешествие чиновник. Фрагмент створки ширмы «Жанровые сцены». 1795 г.}

^{National Museum of Korea}

Путешествия требовали немалых сил, средств и времени, но это не останавливало ученых мужей. Что же влекло их в горы? Восходить на вершины ученые мужи начали со времен правления династии Ли, чтобы приблизиться к познанию принципа ли. В конфуцианской традиции горы рассматривались как место для развития конфуцианских добродетелей[109]. Например, упомянутый Ли И, проведший в горах Кымгансан долгое время за изучением конфуцианских и буддийских текстов, писал: «На небе, на земле, везде принцип ли. Он заключен во всем. Человек утром, вечером смотрит на все это глазами, но не видит сути, а чем это отличается от того, что он ничего бы и не видел. Когда ученый муж ходит по горам Кымгансан, и смотрит только глазами, и не понимает сути, он все равно что несведущий народ, живущий у подножия этих гор»[110].

Интересно, что до XVIII века было распространено пришедшее из Китая понятие ваю (букв. «странствовать лежа на подушке»), которое подразумевало, что созерцание нарисованных «гор и вод», способно заменить реальные восхождения. Однако братья Ким исповедовали другую идею: познать принцип мироздания можно только непосредственно на природе, созерцая живые ландшафты. «Как можно понять величие и загадку гор и вод, если, невзирая на опасность, не отправляться глубоко в горы?» — сетовал Ким Чханхёп[111].

Кроме того, длительные путешествия в горы считались обязательной тренировкой для оттачивания навыков стихосложения, они помогали получить положительный эмоциональный опыт и поэтическое вдохновение. Тот же Ким Чханхёп отмечал: «Поднявшись на вершину… я забывал горести и муки, горы и воды — мои хорошие друзья и выдающиеся целители»[112]. В дневниках братья Ким описывали хын () — восторг, испытанный во время созерцания прекрасных пейзажей. Стоя у знаменитого водопада Девяти драконов в горах Кымгансан, Ким Чханхёп ощущал, что «уши слышат и глаза видят что-то странно-удивительное и величественное, и душа затрепетала и чувствует не то, что вчера»[113]. Он же писал, что великолепный вид гор Кымгансан «вырывал у него зрачки» и не давал совладать с эмоциями[114]. Его ученик, интеллектуал Ли Хагон ( 1677–1724), добавлял: «Горы и воды наполнены особой энергетикой. Ощущая ее, человек освежается, словно в его душу проникают снег и лед»[115]. Интеллектуал Ли Ынхён ( 1669–1745) писал, что, взобравшись на самую высокую точку Кымгансан, пик Пиробон, он испытал новые чувства и в душе не осталось «ни единой мысли о мирском»[116].

Посещение Кымгансан, для янбанов, а после и чунинов стало вопросом статуса, о чем говорят многочисленные автографы, выцарапанные на поверхности камней и скал[117]. Став местом паломничества, эти горы привлекали самую пеструю публику, на что со временем стали жаловаться ученые мужи. В 1737 году Хон Пэкчхан ( 1702–1742) в дневнике о путешествии в горы записал, что в храме Махаёнса, где останавливались желающие совершить восхождение, собирались люди со всей страны и особенно много было монахов и женщин[118]. Обычных людей привлекала не столько красота гор, сколько вера в их спасительную силу. Простой люд верил, что тот, кто хотя бы раз побывал в Кымгансан, никогда не окажется в аду после смерти.

Не все янбане в горах занимались праведным созерцанием. Были и такие, кто устраивал веселые пикники с вином, а то и попойки с музыкантами и девушками кисэн. Бытовала своеобразная забава чхипхок (), когда янбане ради веселья заставляли монахов и кисэн спускаться по горной реке на бревне. На монастыри непростым бременем ложилось обеспечение таких шальных компаний едой и алкоголем[119], хотя наставники старались извлекать выгоду из посещений чиновников, прося взамен сокращения повинностей.

Популярность путешествий в горы породила большой спрос на изображения видов Кымгансан. Желающих приобрести произведения Чон Сона с такими пейзажами было настолько много, что художнику приходилось работать на скорую руку, писать двумя кистями одновременно и прибегать к помощи подмастерьев[120]. Для тех, кто побывал в горах, его работы были источником приятных воспоминаний; а тех, кто не посещал описанные места или только хотел побывать там, они отправляли в воображаемое путешествие (рис. 31)[121]. Исследователи посчитали, что сохранилось более шестисот пейзажей с изображением корейской природы, созданных в эпоху Чосон, из них двести девяносто один посвящен видам гор Кымгансан.

^{Рис. 31. Чон Сон. Общий вид гор Кымгансан. 1734 г.}

^{Бумага, тушь, краски. 130,8 × 94 см. Музей искусств «Лиум» корпорации Самсунг, Сеул (The Leeum Museum of Art)}

Помимо гор Кымгансан, янбане любили посещать горы Чирисан (), Чхоннянсан () и др. Так можно было приблизиться к великим учителям прошлого. Например, популярность гор Чхоннянсан связана с именем Ли Хвана. В детстве он часто поднимался в горы с дядей и братьями, чтобы читать, а после, поселившись в Тосане, не раз бывал в горах с учениками, чтобы практиковаться в написании стихов. Ли Хван посвятил горам поэму, а на скалах Кыгильам () и Чхивонам () оставил автографы. Позже ученые мужи поднимались в горы, воспевали мудрость Ли Хвана в стихах, искали его автографы и высекали на камнях и скалах свои. Ли Ик записал, что, когда побывал в горах в 1709 году, скала была испещрена автографами ученых мужей, но никто не смел оставить свою надпись рядом с автографом Ли Хвана. Несмотря на то что автографы Ли Хвана не сохранились, его последователи продолжали ассоциировать эти горы с великим учителем и сравнивали их с горами Уишань, где жил Чжу Си[122].

«Элегантные собрания»

Ученый муж — участник «элегантного собрания» — еще один образ мужчины благородного происхождения, сложившийся в живописи эпохи Чосон. На свитке XVIII века кисти неизвестного художника «Элегантное собрание в саду» изображено пять мужей: двое играют в падук, рядом с ними герой курит длинную трубку и наблюдает за игрой, еще двое под сосной рассматривают горизонтальный свиток (рис. 32). В нижней части произведения изображен лотосовый пруд — это значит, что герои собрались в саду частной резиденции. Мальчик-слуга неспешно рыбачит, его образ добавляет сцене умиротворения.

^{Рис. 32. Неизвестный художник. Элегантное собрание в саду. XVIII в.}

^{Бумага, тушь, краски, 110,9 × 52,6 см. Слева полностью, справа фрагмент. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

На альбомном листе «Мудрецы» также пять ученых мужей проводят время вместе: один играет на комунго, герой рядом с ним с веером в руках слушает музыку, два ученых мужа в правой части рассматривают свиток, а еще один герой, прислонившись спиной к столу, смотрит вдаль (рис. 33). Мальчик-слуга разводит огонь в печке, чтобы вскипятить воду для чая. Сложно сказать, где находятся герои, но невысокое ограждение, банановая пальма и цветущее дерево около камня создают впечатление сада. Книги и свитки на столе и разложенные перед учеными мужами бумага, кисти, тушечница, столик с бутылью и чашками указывают, ради каких занятий собрались герои.

^{Рис. 33. Неизвестный художник. Мудрецы. XVIII в.}

^{Бумага, тушь, 511 × 152,2 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Сохранился целый ряд изображений таких «элегантных собраний» ахве () на лоне природы или в саду. Эти встречи были одним из любимых видов времяпрепровождения янбанов в XVIII–XIX веках. Ученые мужи собирались, чтобы побеседовать, обменяться поэтическими строками, провести время за благородными занятиями. Считалось, что собрания в компании единомышленников способствуют совершенствованию нравственных и духовных качеств человека, ведь согласно Конфуцию, «благородный муж сходится с друзьями чрез ученость и пользуется ими для совершенствования в гуманности (добродетели)»[123].

Мода на «элегантные собрания» зародилась в Китае времен Южных и Северных династий, а среди столичных аристократов появилась во второй половине XVII века. Вдохновением служили истории о китайских уединившихся мудрецах, предпочитавших компанию друг друга мирской суете и вместе созерцавших перемены в природе, писавших стихи, наслаждавшихся музыкой или беседой. По этой же причине в XVIII–XIX веках большим спросом пользовались ширмы с изображениями таких собраний из прошлого: «элегантное собрание» Ван Сичжи (303–361 гг. н. э.) 353 года н. э., встречи «Семи мудрецов бамбуковой рощи», собрание художников-интеллектуалов в саду Ван Шэня (1036–1093)[124].

Встречи могли быть регулярными — например, один раз в сезон, чтобы отметить наступление нового времени года. Сохранился комплект из четырех произведений кисти Ли Юсина ( 1698–?) с «элегантными собраниями», по одному на сезон (см. по ссылке в примечаниях[125]). Каждый лист сопровождается поэтическими строками, повествующими, что друзья собирались постоянно и вместе наблюдали за переменами в природе. Весной у лотосового пруда они наслаждались цветением вишни, ароматом цветов и вином. Летом прятались от жары в саранчхэ () — кабинете хозяина дома, играли в падук в ожидании друга, чтобы насладиться звуками комунго. Осенью в высокой беседке созерцали яркую осеннюю листву и цветение хризантем. Зимним вечером при свете свечи любовались сливой в павильоне для чтения[126].

Встречи нередко документировали в альбомах — как правило, их запечатлевал один из участников собраний или профессиональный художник. Широко была распространена практика писать «элегантное собрание» постфактум на основе письменного или устного описания. Делалось это для подтверждения исключительного положения героев, доказательства их утонченного вкуса, а также с целью оставить достойный образ потомкам.

Не существовало единой структуры проведения собраний, но был набор занятий, признанных подходящими для «элегантных встреч»: каллиграфия (написание стихов), живопись, игра в падук и на комунго[127].

Каллиграфия считалась одним из обязательных «шести искусств», ведь ее полезность признавал сам Конфуций. В основе лежало не движение руки, а «энергия и аромат текстов, накопленные человеком, прочитавшим десять тысяч книг». По уровню владения кистью делали вывод о состоянии духа человека, его знаниях и нравственных качествах.

Живопись и каллиграфия, как считалось, имели единое начало (), поэтому великие образцы живописи способствовали совершенствованию, помогали исследовать изменение всего сущего, постигать принцип ли (см. по ссылке в примечаниях «Созерцания свитка»[128]). Однако стоит оговориться, что к великим образцам в данном случае относили лишь те, что создал образованный человек, «прочитавший десять тысяч книг и прошедший десять тысяч ли».

Живопись в эпоху Чосон делилась на профессиональную, которую создавали с целью заработка, и живопись ученых мужей, которые таким образом познавали мир, самосовершенствовались, прославляли конфуцианские идеалы, а также приятно отдыхали. Профессиональных художников, годами оттачивавших технику, чтобы создавать декоративную живопись для дворцов, портреты, документальную живопись и прочее, приравнивали к ремесленникам.

Игра в падук тоже считалась способом забыть о суете мира. Про эту игру Конфуций говорил: «Есть досыта и целый день ничем не заниматься — разве это не тяжело? Разве нет шахмат и шашек? Играть в них все-таки лучше, чем ничего не делать»[129]. Игра ассоциировалась с размеренностью жизни уединившегося мудреца, часто за игрой в падук изображали даосских бессмертных (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Играющие в падук под сосной»[130]). Играющие в падук янбане — в целом устойчивый образ живописи XVIII–XIX веков, что говорит о широкой популярности игры, которая доходила до того, что янбане пренебрегали другими занятиями, вызывая тем самым возмущение ученых мужей, отстаивавших идеалы самосовершенствования.

Комунго считался главным музыкальным инструментом благородного мужа. Ученые мужи могли играть сами или наслаждались исполнением профессиональных музыкантов. Мастер игры на комунго, интеллектуал, ученый Хон Тэён ( 1731–1783) говорил: «Звуки комунго лучше, чем что-либо другое, помогают избавиться от низменных мыслей и успокоить чувство тоски»[131]. Кроме комунго любимыми инструментами янбанов были флейта тэгым, духовой инструмент сэнхван (), состоящий из семнадцати бамбуковых трубок, и дудка пхири.

Помимо четырех основных благородных занятий, во время «элегантных собраний» ученые мужи также дискутировали, любовались цветами и луной, пили вино и чай.

Чай был важной составляющей «элегантного досуга». Напитком наслаждались в компании друзей и наедине, чтобы сохранять ясность мыслей во время чтения, для поэтического вдохновения и поддержания возвышенной атмосферы. Например, о Ли Хагоне, известном эстете, коллекционере из группы Ким Чханхёпа, выбравшего поэзию, походы в горы и общение с друзьями вместо карьеры чиновника, писали, что он любил привести стол в порядок, зажечь благовония, заварить чай, говорить с близким по духу о «горах и водах» и наслаждаться свитками[132].

Особенно популярен чай был в эпоху Корё, но с приходом династии Ли его употребление сократилось, поскольку напиток ассоциировался с образом жизни буддийских монахов и корёской аристократии. Тем не менее со второй половины XVII века стала распространяться культура употребления чая. Особой популярностью чай пользовался в XVIII веке, что связывают с периодически издаваемыми законами, запрещавшими употреблять алкоголь.

В Корее чая выращивали мало, преимущественно его завозили из Китая, поэтому он был доступен только богатым слоям населения. По этой же причине чай стал прочно ассоциироваться с эстетикой Китая, и для его заваривания и употребления предпочитали использовать китайский фарфор. Герои «элегантных собраний» не изображены в момент непосредственного чаепития, не держат чашки в руках. Но присутствие рядом с ними мальчика-слуги, кипятящего воду, и деревянного короба с высокой ручкой, в котором переносили чашки, косвенно указывает, что герои — ценители чая (рис. 34).

^{Рис. 34. Неизвестный художник. Мудрецы. XVIII в.}

^{Фрагмент. National Museum of Korea}

Вино тоже воспринималось как способ отстраниться от суетного мира, что хорошо отражено в ряде сичжо:

Группы друзей создавали собственные правила проведения «элегантных собраний», которые оформлялись в виде книг для каждого участника. Например, столичный чиновник Чон Ягён ( 1762–1836) так описывал правила встреч с друзьями:

Группа «Пятнадцать ученых из Ансана» под руководством уже упомянутого Кан Сехвана собиралась в живописных местах, чтобы наслаждаться искусством, поэзией и живописью. Кан Сехван запечатлел одно из таких собраний (рис. 35). Нарисованная сцена сопровождается текстом с указанием повода встречи и занятий, которые предпочли ученые мужи:

^{Рис. 35. Кан Сехван. Собрание побеждающих жару. 1747 г.}

^{Бумага, тушь, 34,9 × 50 см. Частная коллекция (Private collection / )}

«Элегантные собрания» проводили преимущественно в садах. Представители привилегированного сословия XVI–XVII веков строили резиденции с садами в провинции, чтобы уединиться и забыть о суете городской жизни. Столичные янбане в XVIII–XIX веков предпочитали столицу не покидать. Но помня о том, что благородный муж не привязывается к мирскому, они продолжали прославлять отстранение от суетного и строили пространства для иллюзорного уединения, так называемый «лес внутри городской стены», где наслаждались спокойствием и идеей пребывания в сансу. Оставаясь жить в столице, янбане подчеркивали, что для обретения душевного спокойствия необязательно покидать город, как предписывала концепция уединения. Например, Ли Тонму ( 1741–1793) писал:

С развитием торговли столица богатела и благодаря контактам с Китаем превращалась в место сосредоточения технических новинок и предметов роскоши. Чтобы не терять преимущества столичной жизни, янбане не хотели никуда уезжать, заявляя, что «за десять ли от городской стены жизни нет»[137]. Как уже говорилось в первой главе, с XVIII века у жителей провинций стало меньше шансов сдать кваго. Уже упомянутый Чон Ягён наказывал сыновьям, что если он сам окажется в немилости или они не сдадут экзамен, то должны до последнего стараться остаться в столице, чтобы не терять «связь с культурой». Но если все же придется покинуть город, нужно обосноваться в его окрестностях, и не дальше, чем за десять ли, выращивать овощи, фрукты, а когда финансовое положение семьи улучшится, при первой возможности вернуться в столицу[138].

Сады янбане разбивали начиная с XVI века, часто в своих поместьях в деревнях, во время ссылки или добровольного уединения в период политической нестабильности. В XVIII веке под влиянием китайской культуры садов конца династии Мин случился бум садоустройства в столице и окрестностях. Янбане из трех влиятельных кланов (андонские или чандонские Кимы (), ыйрёнские Намы () и кигеские Ю ()) разбивали сады в своих резиденциях у подножия гор Инвансан и Пугаксан. Места выбирали с живописным видом, горным ручьем, чтобы наслаждаться сансу и ощущением уединения.

Сад в резиденции чандонских Кимов Чхонпхунге ( букв. «Долина, где дует свежий ветер») у подножия горы Инвансан был одним из самых известных по живописности мест. Интеллектуал и садовый критик Ю Манчжу ( 1755–1788) ставил его на первое место среди всех столичных садов. Ван Чончжо включил его в восемь самых красивых мест столицы и посвятил стихотворение, в котором говорится, что красками осенней листвы лучше всего наслаждаться в Чхонпхунге[139]. Художник Чон Сон создал по меньшей мере шесть свитков и альбомных листов с видом Чхонпхунге в разные времена года (рис. 36). На этих свитках резиденция и сад написаны с высоты птичьего полета, а высокие деревья, горный ручей, скалы и холмы, окружающие сад, создают ощущение укромности. На весенних и летних изображениях скрытые за пышными кронами деревьев строения едва виднеются. Таким был «лес внутри городской стены» — место уединения столичных аристократов, где на «элегантные встречи» собирались поэт Ли Пёнён ( 1671–1751), художники Чон Сон, Чо Ёнсок, Ли Инсан ( 1710–1760) и др.

^{Рис. 36. Чон Сон. Чхонпхунге осенью.}

^{Шелк, тушь, краски. 26, 9 × 33 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

В садах янбане выкапывали лотосовые пруды, высаживали бамбук, сосны, сливу, японский банан, плодовые деревья, всевозможные цветы. Особым спросом пользовались маленькие сосны и сливы, хризантемы в горшках. Сад был демонстрацией достоинств, утонченного вкуса хозяина. Про человека, у которого не было сада и нескольких видов растений в горшках, говорили, что у него нет вкуса[140]. Средств на разбивку садов и покупку растений янбане не жалели. Цветы и плодовые деревья привозили из южных провинций и Китая. Спрос был так высок, что правительство запрещало членам посольских миссий ввозить луковицы и растения из Пекина, чтобы контролировать чрезмерную расточительность населения.

Упомянутый Чон Ягён в своем саду рядами высадил бамбук, поставил горшки с гранатовыми деревьями, посадил жасмин, камелию, календулу, нарциссы, фирмиану простую, хризантемы и при этом утверждал: «Пусть дом мой беден, но зато в нем много цветов»[141]. Такая любовь к растениям была связана с представлениями о том, что во всех проявлениях природы — будь то цветок, рыба в воде или насекомое — заключен принцип мироздания, и если созерцать не просто глазами, а душой, то можно разглядеть энергию, творящую жизнь на земле. При этом из всех растений ученые мужи выделяли несколько особенных: в первую очередь это «четыре благородных растения» (слива, орхидея, хризантема, бамбук), а также сосна и лотос. На протяжении веков мудрецы восхищались качествами этих растений, воспевали их в живописи и поэзии и буквально окружали ими свою жизнь (см. по ссылке в примечаниях свиток «Орхидея и бамбук»[142]). Эти же растительные мотивы были основными для декора керамики и предметов, которыми пользовались ученые мужи в повседневной жизни.

Бамбук и сосна как вечнозеленые растения символизировали стойкость, непреклонность. В «Беседах и суждениях» есть такие строки: «Только с наступлением холодного времени года мы узнаём, что сосна и кипарис опадают последними»[143]. Точно так же благородство человека познается лишь в период испытаний и смут, когда он сохраняет непреклонность духа и продолжает исполнять свой долг. Благородного мужа, верного своим убеждениям, сравнивали с сосной, побеждающей холод, и вечнозеленым бамбуком. Для прославления этих идеалов янбане устраивали в садах бамбуковые рощи, живые изгороди из бамбука, высаживали сосны.

Хризантема пользовалась особой любовью за то, что цветет осенью, когда остальные растения уже увяли. Цветок стал олицетворением непоколебимости, высоких моральных качеств благородного мужа, не боящегося трудностей и испытаний. Было известно около ста видов хризантем, и янбане стремились собрать целую коллекцию этих растений в своих садах. Хризантема была лейтмотивом осенних «элегантных собраний», единомышленники любовались ее цветением и воспевали его в стихах. Изюминкой «элегантных собраний» считалось созерцание хризантемы при свече.

Слива пользовалась особым почитанием на протяжении пяти веков существования государства Чосон, за это время ей посвятили тысячи стихотворений. Ученые мужи старались держать сливу ближе к себе, высаживая деревья в садах или ставя ветку сливы в кабинетах. Цветущая слива для ученых мужей была еще одним символом стойкости, поскольку она не боится холодов и цветет ранней весной, когда природа только просыпается. В распускающихся цветах сливы мудрецы видели принцип рождения жизни (). Ким Чханхёп писал в стихотворении, что цветущая слива помогает увидеть «душу мироздания» ( букв. «душу неба и земли»).

В силу климатических условий на Корейском полуострове слива начинает цвести не в двенадцатый месяц по лунному календарю, как в теплых провинциях Китая, а позже. И чтобы насладиться цветением быстрее, янбане выращивали ее в теплицах в горшках. Есть записи о том, что уже в XV веке ученые мужи растили сливу в домашних условиях. Например, интеллектуал Кан Хиан ( 1419–1464) оставил подробные рекомендации, как правильно выращивать это деревце в горшках.

В XVIII–XIX веках у янбанов и чунинов слива переросла в объект поклонения на грани культа. На покупку сливы не жалели денег. Она стала темой «элегантных собраний»; например, столичный аристократ Чо Чэхо ( 1702–1762) вместе с интеллектуалами своего круга написал на собраниях двести стихотворений, посвященных сливе[144]. Янбане придумывали разные изысканные способы наслаждаться ею: созерцание сливы при лунном свете, наслаждение ее тенью при свече или светильнике изо льда. Чо Чэхо описывал, как во время болезни придумал нечто вроде коробки, внутри которой золотой краской нарисовал луну, затем в коробку поместил цветущую в горшке сливу — и в итоге получил иллюзию сливы, цветущей при лунном свете[145].

Орхидея символизировала дружбу благородных мужей, поскольку в «Книге перемен» говорилось, что «если души людей звучат в унисон, то их дружба сильнее железа, а аромат их душ как у орхидеи»[146].

Кроме этого «благородные растения» были мостиком, который связывал ученых мужей с особо почитаемыми мудрецами прошлого. Так, китайский поэт времен империи Тан Мэн Хаожань ранней весной отправлялся в горы на поиски цветущей сливы; каллиграф Ван Сичжи, живший в IV веке, не мог и дня прожить без бамбука; китайский поэт эпохи империи Цзинь Тао Юаньмин в уединении воспевал хризантему. Особая любовь к сливе связана также с Ли Хваном, для которого слива была главной спутницей. В своей школе в Тосане Ли Хван выращивал сливу, посвящая ей сотни стихотворений. Когда мыслитель лежал на смертном одре, он попросил поставить рядом цветочный горшок со сливой. И, как считается, последними словами его была просьба полить сливу. Таким образом, воспевая растения, которые любили мудрецы, янбане восхваляли и разделяли их идеалы.

Помимо растений, ценным украшением садов в XVIII–XIX веках были камни причудливой формы квесок (). Мода на камни также сформировалась под влиянием культуры китайских садов[147]. Они служили объектом для созерцания, поскольку их считали мирозданием в миниатюре. Квесок были предметом роскоши, их везли из Китая, а позже научились создавать корейские мастера. Ученые мужи писали книги по уходу за камнями, квесок стали важным элементом произведений с изображением садов и отдельным сюжетом живописи XVIII–XIX веков.

Разбивать сады, наедине или в компании друзей наслаждаться в них поэзией, музыкой, чаем, звуками комунго считалось высшей радостью, идеальным досугом. Янбане, которые не могли позволить себе такую роскошь, разбивали воображаемые сады, описывая их в текстах. С этой же целью в моду вошли свитки и ширмы с изображениями идеальных садов. Мастерами такой живописи были Чон Сон, Ли Инмун ( 1745 — после 1824), Ким Хондо, Сим Сачжон ( 1707–1769). Рассматривая нарисованные сады, ученые мужи представляли себя на месте героев. Например, высокопоставленный чиновник Нам Кончхоль ( 1760–1840) писал, что, наслаждаясь произведением Ли Инмуна с изображением сада, ощущал себя в уединении, мечтал о том дне, когда сможет оставить службу (рис. 37).

^{Рис. 37. Ли Инмун. Длинные дни в тихих горах.}

^{Шелк, тушь, 110 × 41,8 см. Слева полностью, справа фрагмент. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

«Элегантные собрания» были способом не только провести время с единомышленниками, но и насладиться интеллектуальным превосходством, ощущением исключительности. «Ахве» — слово, которое использовалось для обозначения «элегантных собраний», содержит иероглиф а () — «благородный, элегантный». В противоположном значении используется иероглиф сок () — «грубый, вульгарный». Хо Кюн ( 1569–1618), автор известной повести о Хон Кильдоне, в своем сборнике «Ханчжоннок» () разделял людей на «благородных» аин () и «вульгарных» согин (). Он объяснял, что утонченный ищет уединения, избегает суеты, резких вкусов в еде, ориентиром ему служат слова древних, а вульгарный живет в мирском, ест вкусно, одевается в роскошные одежды[148].

Привилегированное сословие подчеркивало примат образованности, ведь только чтение книг, накопление энергии текстов () позволяло избавиться от «вульгарного». Умение разбираться в каллиграфии, живописи и предметах старины было признаком утонченности человека. Столичная элита создавала культуру неспешного, изящного существования, подчеркивала, что радость, которую дарят «элегантные собрания», разговоры о «горах и водах», чай, живопись и прочее, может понять только изысканный человек, ориентирующийся на мудрецов прошлого[149]. На фоне роста благосостояния чунинов и торговцев разделение людей с утонченным и грубым естеством порой доходило до того, что говорили, будто обращение с веером дает понять, «благороден или вульгарен» человек[150]. Кроме того, с XVIII века стали подчеркивать, что только столичные жители могут быть носителями элегантной культуры.

При этом среди сохранившихся изображений «элегантных собраний» большая часть — это встречи чунинов и соолей (незаконнорожденных детей янбанов), для которых «элегантные собрания» были не просто способом насладиться компанией друг друга, а показать, что они не уступают янбанам в образованности и культуре. Такие встречи документировали в реалистичной манере с сохранением особенностей собрания или в идеалистичной форме, когда реальных героев помещали в атмосферу «элегантных собраний» времен Древнего Китая.

Примером первого варианта изображений таких собраний может служить свиток Ким Хондо «Сад сандалового дерева» (рис. 38). Придворный художник, чунин по происхождению, Ким Хондо запечатлел встречу с друзьями в своем саду. Свиток сопровождает колофон, из которого мы узнаём, что в 1784 году во время службы в провинции Ким Хондо встретился со своим старшим товарищем янбаном и известным путешественником Чон Наном (, 1725–1791). Вместе они выпивали, говорили пять дней подряд и вспоминали встречу, которая прошла тремя годами ранее в саду Ким Хондо. Как пишет сам художник, он взгрустнул и написал свиток в память о былых временах.

^{Рис. 38. Ким Хондо. Сад сандалового дерева. 1784 г.}

^{Бумага, тушь, краски, 135 × 78,5 см. Слева полностью, справа фрагмент. Частная коллекция (Private collection / )}

На свитке три героя наслаждаются компанией друг друга на веранде домика с соломенной крышей. Ким Хондо играет на комунго, рядом с ним сидит его друг, придворный художник-чунин Кан Хион (, 1710–1784), которого на момент создания свитка уже не было в живых. Напротив Ким Хондо расположился Чон Нан. Свиток написан в то время, когда Ким Хондо служил в провинции Кёнсан, занимая должность управляющего почтовой станцией. Назначение на должность художник получил в качестве вознаграждения за успешное завершение портрета вана Чончжо. Так из придворного художника-чунина на один год он превратился в чиновника с реальными административными полномочиями.

Ким Хондо на свитке изобразил себя ученым мужем — хозяином «элегантного собрания» и не оставил ни единого намека на свой статус профессионального художника[151]. Обстановка соответствует «элегантным собраниям» — сад в живописном месте, лотосовый прудик, камень квесок, журавль, домик с соломенной крышей, предметы в комнате: книги, бутыль с павлиньими перьями, музыкальный инструмент пипха () на стене, свиток, кисти, тушечница, поднос с вином или чаем. У ворот ждут слуга и ослик. Подобные ширмы и свитки с «элегантными собраниями» Ким Хондо писал для двора и как частные заказы. Он хорошо знал иконографию произведений на тему «элегантных собраний» китайских мудрецов и столичных аристократов. Существуют обоснованные предположения, что у художника не могло быть дома с садом в столице[152], но, желая придать своей встрече с друзьями вид собрания представителей привилегированного сословия, он создал произведение из тех элементов, которые считались признаками утонченного вкуса и благородства.

В момент написания свитка Ким Хондо был известным столичным живописцем, получал солидные гонорары и растрачивал их на предметы роскоши, пренебрегая повседневными нуждами. Например, он мог получить три тысячи чон за картину (прибыль, в несколько раз превышавшая месячный доход придворного художника), из них две тысячи потратить на покупку деревца цветущей сливы и выпивку для собрания с друзьями, а на оставшееся купить дрова и еду[153]. Такие привычки говорят о приверженности к образу жизни столичного янбана, пренебрежении мирским ради «элегантных» нужд. Учитель и покровитель Ким Хондо — Кан Сехван — описывал его как свободного от суеты человека, которого никак «нельзя сравнить с вульгарными людьми на улицах»[154]. Все это подкрепляет предположение о том, что, создавая свиток, Ким Хондо хотел показать, что ничем не уступает ученым мужам.

Примером второго типа изображений собраний чунинов служит свиток «Элегантное собрание в павильоне» кисти придворного художника Ли Инмуна (рис. 39). На свитке запечатлена встреча друзей в живописном месте у бурного горного потока. Герои написаны мелко, но колофон сообщает, что ученый муж с развернутым свитком в руках — это сам Ли Инмун, беседующий с другом, профессиональным художником из чунинов Им Хичжи ( 1765–?). На табурете, смотря вдаль, декламирует стихи высокопоставленный чиновник, коллекционер и заказчик произведений Ли Инмуна Нам Кончхоль. В стороне от остальных друзей, у перил, глядя в сторону слуги, идущего по мостику с чайником, сидит профессиональный художник-чунин и мастер игры на комунго Ким Ёнмён ( 1800–1829).

^{Рис. 39. Ли Инмун. Элегантное собрание в павильоне. 1820 г.}

^{Бумага, тушь, краски, 86 × 58 см. Слева полностью, справа фрагмент. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Этот свиток, подобно «Саду сандалового дерева» Ким Хондо, можно рассматривать как образец конструирования образа благородного мужа. Ли Инмун в колофоне записал, что герои могут помериться талантами с «Семью мудрецами бамбуковой рощи». Это объясняет, почему он, друзья и слуги на картине одеты в китайские наряды. Возможно, так художник хотел подчеркнуть, что они не уступают не только янбанам-современникам, но и великим мудрецам прошлого. Сложно сказать, как выглядело собрание на самом деле: павильон расположен в живописном месте, каких немало в окрестностях Сеула. Есть предположение, что встреча состоялась в резиденции Нам Кончхоля близ столицы[155].

Коллекционирование

«Элегантные собрания» и сады были связаны с еще одним популярным среди янбанов увлечением — коллекционированием. В садах строили павильоны в китайском стиле для хранения коллекций свитков, антиквариата, книг и диковинных предметов, которыми ценители любили наслаждаться в одиночестве и с единомышленниками.

Образ ученого мужа — коллекционера также принадлежит кисти Ким Хондо (рис. 40). На небольшом альбомном листе герой в халате и домашнем головном уборе играет на пипхе, а на полу рядом с ним лежат музыкальный инструмент сэнхван, меч, китайский бутыль с высоким горлом, тушечница, кисть, бронзовая курильница, книги, лист банановой пальмы, бутыль в форме тыквы горлянки, высокая ваза с веткой коралла, свиток и трость. Поза, домашний халат, босые ступни указывают на свободный образ жизни героя, не обремененного обязательствами. Предметы, которыми ученый муж окружен, характеризуют его как любителя проводить время за чтением, письмом, ценителя вина и дальних прогулок.

^{Рис. 40. Ким Хондо. Элегантный досуг уединившегося интеллектуала.}

^{Бумага, тушь, краски, 27,9 × 37 см. Частная коллекция. Private collection /}

Пространство, в котором находится герой, не прорисовано, но колофон сообщает: «Жить в домике с глиняными стенами, но зато всю жизнь не выходить на службу и проводить время за чтением стихов»[156]. Жилище уединившегося героя, заявленное как скромное, контрастирует с набором предметов, которые его окружают, таких как антиквариат, китайская ваза, диковинки — все это предметы роскоши. Столь противоречивый образ отражает восприятие коллекционирования дорогих предметов как достойного занятия благородного мужа, который ставит духовное выше материального и не стремится к накоплению.

Предметы роскоши привозили из Пекина члены посольских миссий. В XVIII веке китайские власти разрешили участникам корейских посольств посещать ранее недоступные им районы Пекина, где продавали книги, произведения искусства, антиквариат. Чиновникам и переводчикам, отправлявшимся в Китай, чосонский двор платил женьшенем, высоко ценившимся китайцами. В итоге в Ханян хлынул поток предметов роскоши: китайский фарфор и антиквариат (оригинальные бронзовые ритуальные сосуды эпохи Чжоу и их копии, черепица, печати времен империи Хань, чернильные камни, тушечницы, кисти), свитки (китайская живопись и каллиграфия), диковинные европейские вещицы (часы, подзорные трубы и пр.). Коллекционирование стало обязательным занятием для тех, кто претендовал на звание благородного человека[157].

Исследователи обнаружили упоминания о двадцати крупных коллекционерах XVIII века, самые известные из которых сеульские аристократы Сим Сангю ( 1766–1838), Ким Квансу ( 1699–1770) и уже упомянутые Нам Кончхоль и Ли Хагон. О каждом из них сохранились схожие впечатления современников, сводящие к следующей характеристике: «Если он видел, что кто-то продавал книгу, свиток, предмет старины, тут же не задумываясь снимал с себя халат и менял на понравившуюся вещь».

Сим Сангю возвел в своей резиденции отдельный павильон, заполнил его предметами роскоши и старинными свитками, собрал библиотеку из сорока тысяч томов[158]. У Ли Хагона тоже была огромная библиотека и коллекция свитков, а для хранения книг он построил Павильон десяти тысяч томов. Для Ким Квансу коллекционирование стало смыслом жизни[159]. Он сдал экзамен на получение должности, но отказался служить и занялся коллекционированием. Дни напролет Ким Квансу проводил в компании древних свитков, произведений известных художников, дорогих тушечниц, кистей, печатей и прочих старинных предметов. На пополнение коллекции он растратил все свое состояние и был готов отдать последний халат за понравившуюся вещицу. Семья и друзья постепенно покинули его, в бедности он заглушал физический голод чтением свитков. Про себя Ким Квансу писал:

Пак Чега ( 1750–1805), мыслитель, политический деятель, дипломат, писал: «Человек без пёк (страсти, увлечения чем-либо. — Прим. авт.) бесполезен»[161]. Коллекционирование, доходящее до помешательства, воспринималось как пёк, то есть достоинство благородного мужа, показатель его готовности презреть мирское, даже повседневные потребности, ради духовного. Эту модель поведения корейские янбане переняли из Китая, где она была подробно описана в литературе поздней империи Мин.

Однако отношение к частным коллекциям в эпоху Чосон не было однозначным. Так, страстным коллекционером был третий сын вана Сечжона, принц Анпхён ( 1418–1453). В коллекции принца насчитывалось двести двадцать два свитка китайских художников периода Сун и Юань. Описывая их, приближенный к Анпхёну сановник Син Сукчу ( 1417–1475) подчеркивал важность и полезность созерцания живописи: «Живопись приносит радость, помогает взращивать в себе великодушие, изучать суть вещей, развивает ум». Коллекционировал свитки Кан Сокток ( 1395–1459) отец чиновника, художника-интеллектуала Кан Хиана ( 1417–1464). Сохранились записи о том, как он любил при свече в тишине рассматривать свитки. Однако сам Кан Хиан завещал детям и внукам не увлекаться искусством, ведь «живопись — занятие низкое, и если потомки узнают об увлечении рисованием, то добрым словом не помянут»[162].

Такое двоякое отношение к живописи объясняется требованиями, сформированными государственной идеологией. В основе неоконфуцианства лежала установка на самодисциплину, умеренность, в связи с чем преобладало представление, что «увлечение бесполезным приводит к потере сути» (ванмульсанчжи, )[163]. Благородный муж не должен был привязываться к вещам и растрачивать силы на занятия, не способствующие познанию принципа ли. Критике подвергались даже правители, проявляющие чрезмерный интерес к живописи. Например, придворные чиновники не одобряли вана Инчжо ( прав. 1623–1649), предпочитавшего наслаждение свитками совершенствованию знаний конфуцианского канона. Про ванов эпохи Корё чосонские чиновники писали, что их чрезмерное увлечение искусством, кроме прочего, привело к падению династии, поскольку отвлекало от государственных дел. Такие общественные настроения не способствовали широкому распространению частных коллекций искусства среди представителей янбанского сословия.

Однако в XVIII веке столичные чиновники стали открыто увлекаться искусством, коллекционировать и выступать в роли меценатов. Коллекционирование теперь воспринималось не как ванмульсанчжи, то есть недостойное для благородного мужа времяпрепровождение, а как «элегантное, достойное занятие, способствующее познанию»[164]. Коллекционирование стало способом самосовершенствования, ведь в предметах старины воплощались «элегантные вкусы и благородство мудрецов прошлого», а значит, они приближали к идеалу. Постепенно формировались группы ценителей живописи, среди интеллектуалов появились критики искусства. Рос спрос на произведения, что стимулировало и рынок, и развитие живописи в целом, в частности через появление новых жанров.

^{Рис. 41. Неизвестный художник. Ширма чхэккори. XIX в.}

^{Шелк, краски, 45,5 × 206,5 см. (размер одной створки). Государственный дворцовый музей, Сеул (National Palace Museum of Korea)}

Жажда коллекционирования вскоре настолько захватила общество, что правительство пыталось сдерживать и воспитывать население. Летописи сохранили слова неодобрения вана Чончжо, которые в том числе объясняют причину популярности коллекционирования:

Звучали слова критики и среди конфуцианцев, но коллекционеры находили оправдания своей страсти. Например, высокопоставленный чиновник, очень состоятельный человек и ведущий коллекционер Нам Кончхоль писал:

Цитата показывает, что накопление материального воспринималось как способ достичь простоты и избавиться от мирских желаний. Нам Кончхоль также писал, что коллекционирование может превратиться в болезнь, но благородный муж умеет сдерживаться, и ему достаточно «один раз потрогать предмет», то есть созерцать его[167]. При этом в жизни сам Нам Кончхоль вел себя импульсивно: современники свидетельствуют, что он «не задумываясь снимал с себя дорогой халат, чтобы выменять на понравившийся предмет».

Свое увлечение коллекционированием оправдывал и Пак Чега:

Правительство периодически издавало указы, запрещавшие импорт предметов роскоши из Китая. Так, в 1838 году участникам посольских миссий в Китай запретили привозить драгоценные камни, золотые и серебряные украшения, редких птиц и растения, мех обезьян, европейские часы и посуду. Вот только запреты не останавливали население.

Ярким доказательством того, насколько популярно было коллекционирование, служат ширмы чхэккори () с изображением книг и предметов роскоши. Первые такие ширмы с изображением книг были написаны для вана Чончжо. Высокообразованный и требовательный к себе монарх-просветитель, не имея возможности все свое время посвящать чтению, ставил рядом с собой ширмы с изображением собраний сочинений конфуцианского канона. На время его правления чхэккори даже заменили традиционный символ власти вана — ширму ильвольобондо, которая всегда стояла за троном правителя.

Ширмы чхэккори выполняли и воспитательную функцию. Ван Чончжо знал, что его подданные увлекаются чтением завозимой из Китая литературы, — например, книгами о католицизме, западных науках, которые могли пошатнуть устои конфуцианского государства, и разного рода развлекательным чтивом, плохо влиявшим на нравы населения. В 1792 году Чончжо издал указ, запрещавший завозить из Китая «опасную литературу»[169]. На ширмах чхэккори книги были подписаны — так правитель демонстрировал сановникам, какую литературу должно читать. Образцов ширм, созданных для вана Чончжо, не сохранилось, но считается, что ширма из коллекции Государственного дворцового музея, в свое время хранившаяся во дворце Чхандоккун, относится именно к таким произведениям (см. рис. 41).

Под влиянием двора ширмы чхэккори стали популярны и среди янбанов. Ли Кюсан ( 1727–1799) писал, что в кабинете каждого его современника — ученого мужа на том месте, где раньше были ширмы с изображением «гор и вод» или «благородных растений», появились ширмы чхэккори.

Книги в конфуцианской стране были источником знаний и привилегией ученых мужей. Однако книгопечатание при этом было ограниченным. Правители регулировали циркуляцию книг: двор составлял списки чиновников и ученых мужей, кому полагались личные экземпляры; остальные должны были брать книги взаймы или делать копии самостоятельно. Общество испытывало постоянный книжный голод, посольские миссии скупали в Пекине и привозили в Ханян тысячи томов классиков, современную литературу, включая популярные романы, за чтение которых ван Чончжо критиковал подданных.

Помимо книг, на ширмах чхэккори стали изображать предметы роскоши: китайский фарфор со сложной росписью, антиквариат, бронзовые изделия, каминные часы, очки, диковинные предметы (рис. 42). Появление на ширмах перечисленных вещей отражает предпочтения коллекционеров. До середины XVIII века из Китая привозили преимущественно книги, свитки, предметы для письма, то есть то, что непосредственно применялось для совершенствования знаний ученых мужей. Позже стали завозить разнообразные предметы роскоши и диковинки, включая предметы европейского производства (телескопы, очки, каминные часы и пр.). Коллекционирование особенно привлекало те слои населения, которые нуждались в демонстрации материального благополучия, утверждении своего превосходства над янбанами, — среди них были чунины, торговцы, разбогатевшие крестьяне и пр.

^{Рис. 42. Неизвестный художник. Ширма чхэккори.}

^{Бумага, краски, 152,2 × 68,3 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Нет сведений о том, кому принадлежали сохранившиеся ширмы, поэтому не представляется возможным установить связь между конкретным образцом и первоначальным владельцем. Остается лишь предположить, что заказчики давали указания, какие предметы рисовать, — и ширмы превращались в витрину вкуса конкретного коллекционера и создавали его индивидуальный образ. При этом по большей части изображения на ширмах чхэккори включают схожий набор предметов; на обложках книг в основном написаны названия текстов конфуцианского канона, а на открытых страницах — преимущественно известные строки китайских и корейских поэтов. Таким образом, ширмы отражали общую модную тенденцию на коллекционирование определенного списка предметов.

Отметим, что на ширмах практически нет предметов корейского производства. Ширмы чхэккори в полной мере иллюстрируют слова вана Чончжо о том, насколько была популярна мода на все «китайское» и завозное среди янбанов и богатого населения.

Собрать коллекцию предметов стоило огромных денег, поэтому среди исследователей распространено мнение, что чхэккори могли выполнять компенсаторную функцию, служить заменой настоящей коллекции для тех, кто не мог позволить себе дорогие вещи. Этим объясняют и технику ширм, создающую эффект присутствия предметов и приближенную к жанру «обманывающих изображений» тромплёй, популярному в Европе. Тем не менее и сами ширмы, написанные дорогими пигментами и кистью первоклассных художников, стоили немало. Скорее всего, заказчиками ширм уровня художника Ли Хённока ( 1808 — после 1883) была столичная аристократия, наслаждавшаяся не только коллекционированием, но и самим фактом обладания ширмой с изображением полок, уставленных желанными предметами роскоши.

Страсть к коллекционированию проявилась и в изображениях ученых мужей, например в портретах и свитках, которые создавались для конструирования личного образа заказчика. Так, Юн Тонсом, политический деятель, высокопоставленный чиновник, коллекционер и каллиграф, заказал свой портрет с предметами, лично привезенными им из Китая в 1771 году (см. прим. 96). Герой сидит за столом с набором предметов, характеризующих его как ученого мужа с утонченным вкусом: книги, подставка для кистей, тушечница, курильница. При этом Юн Тонсом в колофоне называет себя человеком недостойным и пишет, что место ему не на высоком посту при дворе, а в горах. Можно предположить, что дорогие предметы, разложенные перед героем, призваны не говорить о материальном достатке и стремлении к накоплению, а отражать высокие конфуцианские идеалы портретируемого, способствовать конструированию образа благородного мужа.

Ли Хаын ( 1812–1898), принц-регент и отец вана, а затем императора Кочжона ( прав. 1864–1907), также предстает на портрете в компании предметов из его коллекции: меч, часы, очки, курильница, брикет туши с изображением дракона, четки, нефритовая печать. Портрет формирует образ Ли Хаына как ученого мужа с изящным вкусом, коллекционера и носителя конфуцианских идеалов (рис. 43).

^{Рис. 43. Ли Ханчхоль. Портрет Ли Хаына. 1869 г.}

^{Шелк, тушь, краски, 97 × 57,6 см. Музей истории Сеула, Сеул (Seoul Museum of History)}

Свиток «Десять друзей» кисти Ли Инмуна — яркий и редкий пример конструирования образа посредством коллекционных предметов (рис. 44). Произведение написано по заказу состоятельного чиновника, интеллектуала, коллекционера по имени Со Чиксу ( 1735–?) в честь завершения строительства его резиденции «Дом десяти друзей» у подножия горы Пугаксан в Ханяне. В колофоне в верхней части свитка заказчик записал, что попросил Ли Инмуна изобразить, как он проводит время в компании десяти друзей[170]. Художник представил «элегантное собрание» шести мудрецов во главе с Со Чиксу на берегу горного потока с водопадом.

^{Рис. 44. Ли Инмун. Десять друзей. 1783 г.}

^{Бумага, тушь, краски, 127,3 × 56,3 см. Слева полностью, справа фрагмент. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Пять друзей изображены в человеческом облике, еще пять — это предметы, разложенные рядом с главным героем. Сам Со Чиксу сидит спиной к скале — среди всех героев только он одет в халат топхо и головной убор чончжагван () корейского ученого мужа; остальные облачились на китайский манер. Со Чиксу перечислил героев, представленных в облике людей: китайский монах Чхоль Ён (1620 — ок. 1705), символизирующий интерес к пхунсу (, кит. фэншуй); Сугён — персонификация китайской книги по физиогномике, популярной в Чосоне в XVIII веке; танский поэт Ду Фу (712–770); музыкант Ван Бао эпохи Чуньцю (ок. I в. до н. э.) и персонификация эликсира бессмертия. Таким образом, изображенные ученые мужи — это великие герои и идеи прошлого, с которыми Со Чиксу наслаждается воображаемым общением.

Остальные пять друзей — это предметы, разложенные рядом с Со Чиксу: меч, бутыль, книги, кисти, свиток. Со Чиксу был страстным коллекционером японских мечей, любил любоваться ими. Это занятие стало популярным в XVIII веке: считалось, что меч нужен ученому мужу для самодисциплины, преодоления жадности и отстаивания истины. Бутыль с напитком тотонжу () говорит о том, что Со Чиксу ценит хороший алкоголь и является знатоком дорогой китайской керамики. Кисти символизируют Дун Цичана (1555–1636), китайского художника и каллиграфа, которого особо почитали янбане-интеллектуалы XVIII века. Автор развернутого перед Со Чиксу свитка — китайский художник Шэнь Чжоу (1427–1509), пользовавшийся особым признанием среди художников-интеллектуалов. Стопка книг — это трактат «Цветоводство» Чэнь Хаози (1615–1703)[171], указывающий на увлечение хозяина собрания садоводством.

Таким образом, каждый из «десяти друзей» рассказывает о предпочтениях Со Чиксу. Пхунсу, физиогномика, эликсир бессмертия символизируют широкий круг его интересов. Ду Фу, Дун Цичан, Шэнь Чжоу — это его любовь к поэзии, каллиграфии, живописи. Вино, музыка, цветоводство — утонченный вкус, а меч — способность управлять эмоциями и сознанием. «Друзья» помогли создать для Со Чиксу образ интеллектуала, увлеченного поэзией, живописью, коллекционированием, садоводством, то есть занятиями, которые считались достойными высокообразованного представителя привилегированного сословия.

Еще один показательный пример конструирования образа — свиток «Отдых Сокчхона» кисти придворного художника Ким Хигёма ( годы жизни неизвестны), написанный для высокопоставленного потомственного военного янбана по имени Сокчхон Чон Ильсан ( 1700–1753) (см. в примечаниях по ссылке свиток «Отдых Сок Чхона»[172]).

На свитке жарким июньским днем Чон Ильсан отдыхает в большой беседке и наблюдает за тем, как слуга моет его коня в ручье. Компанию чиновнику составляют три кисэн: одна играет на каягыме (), вторая держит длинную трубку господина, а третья спускается по ступенькам с бутылью в руках. У ступеней ждет девушка со столиком с закусками для хозяина.

На полу рядом с Чон Ильсаном разложены кисти, книги, тушечница, бумага, на колонне над героем висит меч, в руке он держит сокола. Кисть, тушь, тушечница, бумага испокон веков считались в конфуцианской цивилизации главными «друзьями ученого мужа», а меч, конь, сокол и кисэн — «друзьями военного чиновника»[173]. Сокол — это не только любовь к охоте, но и символ достоинства и принципиальности чиновника, поскольку эта смелая, грациозная в полете птица не ест протухшее мясо, а значит, имеет чувство собственного достоинства. Как мы помним, военные в конфуцианском государстве подвергались дискриминации со стороны гражданских сановников. Возможно, «друзья ученого мужа» были изображены здесь, чтобы создать образ Чон Ильсана не просто как военного, а как ученого мужа, не уступающего тем, кто занимал гражданские должности.

Конфуций говорил: «Благородный муж должен остерегаться трех вещей: в молодости, когда жизненные силы не окрепли, — сладострастия; в возмужалом возрасте, когда они только что окрепли, — драки; и в старости, когда они ослабели, — любостяжания»[174]. Во второй половине XVIII века с развитием жанровой живописи художники стали изображать и иную сторону жизни янбанов, не всегда отличавшуюся нравственностью, выдержкой и соблюдением высоких моральных принципов. Так, художник Ким Хондо и в большей степени Син Юнбок оставили нам свидетельства того, что янбане поддавались разного рода соблазнам и любили весело и роскошно проводить время в компании девушек кисэн.

Кисти Ким Хондо приписывают ширму из восьми сцен о нравах представителей привилегированного сословия. На четырех из них янбане проводят время с кисэн: жарят мясо на природе зимой, наслаждаются музыкой и приятной компанией в саду, гуляют в кибане () — заведении, где кисэн принимали и развлекали гостей (рис. 45). Такие сцены не раз копировали художники XIX века, подражавшие Ким Хондо. Художнику также приписывают ряд изображений интимных свиданий янбанов с женщинами.

^{Рис. 45. Предположительно, Ким Хондо. Восьмистворчатая ширма с изображением жанровых сцен.}

^{Шелк, краски, 100 × 48 см (размер одной створки). Государственный этнографический музей, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

Син Юнбок в формате небольших альбомных листов писал мужчин в компании кисэн в садах и на лоне природы, сцены в кибанах, романтические и интимные свидания. Жанровые сценки в стиле Син Юнбока разной степени откровенности художники создавали на протяжении всего XIX века.

Кто такие кисэн?

Прежде чем рассмотреть конкретные примеры, необходимо разобраться в том, кто такие кисэн. В эпоху Чосон кисэн называли хэохва () — «цветок, понимающий слова» или «говорящий цветок», поскольку ярко одетые и привлекательные женщины могли поддержать беседу с образованными мужчинами. Однако за доступность их также пренебрежительно называли «цветок, растущий под забором, на обочине» (). Кисэн были неоднородной группой, существовало несколько типов или рангов, на которые часто влияли место рождения, таланты и способности девушек, тем самым определяя характер их взаимодействий с мужчинами.

Все кисэн в стране были зарегистрированы и делились на три группы: столичные, провинциальные и работающие в гарнизонах. Столичные кисэн состояли на службе в ведомстве Чанаквон (), отвечавшем за дворцовую музыку. В первую очередь в их задачи входило танцевать, петь, играть на музыкальных инструментах во время дворцовых торжеств, приемов послов, выездов правителя и на охоте.

В среднем в Чанаквоне служили около ста девушек, так как при дворе исполнялись массовые танцы (рис. 46). Здесь же девушки оттачивали свои таланты. Правитель мог строго наказать ответственного за обучение исполнительниц, если те показывали слабый уровень мастерства, поэтому подготовка велась серьезная, с применением телесных наказаний. Все девушки должны были уметь танцевать, петь, играть на пипхе; также каждая из них осваивала один дополнительный инструмент: хэгым, каягым, большую бамбуковую флейту тэгым, малую бамбуковую флейту согым (), дудку пхиллюль (), духовой инструмент сэнхван и другие. Во время обучения девушкам выплачивали небольшое жалованье; после завершения курса также полагалось вознаграждение.

^{Рис. 46. Неизвестный художник. Праздник в честь королев Сувонванху и Синчжонванху.}

^{Фрагмент. Шелк, краски, 199 × 59,1 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Двор оплачивал услуги кисэн нерегулярно, в размере двух мешков риса в год. Если девушка участвовала в больших торжествах, ей полагалось дополнительное вознаграждение. Однако такого жалованья не хватало даже на самые простые нужды, а ведь кисэн должны были самостоятельно обеспечивать себя одеждой и прочим. Именно поэтому девушкам давали свободное время для дополнительного заработка. Кисэн принимали участие в собраниях, пирах, попойках, устраиваемых высшими чинами. Периодически издаваемые указы, направленные на сдерживание желаний чиновников приглашать кисэн на всевозможные пиры, говорят об их востребованности.

Исполнительницы, служившие в Чанаквоне, отличались красотой, талантами и мастерством. Однако внешние данные не были обязательным условием успеха, в первую очередь ценились исполнительские таланты. Например, по мнению современников, кисэн по имени Соккэ () напоминала «старую обезьяну» и при этом настолько хорошо пела, что выступала перед самим правителем и заработала целое состояние[175].

Для поддержания интересной беседы девушки получали основы китайского классического образования, владели навыками каллиграфии, знали классическую литературу, поэзию, чтобы в нужный момент процитировать строчку и понимать, о чем говорят мужчины. Были среди кисэн также поэтессы и художницы. Особенно ценились острота ума, ораторские способности, умение считывать ситуацию. Это последнее умение было ключевым: девушки регулярно оказывались в компании нескольких мужчин, а потому обязаны были понимать их отношения, гибко подстраиваться под ситуацию и чувствовать, когда уместно говорить, а когда — хранить молчание. И конечно, кисэн должны были уметь «играть в любовь». Женщине благородного происхождения не полагалось говорить о любви и сексуальных желаниях: «…невеста не должна упоминать того, что связано с рождением детей, так как такие бесстыдные разговоры ей противны»[176]. Заигрывания, кокетство, флирт были прерогативой кисэн.

Провинциальные кисэн танцевали и пели на мероприятиях, организуемых местными органами власти, в их обязанности входило прислуживать и угождать чиновникам. В населенных пунктах, куда заходили посольские процессии, следуя из Китая и обратно, кисэн в первую очередь развлекали китайских послов. Девушек обучали китайским песням и композициям, чтобы доставлять им удовольствие. По всей видимости, кисэн умели профессионально очаровывать, поскольку сохранились записи, что китайские чиновники специально возвращались в Чосон под любым предлогом, чтобы снова встретиться с понравившейся девушкой.

В каждом уездном центре служило от десяти до тридцати кисэн. Особенно много исполнительниц проживало в Пхеньяне, так как в этом городе принимали китайских послов, следующих в Ханян и обратно. В разное время здесь служило до ста восьмидесяти профессиональных исполнительниц.

К провинциальным кисэн, в отличие от столичных, относились с пренебрежением, называли их «суп, усиливающий вкус алкоголя» (). Такие девушки не имели права отказать чиновнику в близости, поэтому получили прозвище «кисэн, охраняющая комнату» () и «женщина, торгующая телом» (). Тех, кто осмеливался пренебречь желанием чиновника, подвергали жестоким телесным наказаниям, случались и летальные исходы.

Кисэн также держали для «приема гостей». Местные янбане старались подбирать для инспекторов и ревизоров из столицы лучших из них, чтобы заручиться расположением. По закону чиновнику запрещалось вступать в интимную связь с кисэн, поэтому мужчины скрывали свои отношения с исполнительницами. Однако упомянутый выше Хо Кюн, известный своим эксцентричным поведением, не скрывал отношений с кисэн и высмеивал янбанов, которые притворяются, что не вступают в связь с девушками. Отдельно за прелюбодеяния чиновников обычно не наказывали, такие нарушения шли дополнительным пунктом в обвинениях тех, кто провинился по другим статьям, например за взяточничество.

Провинциальные кисэн проходили курс подготовки в школах кёбан (), где их учили петь, играть на инструментах, танцевать, давали основы классического конфуцианского образования, объясняли правила этикета и пр. Система обучения включала экзамены и телесные наказания, нерадивых учениц выгоняли из школы. В зависимости от способностей для кисэн выбирали тот вид исполнительского искусства, который давался ей лучше всего. Таким образом контролировались уровень и качество предоставляемых девушками услуг. Вознаграждение провинциальные кисэн получали зерном, рыбой, тканью и дровами.

У кисэн из провинции был шанс попасть в состав основной придворной труппы. Раз в три года (а со времен правления вана Ёнчжо — на каждое крупное государственное торжество) девушек приглашали в столицу, когда не хватало местных исполнительниц.

Третья группа кисэн — это женщины в гарнизонах. По закону военные чиновники должны были год служить в пограничных районах. Правительство предоставляло военным женщин, которые выполняли роль жен на время службы вдали от семьи. Так, ван Сечжон давал указание обеспечивать военных чиновников кисэн, поскольку без семьи стражам границ тяжело справляться с бытом[177]. Ван Ёнчжо объяснял необходимость присутствия женщин в гарнизонах тем, что воины уезжают из дома надолго, им сложно стирать, ремонтировать одежду, поэтому «без кисэн на границе обойтись нельзя»[178]. После отъезда военного из гарнизона кисэн должна была обслуживать следующего чиновника. Случаи, когда военный увозил кисэн с собой после окончания службы, были довольно редки.

Помимо роли временной жены, они украшали своим присутствием собрания чиновников. В отличие от прочих кисэн, эти девушки умели хорошо ездить верхом, стрелять из лука, чтобы сопровождать военных на охоте. Больше всего кисэн служило в Пукчхоне, провинция Хамгёндо, где в разное время их число доходило до четырехсот.

В позднем Чосоне кисэн также делились на три разряда в зависимости от способностей и талантов, но как именно им присваивался этот статус, не совсем понятно. Ильпхэ (), кисэн высшего ранга, выступали перед правителем, на приемах послов. Они отличались особым исполнительским мастерством, получали классическое образование, писали стихи и рисовали. Кисэн такого уровня могли не просто поддержать беседу с учеными мужами, а вступить в серьезную дискуссию, что особенно ценилось. Кисэн первого ранга не разрешалось предоставлять сексуальные услуги, поскольку они участвовали в государственных торжествах и были вхожи во дворец, куда не могли допустить женщину, торгующую телом. Кроме того, такие кисэн могли стать объектом желания правителя, что также требовало сохранения «чистоты». К кисэн уровня ильпхэ относились как к свободным людям, среди них были и очень богатые женщины. После ухода на пенсию они выходили замуж, открывали собственные увеселительные дома кибаны, работали наставницами в школах кисэн.

Кисэн второго ранга — ипхэ () — уступали девушкам первого ранга в исполнительском мастерстве, образовании и талантах и развлекали чиновников, в том числе оказывая им сексуальные услуги. Кисэн первого и второго рангов не выезжали к клиентам по первому зову и могли отказать в своем присутствии. Кисэн самого низкого, третьего ранга — сампхэ () — не отличались образованием, исполняли преимущественно народные песни и оказывали сексуальные услуги всем, кто мог заплатить.

Статус передавался по материнской линии: девочка, рожденная кисэн от мужчины любой социальной группы, становилась кисэн; мальчики часто становились музыкантами, тоже со статусом «презренного человека». Статус свободного человека получали только дети столичных кисэн, рожденные от члена королевской семьи или чиновника выше второго ранга.

Кроме того, кисэн становились дочери бедняков, проданные своими родителями, и сироты.

Для прошедшей курс обучения юной кисэн устраивали церемонию посвящения чхоя (), после которой девушка переставала носить косу и закалывала волосы шпилькой, как делали замужние женщины. Посвящения часто проводили высокопоставленные чиновники, а затем, в зависимости от статуса девушки и желания мужчины, они могли провести ночь вместе. Считалось, что чем солиднее первый клиент кисэн, тем успешнее будет ее карьера. Клиент одаривал девушку нарядами, украшениями, накладными волосами для прически качхэ (), мог подарить даже дом.

У кисэн была короткая профессиональная жизнь: пик приходился на отрезок с пятнадцати до двадцати лет. Обычно кисэн старше тридцати лет прекращали свою деятельность и зарабатывали на жизнь по-разному, часто продажей алкоголя. Лучшим вариантом для кисэн было стать наложницей янбана, что удавалось, если рождался сын. Так, кисэн по имени Мёнсон, жившая в Хэчжу в XVI веке, родила мальчика от временно командированного чиновника. Мужчина забрал ее в Ханян и поселил в своем доме в статусе наложницы. Мёнсон давала советы своим коллегам «не водиться с бабниками и развратниками, а найти хорошего человека»[179].

Однако большинство женщин заканчивало свою жизнь не так радостно. Например, кисэн по имени Самчжын (), жившая в одно время с Мёнсон в Хэчжу, понравилась ревизору, родила от него дочь, но так и не стала наложницей. Будучи уже в возрасте, вместе с дочерью она содержала трактир. Хозяйки трактиров часто предоставляли клиентам сексуальные услуги.

Кисэн также влияли на ход дел в государстве. Например, в летописях встречаются жалобы на чиновников, наложницы которых становились настолько влиятельными, что брали взятки, чтобы решать чужие вопросы. Так, в летописях правления вана Сукчона задокументирована жалоба на высокопоставленного чиновника Син Вана (), наложницы которого пользовались такой властью, что у их домов выстраивалась очередь из просителей с подарками.

Первые кисэн появились еще во времена Корё. В Чосон не раз звучали призывы отменить институт кисэн, однако система исправно просуществовала все пять веков правления династии Ли.

Музыкальные собрания в саду

В садах янбане любили не только устраивать «элегантные собрания», но и проводить время с кисэн. На одной из створок ширмы с жанровыми сценами, приписываемой Ким Хондо, представлено музыкальное собрание в саду (рис. 47). Живая изгородь, лотосовый пруд, пара журавлей, аккуратная стена с черепичной кровлей, камни квесок и бамбук говорят о том, что герои собрались в саду богатого человека — возможно, одного из представителей столичной знати.

^{Рис. 47. Предположительно, Ким Хондо. Собрание в саду.}

^{Шелк, краски, 100 × 48 см. Государственный этнографический музей, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

Компания расположилась на циновке: двое мужчин внимательно слушают музыкантов, играющих на комунго и бамбуковой флейте тэгым, один облокотился на подставку и закрыл глаза, следуя за развитием мелодии. Другой рядом курит длинную трубку. Три кисэн также увлечены звуками музыки. В нижнем левом углу еще одна девушка с длинной трубкой в руке бодро общается с мужчинами. Рядом две служанки несут столики с угощениями. В сцене нет намека на недостойное поведение янбанов, если не считать пороком роскошь и флирт.

Схожее, но более камерное собрание в саду у лотосового пруда изобразил Син Юнбок (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Наслаждение цветением лотосов под звуки каягыма»[180]). Трое высокопоставленных чиновников собрались отдохнуть от летнего зноя, послушать музыку и насладиться компанией кисэн. На статус мужчин указывают их одеяния: темно-фиолетовый и красный пояса, завязанные поверх халатов, а также янтарные бусы, свисающие со шляп, которые разрешалось носить только чиновникам выше четвертого ранга.

Один из героев придвинулся к кисэн, играющей на каягыме. В одной руке он держит веер, в другой — длинную трубку и внимает звукам музыки. Второй чиновник сладострастно прижимает к себе девушку, не стесняясь своих желаний перед другими участниками собрания. Он увлекся и ведет себя настолько непринужденно, что снял головной убор, хотя янбанам полагалось ходить в шляпах даже дома. Кисэн желаниям ухажера не противится.

Есть две точки зрения относительно позиции третьего героя, наблюдающего стоя за проявлением чувств. Большинство исследователей сходятся во мнении, что он смотрит осуждающе на то, как ведет себя его товарищ, и отделился от остальных, поскольку не одобряет вольного общения с кисэн[181]. Однако есть точка зрения, что герой, наоборот, доволен происходящим. Такое прочтение основано на тексте колофона, сообщающем, что «даже когда дом полон гостей, алкоголь не заканчивается». Это отсылка к строкам из стихотворения китайского поэта Кун Жуна (151/153–215) эпохи Хань, любившего приглашать гостей и радовать их угощениями. Исследователи предполагают, что герой сам организовал это собрание и теперь с удовлетворением наблюдает, как гости хорошо проводят время.

На свитке кисти неизвестного художника представлено еще одно музыкальное собрание в саду (рис. 48). Двое мужчин и кисэн расположились на циновке, один играет на комунго, второй, совсем молодой, курит длинную трубку. В центре компании стоит большая фарфоровая бутыль с вином. В нижнем правом углу две служанки несут столики с закусками — таких героинь мы уже видели на створке ширмы Ким Хондо. Для жанровой живописи этого периода характерны композиционные повторения в произведениях разных художников.

^{Рис. 48. Неизвестный художник. Собрание в саду.}

^{Бумага, тушь, 52,8 × 33,1 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

В сцене на первый взгляд нет ничего предосудительного, однако колофон гласит: «Красивое собрание происходит в эпоху великого процветания, но закон, запрещающий употребление алкоголя, очень строг, поэтому не лучше ли компании порыбачить?»[182] Стало быть, собравшиеся в саду нарушают всем известный запрет.

На протяжении XVIII века сначала ван Ёнчжо, затем его внук ван Чончжо издавали законы, ограничивающие потребление спиртного населением. Особенно строг был Ёнчжо: правитель сам не любил вино и, видя, как много алкоголя употребляют подданные и сколько риса уходит на его производство, запретил его для всех, кроме стариков (считалось, что спиртное полезно для здоровья). Сначала ван оставил алкоголь для ритуала поминания предков, но на фоне нового злоупотребления отменил и это послабление. За нарушение закона Ёнчжо отправлял чиновников в ссылку и лишал должностей. Но судя по тому, что закон издавали несколько раз и употребление алкоголя в столице не уменьшалось, население не сильно страшили наказания. Ким Хусин в альбомном листе «Великое веселье» показал, какими неуёмными могли становиться янбаны под воздействием алкоголя: двое мужчин пытаются сдержать несущегося на всех порах сильно захмелевшего товарища (рис. 49).

^{Рис. 49. Ким Хусин. Великое веселье. Вторая половина XVIII в.}

^{Бумага, тушь, краски, 33,7 × 28,2 см. Фонд культуры и искусства Кансон, Сеул (Kansong Art and Culture Foundation/ )}

Прогулки

Помимо собраний в саду, состоятельные жители столицы любили наслаждаться прогулками, устраивать пикники и кататься на лодках по реке Ханган. Янбане и разбогатевшие на торговле с Китаем чунины тратили огромные суммы на организацию подобных увеселительных мероприятий с участием музыкантов и кисэн. А чиновники растрачивали средства, которые выделялись на поддержку населения в тяжелые годы засухи и неурожая, часто случавшиеся в период правления ванов Ёнчжо и Чончжо. Так, в 1778 году сановник подал жалобу вану Чончжо на провинциальных чиновников, израсходовавших на увеселительные мероприятия все зерновые, выделенные для борьбы с голодом. Ваны не уставали призывать к умеренности и экономии, издавали указы, запрещающие роскошь, двор экономил на проведении обрядов чеса и возведении гробниц. Богачи при этом спускали огромные суммы на удовлетворение своих желаний.

Син Юнбок запечатлел лодочную прогулку трех янбанов с кисэн (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Катание на лодке по прозрачной воде»[183]). Молодой герой справа одной рукой обнимает девушку, другой придерживает ее длинную трубку. Кисэн настолько увлекла его, что он не заметил, как съехала набок шляпа. Второй молодой янбан сидит рядом с опустившей в воду руки кисэн, девушка несильно его занимает, поэтому он смотрит в сторону первой пары. Возможно, кисэн, которую обнимает друг, понравилась ему больше собственной девушки. Третий янбан с длинной бородой, очевидно, постарше двух первых, стоит один. Исследователи считают, что его взгляд направлен на очаровавшую его кисэн, сидящую на носу лодки и играющую на сэнхване. По всей видимости, он не решается на вольности в общении с девушками, которые позволили себе молодые янбане. Дело в том, что янбан с бородой пребывает в трауре, на что указывают цвет его халата и белый пояс. Все жители страны после смерти родителей должны были выдерживать трехлетний траур, носить траурную одежду, соблюдать пост и избегать увеселительных мероприятий. Нарушителей лишали должностей, подвергали телесным наказаниям, отправляли в ссылку. Но Син Юнбок запечатлел, что наказания не останавливали янбанов.

^{Рис. 50. Предположительно, Ким Хондо. Встреча зимним днем у жаровни.}

^{Шелк, краски, 100 × 48 см. Государственный этнографический музей, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

Колофон в правом верхнем углу сообщает: «Не слышны звуки флейты на вечернем ветру, только белая чайка летит к цветку на воде»[184]. Ни чайки, ни цветка на воде художник не изобразил: возможно, белая чайка — это янбан в трауре, а цветок — кисэн, к которой настолько стремится его душа, что он не слышит звуков музыки. Какая же девушка пленила его настолько, что он участвует в непозволительной для него прогулке? На мой взгляд, едва ли ему видна та, что сидит на носу лодки. Он смотрит на девушку, стоящую перед ним. Взгляды всех мужчин, включая юного музыканта, играющего на флейте, направлены на одну кисэн. Но в итоге не так важно, на какую девушку смотрит этот янбан: он в любом случае повел себя недостойно, пренебрег исполнением долга сыновней почтительности, приняв участие в увеселительной прогулке во время траура.

Янбане нередко прогуливались с кисэн и в окрестностях Ханяна, любовались цветами и осенней листвой, устраивали пикники с музыкой, вином и танцами. Син Юнбок запечатлел одну из таких прогулок (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Весенняя прогулка»[185]). Весенним днем, в пору цветения багульника, двое янбанов сопровождают едущих верхом кисэн. Один из них забрал шляпу и поводья у конюха, плетущегося позади компании, и прислуживает девушке. Судя по выражению лица конюха, такая услужливость янбана ему совсем не по душе, ведь теперь он вынужден с непокрытой головой нести шляпу кат чиновника, надеть которую, конечно же, не осмелится. Второй янбан протягивает трубку кисэн, и та, игриво поправляя прическу, одаривает его взглядом. Запечатленная сцена выразительно показывает, на что шли янбане, чтобы заполучить расположение кисэн, не стесняясь выглядеть смешными или потерять прилюдно достоинство.

Примечательно, что пикники устраивали не только в теплое время года. На первой створке упомянутой ширмы, приписываемой кисти Ким Хондо, компания расположилась на циновке под соснами недалеко от городской стены. Земля, крыша городских ворот, деревья покрыты снегом, но холод не испугал собравшихся: они сидят вокруг жаровни, жарят и едят мясо, весело общаются. Расположившаяся спиной к зрителю кисэн кормит с палочек мужчину, с удовольствием открывающего рот (см. рис. 50).

Сцены в кибане

Жанровая живопись также демонстрирует нам, как проводили время янбане в кибанах — домах кисэн. Точно неизвестно, когда появились первые кибаны, но со второй половины XVII века они стали заметным социальным явлением. Когда государство, оправляясь от последствий Имчжинской войны, сократило количество торжественных мероприятий и не обеспечивало исполнительниц работой, они начали открывать кибаны, где жили и принимали гостей. Обычно в одном кибане принимала одна женщина — гости собирались послушать ее пение, игру на музыкальных инструментах и насладиться общением.

В кибан имели право заходить только военные чиновники, но сложно сказать, насколько это правило соблюдалось. В целом о домах кисэн не так много сведений. Богатые янбане приглашали кисэн на свои собрания, а заглядывать в кибаны им было не по статусу.

На ширме неизвестного художника XIX века представлен популярный (судя по количеству собравшихся гостей) кибан (рис. 51). Разворачиваются две сцены. В верхней части изображено, как в небольшой комнате кисэн беседует с двумя гостями, протягивая одному трубку. Еще двое мужчин во дворе наблюдают за происходящим. В кибанах полагалось соблюдать правила поведения: например, новый клиент, перед тем как войти, должен был вступить в регламентированный диалог с кисэн и гостем, пришедшим ранее, во время которого девушка предлагала новому клиенту выкурить трубку, — и только после этого его приглашали присоединиться. Возможно, такой церемониальный разговор между клиентами и кисэн запечатлел художник.

^{Рис. 51. Неизвестный художник. Створка ширмы «Жанровые сцены».}

^{Бумага, краски, 76 × 39 см (размер одной створки). Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

В нижней части представлена сцена на улице у ворот кибана. Кисэн ласково смотрит на кидунсобана () в ярком, не похожем на остальные одеянии и, словно желая попрощаться или остановить мужчину, держит его за пояс. Кидунсобаны выполняли функцию управляющего кибаном, были своего рода менеджерами кисэн. В основном ими становились военные чиновники низших рангов.

Еще двое мужчин уже уходят, причем один тянет за шиворот, по всей видимости, подвыпившего друга, а тот упирается, не хочет уходить, смотрит и словно зовет девушку с собой. Он прихватил зеленый халат-накидку кисэн, возможно, чтобы заставить ее пойти следом. В воротах за этой сценой с хмурым выражением лица наблюдает старуха, на улицу выбегает лающий пес. Вероятно, в кибане произошла шумная сцена, и кидунсобан выпроводил гостя, не умеющего себя вести. На столбах ворот приклеены листы бумаги с надписью: «В целом мире весна, повсюду царит спокойствие». Надпись придает сцене сатирический характер: очевидно, художник хотел показать, что не так уж спокойно в кибане, как она обещает.

Случались в кибанах и драки, что запечатлел Син Юнбок. В сцене «Подравшиеся в увеселительном районе», развернувшейся у ворот кибана, мужчина в растрепанном одеянии стоит с выражением победителя на лице, пояс от его халата лежит на земле, грудь обнажена, на голове нет шляпы (см. по ссылке в примечаниях картину «Подравшиеся в увеселительном районе»[186]). Кидунсобан в красном халате протягивает к нему руку с палкой, тем самым давая понять, чтобы он не преследовал соперника. Мужчина в белом халате и шляпе кат успокаивает почти плачущего побежденного. Драка, по всей видимости, была серьезной: друг победителя поднимает с земли разорванный кат. За сценой наблюдает стоящая у ворот кисэн, в одной руке она держит трубку, а другой придерживает длинную юбку. Судя по равнодушному выражению лица, она не первый раз наблюдает драку между гостями. Янбане боролись за внимание кисэн, в хрониках правлений ванов встречаются записи о наказаниях чиновников, которые устраивали потасовки на улицах, чтобы заполучить кисэн, за что следовали увольнения и даже ссылки.

Син Юнбок показал также, что в кибанах предавались любовным утехам. «В кибане ничего не случилось» — так принято называть альбомный лист художника, на котором вернувшаяся в кибан кисэн застала в комнате клиента и свою коллегу на ложе страсти (рис. 52). Мужчина выглядывает из окна, а девушка едва успела прикрыть его, скорее всего, мгновение назад обнаженную нижнюю часть тела. Последователи Син Юнбока любили копировать эту сценку без одеяла и оставляли возбужденную часть мужского тела неприкрытой.

^{Рис. 52. Син Юнбок. В кибане ничего не случилось. Вторая половина XVIII в.}

^{Бумага, краски, 28,2 × 35,6 см. Фонд культуры и искусства Кансон, Сеул (Kansong Art and Culture Foundation / )}

Интимные свидания

Интимные свидания мужчин и женщин из разных слоев общества были отдельным сюжетом жанровой живописи XVIII–XIX веков. Сценки разной степени откровенности, где двое предаются любовным утехам, называли чхунхва () — «весенние картинки». Син Юнбок был одним из самых популярных авторов картинок порнографического содержания, вплоть до начала XX века художники копировали и создавали вариации на тему написанных им сцен.

Альбомный лист «Трое осенью вступили в красивую связь» Син Юнбока раскрывает природу отношений янбанов с женщинами низкого социального положения (рис. 53). Молодой, но уже женатый мужчина (на что указывают собранные в пучок на макушке волосы) с обнаженным торсом завязывает тесемки на штанине и смотрит на юную, немного поникшую девушку с длинной косой. Старуха рядом с героем, хихикая, прикрывает рот и протягивает ему чашку с вином.

^{Рис. 53. Син Юнбок. Трое осенью вступили в красивую связь. Вторая половина XVIII в.}

^{Бумага, краски, 28,2 × 35,6 см. Фонд культуры и искусства Кансон, Сеул (Kansong Art and Culture Foundation / )}

Растрепанная коса девушки, задранная юбка, обнаженный торс парня, сбившийся набок пучок волос, хитрая ухмылка старухи указывают, что художник изобразил момент завершения интимного свидания. В левой части листа нарисованы хризантемы. В верхнем правом углу художник цитирует строчки из стихотворения «Хризантемы» китайского поэта эпохи Тан Юань Чжэня (779–831), в которых тот пишет, что наслаждается хризантемами не из-за особой любви, а потому, что цветут они последними и других цветов уже не будет. Строчки помогают понять замысел художника. Янбан не испытывает особых чувств к девушке, а вступил с ней в связь, потому что другие ему недоступны.

Сохранился ряд произведений и более откровенного характера. Син Юнбок запечатлел не идеальную нравственную жизнь людей чосонского общества XVIII столетия, а ее чувственную сторону, которую призывала сдерживать идеология.

Ким Хондо, будучи придворным художником, путешествовал по стране и писал сценки с представителями разных слоев населения на заказ правителя, желавшего видеть, как живут его подданные. Ширмы, повествующие о быте и нравах людей, в том числе недостойном поведении сановников и янбанов, возможно, выполняли назидательную функцию и напоминали, что правитель следит за действиями чиновников[187].

Что касается Син Юнбока, то до сих пор остается открытым вопрос, что им руководило, зачем он писал сцены досуга мужчин привилегированного сословия в компании кисэн. Син Юнбок был потомственным придворным художником, его отец Син Ханпхён (, 1726–1809) считался одним из лучших мастеров в придворном ведомстве живописи и работал вместе с Ким Хондо. Некоторое время Син Юнбок служил при дворе, но его лишили статуса придворного живописца за картинки фривольного содержания. После этого он вел вольный образ жизни, возможно, писал на частный заказ.

Картинки Син Юнбока со сценами досуга богатых мужчин в компании кисэн — это, скорее всего, результат личного интереса художника к досуговой культуре янбанов или сатира на нравы людей, которые на словах вели благородный образ жизни, прославляли сдержанность, скромность и умеренность, а на деле вкушали разного рода наслаждения. Есть мнение, что Син Юнбок сам был кидунсобаном и писал сценки из жизни кисэн, которые наблюдал каждый день. Заказчиками, покупателями таких произведений могли выступать сами янбане, но более вероятно, что изображения, высмеивающие нравы янбанского сословия, привлекали чунинов и разбогатевшие слои населения, которым, несмотря на таланты и финансовые возможности, приходилось мириться с привилегированным положением янбанов.