Частная жизнь корейской знати. Запреты, положение женщин, быт и идеалы эпохи Чосон

Глава 3. Родиться дочерью янбана — стать женой и матерью янбана

Как говорилось ранее, в эпоху Чосон заказчиками живописи, за исключением буддийской, были преимущественно конфуцианские мужи. Представления о задачах живописи сформировали ряд рассмотренных нами образов — считалось достойным изображать мужчину благородного происхождения. Мужчина был главным героем живописи, поэтому, рассматривая наследие искусства эпохи Чосон, невольно задаешься вопросом: «А где же женщины?» Образы знатных дам встречаются крайне редко. Живопись дает лишь скудное представление об их жизни, стремлениях, досуге и пр. Так что правильнее будет задать вопрос не «Какой он, образ аристократки в живописи эпохи Чосон?», а «Почему женщин привилегированного сословия в живописи так мало?».

Представительницы янбанского сословия прежде всего встречаются в портретной и документальной живописи. Сложно сказать, сколько женских портретов было создано за период пятивекового правления династии Ли, но на данный момент известно около десяти изображений, что несравнимо меньше количества сохранившихся мужских портретов.

Аристократок писали на одном ритуальном свитке вместе с супругом или на двух свитках, которые составляли своего рода диптих. Известны ритуальные портреты как минимум трех супружеских пар — все это копии произведений, написанных в XV–XVI веках: парный портрет реформатора дворцовой музыки Пак Ёна ( 1378–1458) с супругой (рис. 54); парный портрет высокопоставленного чиновника Чо Пана ( 1341–1401), сыгравшего важную роль в воцарении новой династии, с супругой (рис. 55) и несколько копий портретного диптиха государственного деятеля, ученого мужа Ха Ёна ( 1376–1453) с супругой, написанных в разные столетия (см. по ссылке в примечаниях[188]).

.

^{Рис. 54. Неизвестный художник. Портрет чиновника Пак Ёна с супругой. XVIII в.}

^{Бумага, краска, 99 × 53 см. Музей государственного института народной музыки, Сеул (National Gugak Center)}

Традиция ритуального портрета берет свое начало в эпоху Когурё (IV в. — 668 г.), когда на стенах гробниц писали портреты усопшей супружеской пары. В эпоху Корё парные портреты создавали для поминальных церемоний в буддийских храмах или ритуальных павильонах. Копия портрета правителя Корё вана Конмина ( прав. 1351–1374) и его супруги, принцессы Ногук (?–1365) (см. по ссылке в примечаниях[189]), созданная в период правления Кванхэгуна, раскрывает суть этой традиции. Герои сидят на стульях, развернувшись друг к другу, перед ними стоит накрытый ритуальный стол. Упомянутая копия портрета Пак Ёна с супругой продолжает эту традицию (рис. 54) с той лишь разницей, что художник добавил архитектурную конструкцию, за счет чего создается впечатление, что герои находятся внутри павильона, из которого открывается вид на горы. В верхних углах изображены собранные шторы — возможно, для придания атмосферы сакральности, поскольку ритуальные портреты в алтарных помещениях держали за занавесками и открывали только для проведения церемоний.

Копии портретных диптихов Чо Пана с супругой (рис. 55) и Ха Ёна с супругой — это также ритуальные портреты, но герои изображены на отдельных свитках, без ритуальных столов, на незаполненном фоне, что соответствует канону официальных портретов эпохи Чосон. Портрет Ха Ёна с супругой написал их сын Ха Умён для ритуала почитания родителей. Сохранилось как минимум пять копий этого диптиха, выполненных в разные периоды с добавлением декоративных элементов. На перечисленных парных портретах супругам отведена одинаковая по размеру площадь свитка, благодаря чему создается впечатление равноправного союза.

^{Рис. 55. Неизвестный художник. Портрет Чо Пана с супругой. XVIII в.}

^{Шелк, краски, 88,5 × 70,6 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Традиция написания парных портретов сохранялась до конца XVI века, а созданные в XVII–XIX веках свитки — это уже копии. Копировали произведения, чтобы почитать выдающегося ученого мужа, но поскольку его изначально изобразили с супругой, то женские образы сохраняли[190]. Есть мнение, что парные портреты перестали писать, когда изменилась суть обряда почитания предков. В эпоху Корё ритуалы проводили перед портретами усопших, а в государстве Чосон на первое место вышли ритуальные таблички, как в Китае. Идеолог неоконфуцианства Чжу Си полагал, что написанный образ (портрет) не может достоверно воспроизвести облик человека, поэтому ритуалы не доходят до адресата, и, следовательно, правильнее почитать таблички с точной информацией об усопшем.

Тем не менее угасание практики парных портретов нельзя объяснить только изменившимися правилами проведения ритуалов, ведь мужские ритуальные портреты писать продолжили. В таком случае, вероятно, перестали проводить ритуальные обряды почитания женских духов? Ответ отрицательный. Ритуальные таблички полагались членам семей обоих полов.

Понять суть произошедших перемен помогает ситуация с портретами жен правителей. На протяжении XV века написание портретов королев было регулярным. В летописях «Чосон ванчжо силлок» () есть упоминания о создании портретов жен следующих ванов: Тхэчжо, Чончжон ( прав. 1398–1400), Тхэчжон ( прав. 1400–1418), Сечжон, Ечжон ( прав. 1468–1469). Все свитки сгорели во время Имчжинской войны, но как минимум до второй половины XVI века придворные художники писали портреты жен правителей. В XVII веке традиция прекратилась, и последнее упоминание о портрете владетельной женщины, зафиксированное в летописях вана Сукчона, объясняет почему. Сукчон хотел заказать портрет своей жены, королевы Инхён ( 1667–1701), но под напором сановников, настаивающих, что посторонний мужчина (художник) не должен видеть королеву, отказался от своего намерения. Придворные сановники действовали согласно наставлениям Чжу Си, который, рассуждая о посмертном изображении благородной дамы, писал: «Женщина всю жизнь проводит на женской половине дома, а если выходит из дома, то закрывает лицо. Получается, что после ее смерти художник зайдет в дальние комнаты, поднимет шелк с ее лица и будет писать портрет. Как возможно такое допустить?! Это нарушение ритуала»[191].

Таким образом, можно сделать вывод, что угасание традиции женского портрета связано не столько с изменением порядка проведения ритуала чеса, сколько с желанием конфуцианских мужей оградить благородных дам от взглядов посторонних мужчин.

Обнаруженный в 1999 году «Портрет госпожи О в возрасте восьмидесяти шести лет» (см. по ссылке в примечаниях[192]) свидетельствует, что практика написания одиночного женского портрета в исключительных случаях сохранялась. Свиток был найден в захоронении Ли Чика ( 1677–1746), мужа госпожи О (, 1676–1761). Из колофона в нижнем левом углу мы узнаем, что портрет по просьбе старшего сына госпожи О, Ли Икчона ( 1699–1782), создал упомянутый во второй главе художник-интеллектуал и дальний родственник семьи Кан Сехван. Факт родства, по-видимому, допускал создание портрета благородной дамы. Смягчающим обстоятельством был и солидный возраст героини, который отметил своим вниманием ван Ёнчжо. В летописях зафиксировано, что в 1753 году ван отправил госпоже О, своей дальней родственнице, подарки, чтобы почтить ее преклонные лета[193]. Рядом с сидящей на циновке героиней изображена подушка, на которую бережно положили посох кучжан () — подарок вана Ёнчжо. Такими посохами правители одаривали высокопоставленных чиновников старше семидесяти лет и, судя по свитку, их жен.

Обстоятельства находки «Портрета госпожи О в возрасте восьмидесяти шести лет» дарят надежду, что, возможно, наследие женского портрета эпохи Чосон будет пополняться по мере проведения археологических раскопок на Корейском полуострове. Перечисленные портреты — это практически все, что есть на сегодня. Напомню, что мы говорим о государстве, просуществовавшем пять веков. Такое наследие можно охарактеризовать как довольно скромное, даже при условии, что часть свитков была утрачена и что-то еще может обнаружиться в будущем.

Помимо ритуальных портретов, изображения аристократок встречаются в документальной живописи, зафиксировавшей события двух типов: праздники в честь пожилых чиновников и благородных дам и празднования шестидесятилетия супружеской жизни. Примеров не так много, предлагаю рассмотреть основные из них.

Почитание старших было одним из основных постулатов конфуцианства. Правитель, как главный конфуцианец в государстве, должен был служить образцом сыновней почтительности, уважения к старшим, поэтому ваны периодически устраивали пиры для людей преклонного возраста с угощениями, алкоголем, музыкантами и артистами. Первым, по всей видимости, был ван Сечжон, который в 1434 году отдал распоряжение провести праздник в честь представителей всех сословий обоих полов старше восьмидесяти лет.

Чиновники, служившие в провинциях, следуя примеру правителя, также должны были устраивать праздники для людей преклонного возраста. Например, в 1519 году в Андоне состоялся пир, куда пригласили сотни мужчин и женщин из разных сословий. Художник словно с высоты птичьего полета запечатлел, как проходил праздник. В левой части под навесом расположились мужчины в нарядах чиновников, каждый за своим столиком; женщины разносят угощения. Во дворе несколько мельче, чем чиновники под навесом, изображена вторая группа гостей. Меньший размер их фигурок может указывать на более низкое социальное положение (см. по ссылке в примечаниях альбомный лист «Банкет в честь пожилых подданных»[194]).

Справа в павильоне с черепичной кровлей разместились дамы, перед каждой тоже стоит стол с угощениями. Во дворе в ряд сидят женщины более низкого сословия: они одеты скромнее, изображены мельче, и столики для еды у них небольшие, что снова указывает на низкий статус. Гости — мужчины и женщины — пируют отдельно, но в одном общественном пространстве. Аристократкам выделили место не под навесом, а в павильоне — возможно, в знак особого уважения к почтенным дамам.

На протяжении XVI века, когда страна оправлялась от последствий Имчжинской войны, а затем и Маньчжуро-корейских войн, подобные праздники не проводились. Практику торжеств в честь людей преклонного возраста возродили в 1706 году, но на пир пригласили только мужчин. Последующие образцы документальной живописи на тему чествования пожилых подданных не содержат женских образов[195].

В XVI–XVII веках янбане проводили отдельные праздники в честь матерей. Например, в 1605 году чиновник Ли Ко ( 1532–1608) устроил пир по случаю столетия своей матери, госпожи Чхве. В летописях о правлении вана Сончжо сказано, что когда ван узнал о столь большой дате и планирующемся торжестве, то выразил пожелание почтить пожилую даму, отправив в дом Ли Ко для проведения праздника мясо и рис, а самого чиновника повысил в должности. На праздник пригласили пожилых матерей нескольких чиновников. Событие было зафиксировано в альбоме с иллюстрациями и подробным описанием. Каждый чиновник получил экземпляр на память.

В альбоме показано, как угощали и отдельно развлекали виновниц торжества и гостей. На первом развороте альбома под навесом в два ряда напротив друг друга сидят шестнадцать дам[196]. Еще четыре героини расположились отдельно, а мужчина, кланяющийся одной из них, по всей видимости, сам Ли Ко. На втором развороте альбома изображено, как пируют мужчины: перед каждым большой красный стол с угощениями, в центре — танцоры, а женщины, похожие на кисэн, играют на комунго и разносят угощения.

Пожилых благородных дам чествовали и в XVII–XIX веках, хотя аристократки постепенно стали исчезать из документальной живописи, фиксирующей подобные события. Пример буквального исчезновения женщин — это горизонтальный свиток, на котором запечатлен праздник в честь семи пожилых дам из известных семей, устроенный высокопоставленными чиновниками в 1691 году[197]. Имя каждой виновницы торжества указано в сопроводительном тексте свитка, но ни одна из них не нарисована. На их присутствие указывают пустые циновки, расстеленные у индивидуальных красных столиков для угощений.

Мужчины на переднем плане танцуют, служанки разносят угощения, — очевидно, праздник в самом разгаре, а места, где должны быть дамы, пустуют. Можно предположить, что женщины еще не прибыли или уже удалились, но одна из служанок протягивает руки к пустой циновке, где, очевидно, сидит одна из невидимых героинь. Дамы присутствовали на празднике, но художник не изобразил ни одну из них. Пирующие мужчины при этом прорисованы довольно детально, вплоть до выражений лиц. Есть мнение, что благородных дам не изобразили, поскольку свиток написан в стиле официальной придворной документальной живописи, где, как мы помним, главного героя (вана или наследного принца) не изображали и на его присутствие указывали пустой трон, стул или подушка для сидения на полу[198]. Следовательно, главные героини праздника были настолько важными, что художник не посмел запечатлеть их облик. Или же пустые места говорят о переменах в положении аристократок, которые привели к тому, что заказчики больше не разрешали художникам изображать своих почтенных матерей и жен.

Кроме сцен праздников в честь пожилых чиновников и дам, изображения женщин из янбанских семей встречаются в частной документальной живописи, посвященной празднованию шестидесятилетия супружеской жизни. В первой главе мы говорили о важности такого события для семьи: в честь юбилеев свадеб составляли сборники стихов, самые важные сцены рисовали и оформляли в виде альбомов. Первое упоминание о создании такого документального альбома относится к 1648 году, однако все три сохранившихся образца датируют XVIII–XIX веками. Рассмотренный в первой главе «Альбом празднования шестидесятилетия супружеской жизни» из коллекции Национального музея Республики Корея — наиболее информативный пример изображения таких событий. Художник в деталях передал ход торжества, привлекая особое внимание к женщинам за счет ярких нарядов. Здесь показаны дамы разных возрастов, прорисованы их одеяния и прически. Это редкий образец не обобщенных образов представительниц янбанских семей, а конкретных женщин — пусть мы и не знаем, какая именно семья изображена. Заметно строгое разделение полов: мужчины стоят с мужчинами, женщины образуют свою группу, во время банкета мужчины и женщины сидят отдельно, напротив друг друга. Отмечу также, что два разворота альбома посвящены тому, как мужчины праздновали событие без дам, в компании музыкантов и кисэн.

Таким образом, живопись эпохи Чосон формирует следующие образы женщин из янбанских семей.

На портретах:

1) немолодая солидная дама в ярком шелковом наряде;

2) благородная дама преклонного возраста.

В документальной живописи:

1) пожилая дама — героиня праздника в честь ее преклонного возраста;

2) пожилая дама — героиня празднования шестидесятилетия ее супружеской жизни;

3) благородная дама — участница семейного торжества.

Конечно, сохранившиеся произведения — это не все, что создавалось на протяжении веков, поскольку многое было утрачено. Но оставшиеся примеры и документальные свидетельства позволяют сделать вывод, что благородных дам писали преимущественно в преклонном возрасте как объект сыновней почтительности. Причем такая практика, очевидно, начала угасать после XVII века. Аристократок помоложе изображали только в массовых сценах, посвященных юбилеям свадеб или старших членов семьи.

С XVII века женщины постепенно исчезают из художественного пространства. Даже если они участвовали в праздниках за пределами дома, в документальной живописи их не запечатлели. Женщина представлена только в пределах семейного пространства, где она исполняет роль члена большой семьи, почитающего старших, или достигшей преклонного возраста матери.

В XVIII веке импульс к развитию получила жанровая живопись, но из всего массива сохранившихся бытовых сценок с участием женщин лишь нескольких героинь можно с определенной степенью уверенности отнести к представительницам привилегированного сословия. Преимущественно сохранились образы простолюдинок, работающих дома или в поле, а также кисэн, развлекающих янбанов. Скромное место аристократок в живописи объясняется их положением в обществе и семье и кардинальными переменами, которое оно претерпело после Имчжинской войны.

В связи с этим обратимся к истории вопроса о положении женщин янбанского сословия в эпоху Чосон.

В 1392 году началось правление династии Ли, и в качестве государственной идеологии утвердилось неоконфуцианство. Ученые-конфуцианцы саримы (), стоявшие у власти, при создании нового государства ориентировались на минский Китай, перенимая принципы администрирования и организации общества. Конфуцианская доктрина диктовала примат всеобщей иерархии, где каждому человеку отводились определенное место и роль, а также правила и нормы поведения, согласно которым каждый подданный способствовал поддержанию вселенской гармонии. Мужчина привилегированного сословия стремился стать «благородным мужем», а женщине предписывалось быть «добродетельной женой».

Поведение женщины и ее обязанности были прописаны в текстах конфуцианского канона:

Такое положение женщины объяснялось принципом отношения полов, в основе которого лежало убеждение, что «мужчина — это небо, а женщина — земля и существа они неравные, поскольку их сущность противоположна». Мужчина — это ян, светлое начало, существо активное и доминирующее, а женщина — инь, темное начало, существо пассивное. Отношения мужчины и женщины не были установлены человеком, так распорядилась природа: темное следует за светлым, пассивное подчиняется активному, поэтому, только когда женщина следует за мужчиной, устанавливается порядок.

В период Корё общество было знакомо с такими идеями, но они не являлись основообразующими. Положение женщин не было абсолютно равноправным по отношению к мужчинам, они не участвовали открыто в делах управления страной, не имели определенной социальной роли, но обладали правами, которые гарантировало государство. Например, аристократки имели собственное имущество, поскольку наследство делилось поровну между всеми детьми. После вступления в брак женщина сама распоряжалась своими средствами. Женщины могли расторгать брак и повторно выходить замуж. После свадьбы мужчина преимущественно жил в доме родителей жены, то есть на территории женщины, где воспитывались их дети.

С приходом новой династии был запущен процесс изменения положения женщин, внедрения неоконфуцианских правил, по которым должны были выстраиваться отношения полов. Конфуцианские сановники стремились закрепить систему родства по отцовской линии и создать патриархальный уклад в семьях, «обуздав» женщин, привыкших к свободным условиям существования. Летописи сохранили возмущенные обращения саримов к ванам с призывами изменить положение женщин из янбанских семей, так как их задевало, что китайские послы высмеивали корейских мужчин, позволявших своим женам вести себя более свободно, чем дозволено китаянкам.

Уже через несколько лет после образования государства зазвучали призывы изменить обычаи супружеской жизни. Чон Точжон ( 1342–1398), идеолог нового государства, критиковал систему брака, при которой мужчина переезжал в дом жены и оказывался в чужом лагере, где женщина чувствовала поддержку семьи и вела себя с мужем высокомерно[200]. Такая система не соответствовала конфуцианским представлениям, предписывающим следование женщины за мужчиной, и китайским правилам заключения брака, когда женщина после замужества переезжала в дом родителей мужа и прекращала отношения со своими родными. В 1414 году сановники обратились к вану Тхэчжону:

Сановники настаивали на скорейшем установлении новых правил, чтобы закрепить мужчину в статусе главы семьи, как завещал в своих текстах Чжу Си. Ван внял их просьбам и вынес решение:

Однако вопрос не решился сразу. В 1434 году ван Сечжон снова обратил внимание на неверность обычая, когда мужчина после свадьбы остается жить в доме супруги. Понимая, что это древняя традиция и приказом ее не отменить, ван решил внедрить новый принцип в первую очередь для королевской семьи. По его приказу принцессы после свадьбы отправлялись жить в дом мужей[203]. Сам Сечжон в 1435 году с целью продемонстрировать новый порядок выехал из дворца навстречу своей невесте, а после привез девушку во дворец. Такой инсценировкой поездки жениха в дом невесты ван показал, что супруги должны жить на территории мужа. Этот порядок заключения брака получил название панчхинён (), и правитель надеялся, что подданные будут проводить свадебные обряды в доме невесты, а после переезжать в дом мужа.

Однако инициатива Сечжона не возымела серьезного действия. До XVII века мужчины после свадьбы по-прежнему переезжали в дом родителей жены или жили на два дома. Так, герой Имчжинской войны генерал Ли Сунсин ( 1545–1598) после свадьбы поселился в доме родителей жены и, по всей видимости, благодаря тестю стал военным: старший родственник не давал будущему генералу спуска до тех пор, пока тот не сдал экзамен на должность военного чиновника[204]. Сын упомянутого Ли И жил в доме родителей жены несколько лет, пока отец не помог ему завести собственное хозяйство. И это лишь два примера из множества.

Традиция эпохи Корё была очень сильна, и столь же сильно было нежелание янбанов отправлять дочерей в чужой дом. Ярким примером может служить история Син Саимдан ( 1504–1551), матери Ли И. Отец отказывался отпускать ее в дом мужа вплоть до своей смерти.

В янбанских семьях долго не могли решить вопрос финансовой поддержки молодой семьи. Дело в том, что, когда мужчина после брака жил в доме жены, расходы на себя брала ее семья. Но после введения системы панчхинён встал вопрос, как именно семья невесты должна участвовать в создании и поддержке новой семьи. Если жених жил в доме жены, то он свободно навещал своих родителей. Но если невеста переезжала в дом мужа, то связь с родительским домом слабела, ведь женщине путешествовать было сложнее и бытовало убеждение, что жена не должна покидать мужа. Это приводило к тому, что финансовая поддержка молодой семьи родителями невесты постепенно сокращалась[205].

Система панчхинён стала превращаться в правило только спустя сто пятьдесят лет и закрепилась в XVIII–XIX веках, хотя и с оговорками. Нередко молодая жена оставалась в доме своих родителей на один-два года, там же рождался первый ребенок, и только после этого она переезжала в дом родителей мужа. Например, сын чиновника по имени Квон Саниль ( 1679–1759) после женитьбы навещал жену раз в месяц в доме ее родителей, где родился их первый ребенок; жена переехала в дом родителей мужа только спустя два с половиной года, когда ребенку исполнилось восемь месяцев. Все это время Квон Саниль не виделся с невесткой и только вел с ней переписку[206]. Однако если брак для мужчины был повторным, то невеста сразу перебиралась в его дом, поскольку требовалось ухаживать за детьми от первого брака.

Кроме введения системы панчхинён, в XV веке приняли ряд мер, чтобы привить женщинам новые правила поведения.

Первым был запрет на посещение буддийских храмов. В 1426 году сановники обратились с соответствующей просьбой к вану — это была первая попытка ограничить право женщины свободно покидать территорию дома. В эпоху Корё буддизм был государственной религией, и, хотя с приходом новой династии государственной идеологией стало неоконфуцианство, женщины продолжали исповедовать буддизм и посещать храмы. Запрет на посещение святилищ имел целью отвадить женщин от буддизма, а также предотвратить случаи распутного поведения аристократок, поскольку нередки были случаи, когда благородные дамы (чаще вдовы) вступали в интимную связь с монахами[207]. За посещение храма предусматривалось наказание, но большого воздействия эта мера не возымела, и женщины, включая представительниц правящего дома, продолжали посещать буддийские храмы.

В целом в летописях с 1392 года и до периода правления вана Сончжона зафиксировано семьсот сорок девять упоминаний о женской супружеской неверности, что говорит о довольно свободном поведении женщин в браке. Самый известный случай — история аристократки по имени О Удон ( 1440–1480). За супружескую неверность она была изгнана из дома, стала кисэн и вступала в связь с мужчинами. В итоге О Удон приговорили к смертной казни, а ее имя стерли из генеалогической книги. Несмотря на то что по закону измена женщины каралась ста ударами палкой в обнаженном виде, О Удон показательно казнили, чтобы донести до женщин понятие супружеской верности.

Вторым стал запрет посещать чужие дома и наблюдать за государственными церемониями. Ван Тхэчжо в 1392 году писал, что в эпоху Корё произошло падение нравов и женщины благородного происхождения, не стесняясь, посещали дома влиятельных семей, однако нравы исправились, и женщины больше не должны бывать в ничьих домах, кроме родственников[208]. В 1431 году сановники потребовали запретить аристократкам смотреть, как проходят приемы китайских послов, так как члены китайских посольских миссий высмеивали этот обычай. В 1444 и в 1493 годах сановники снова требовали запретить женщинам смотреть на уличные парадные шествия. Возымело ли это действие, сказать сложно, но, судя по изображениям парадных шествий ванов и чиновников в документальной живописи XVIII–XIX веков, корейские женщины любили наслаждаться такими зрелищами.

Третий запрет касался собраний на природе. При правлении вана Сечжона сановники заявили, что «благородной даме нечего делать на улице»[209], призывали запретить женщинам собираться за пределами дома, «вместе выпивать и жарить мясо». Подразумевались ритуалы кормления духов, которые дамы проводили группами у горных потоков, где также выпивали, пели и танцевали. В итоге был издан указ:

Так постепенно ограничивалось свободное перемещение женщины: благородная дама должна была ездить в закрытом паланкине, выходя за пределы дома, закрывать лицо накидкой чанот (). В родной дом аристократки стали ездить реже, ведь считалось, что «добродетельная жена» не оставит дом мужа даже для встречи с родителями. Тем не менее свидетельства указывают, что многое зависело от обычаев, принятых в семье мужа, взглядов глав обеих семей и благосостояния родителей женщины.

Четвертым запретом стало введение строгого разделения жилого пространства — нэвепоп (). В «Ли цзи» («Записки о правилах благопристойности») говорилось, что после семи лет мальчик и девочка не могут сидеть рядом, а «Нэхун» ( «Наставления для внутренних покоев») учил, что «мужчина и женщина не должны сидеть вместе, пользоваться одним полотенцем, расческой и вешалкой»[211]. Так появились принцип разделения жилого пространства мужчины и женщины и правила нахождения представителей двух полов в одном пространстве. Закон был введен в начале правления династии Ли, чтобы в первую очередь ограничить прелюбодеяния между родственниками. С точки зрения конфуцианских мужей, разделение полов сдерживало стремление к сексуальным наслаждениям, которое нарушало порядок в обществе[212]. Девочки и мальчики жили строго на разных половинах с семилетнего возраста. Женщины не могли свободно заходить на мужскую половину, а на женскую дозволялось ступить не всем мужчинам в семье. Если на женской половине оказывался посторонний мужчина, хозяин дома мог расправиться с ним на свое усмотрение без суда и следствия.

В полную силу принцип нэвепоп вступил в первой половине XVII века. Путешественники, побывавшие в Корее на рубеже XIX–XX веков, отмечали, что женщин благородного происхождения прятали от посторонних глаз. Так, В. Л. Серошевский, побывавший в Корее в 1903 году, писал, что, когда в богатом доме ему показывали женские покои, всех женщин предварительно вывели из комнат[213].

Принцип разделения полов определил организацию жилых пространств. В «Ли цзи» говорилось:

До конца XVI века закон не так строго соблюдался; например, в Очжукхоне, где жила Син Саимдан, женщины могли свободно перемещаться по всему дому. После Имчжинской войны, когда янбане отстраивали разрушенные дома, стало практиковаться четкое разделение на женскую половину анчхэ () и мужскую — саранчхэ (рис. 56). Женскую половину размещали внутри дома, она была полностью огорожена и связывалась с мужской единственным проходом. Перед воротами женской половины дома возводили каменную стену чхамёндам (), чтобы мужчины не могли видеть женщин, когда ворота открывали. Для рождения наследника невестку селили в самую близко расположенную к мужской половине дома комнату и организовывали специальные лазы для ночных встреч молодых супругов.

^{Рис. 56. Неизвестный художник. Ширма «Цикл жизни». XIX в.}

^{Бумага, краски, 110,2 × 51,5 см (размер одной створки). Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Путешественница Изабелла Бёрд (Isabella Bird, 1831–1904), делясь своими впечатлениями о поездках по Корее в 1894–1897 годах, писала, что уговорила одну образованную даму поделиться мнением, как живут женщины в Европе, и услышала ответ: «Мы думаем, что ваши мужья не заботятся о вас должным образом». Из чего путешественница сделала вывод, что кореянкам внушалось, что затворническая жизнь — это не что иное, как забота мужа о сохранении чести жены[215].

Постепенно менялись и правила наследования имущества женщинами. До периода правления вана Сончжона вопрос об изменении системы наследования не упоминался в летописях, наоборот, государство следило, чтобы дети женского пола получали часть наследства и после заключения брака продолжали распоряжаться своим имуществом. Если у женщины не было детей, то после ее смерти наследство возвращалось в семью родителей.

До XVI века родительское наследство делилось поровну между всеми детьми, дополнительную часть получал лишь старший ребенок, на которого ложилась обязанность проводить основные ритуалы чеса. Часть наследства получали и дети, рожденные от наложниц. Ли И вспоминал, что после смерти родителей их наследство поделили поровну между всеми братьями и сестрами — так в XVI веке делали в большинстве семей янбанов[216]. Пока женщины наследовали имущество, они могли в случае смерти мужа брать на себя обязанности главы семьи.

До середины XVII века еще встречались случаи равного наследования женщиной имущества родителей. В XVIII веке аристократки лишились гарантированного права на часть наследства. Имущество родителей теперь в большинстве случаев получал старший сын. Если в семье не было сына, но при этом были дочери, родители все равно усыновляли мальчика, чтобы передать ему наследство и обязанность проведения ритуалов чеса[217]. Отсутствие собственных средств сделало женщину полностью зависимой от мужчины.

Введение системы поощрения «верных жен» ёльнё

Конфуцианское государство воспитывало человека, прививая ёль () — «верность», хё — «почтительность» и чхун () — «преданность». Эти качества должны были развивать в себе представители обоих полов. Для мужчин объектом верности и почитания были в первую очередь правитель и старшие члены семьи, для женщины — супруг и его родители.

Сановников возмущала свобода женщин в выборе супруга, наследованная из эпохи Корё. В 1477 году один чиновник обратился к вану Сончжону:

Цитата показывает, что в XV веке аристократки могли выбирать мужей, повторно вступать в брак, их дети занимали должности чиновников. Такое положение не соответствовало нормам учения Чжу Си и вызывало возмущение конфуцианских сановников. Для исправления нравов, наследованных из эпохи Корё, государство начало пропагандировать понятие ёльнё () — «верная, преданная жена»[219]. В 1402 году в летописях впервые упоминается постулат, на основе которого построили концепцию «верной жены»:

Примеры поведения «верной жены» были собраны в сборнике «Биографии верных жен», который напечатали по указу вана Сечжона в 1434 году и распространили среди населения. Сборник входил в состав «Самган хэнсильдо» ( «Иллюстрации практики исполнения Трех заповедей»). Сочинение представляло собой отпечатанный техникой ксилографии текст на ханмуне. Позже его переложили на хангыль, чтобы женщинам было проще с ним ознакомиться. Сочинение несколько раз переиздавали, а в 1512 году по указанию вана Чунчжона ( прав. 1506–1544) в разные части страны разослали еще 2940 дополнительных экземпляров.

Всего в сборник вошло сто десять примеров образцового женского поведения: пятнадцать историй рассказывают о кореянках, остальные — о китаянках разных эпох. Каждую историю для большей наглядности сопровождает иллюстрация. Главный посыл всех рассказов — несмотря ни на что, оставаться верной мужу и его родителям. Героини наносят себе увечья, прибегают к кардинальным мерам, чтобы сохранить честь, кончают жизнь самоубийством после смерти мужа, жертвуют собой ради спасения супруга и его родителей. Например, героиня по имени Чхвига жертвует собой ради мужа, которого схватили повстанцы и хотели сварить в котле. Чхвига пришла к разбойникам, взмолилась отпустить его и предложила сварить взамен себя, так как «ее мясо вкуснее». Разбойники отпустили супруга, а женщину сварили. Иллюстрация к тексту включает три сцены: Чхвига узнает о том, что мужа схватили, молит разбойников пощадить мужа, женщину вот-вот опустят в котел, а освобожденный супруг, наблюдая за происходящим, уходит (рис. 57).

^{Рис. 57. История о Чхвига. «Биографии верных жен» из сборника «Иллюстрации практики исполнения Трех заповедей».}

^{Мемориальное общество короля Седжона, Сеул (King Sejong Memorial Hall)}

В другой истории китаянка госпожа Кохэн показывает пример, как жена должна сохранять верность мужу после его смерти. Правитель, прознав о красоте Кохэн, решил взять ее в наложницы и отправил к ней посланника. Но героиня ответила, что женщина служит только одному мужчине, и отрезала себе нос. Иллюстрация состоит из двух частей: сановник получает распоряжение от правителя, Кохэн наносит себе увечья на глазах у посланника (рис. 58).

^{Рис. 58. История о Кохэн. Из сборника «Поведение, соответствующее пяти правилам. С иллюстрациями» («Орюн хэнсильдо»). 1797 г.}

^{Мемориальное общество короля Седжона, Сеул (King Sejong Memorial Hall)}

Сборник учил не только жертвовать собой, хранить верность, но и принимать супруга с его мужскими слабостями. История о Ёчжон, жене китайского чиновника по имени Пхосо, показывала, как должна поступать благородная дама в случае, если муж заводит наложницу. Супруг героини, пребывая на службе в царстве Вэй, взял наложницу. Узнав об этом, Ёчжон продолжила заботиться о свекрови и отправила щедрые подарки сопернице. Золовка спросила, зачем она остается в доме родителей мужа, если тот полюбил другую, на что Ёчжон ответила, что, выйдя замуж, женщина никогда не оставит супруга и даже после его смерти продолжит служить его родителям. «Ревность — главный грех для женщины, — добавила она. — Ты предлагаешь мне совершить смертельный грех?» Правитель империи Сун, услышав рассказ о столь преданной женщине, приказал выстроить у входа в ее дом ворота в знак признания и дал ей имя Ёчжон («выдающаяся жена»). Иллюстрация к этой истории состоит из трех частей: Ёчжон служит свекрови, получает письмо с новостью о том, что муж завел наложницу, и разговаривает с золовкой. В левом нижнем углу нарисованы ворота, возведенные в знак признания достоинств героини (см. иллюстрацию «История о Ёчжон» из сборника «Поведение, соответствующее пяти правилам» («Орюн хэнсильдо»), 1797 г., по ссылке в примечаниях[221]).

Образы «верных жен» также представлены в сборнике «Тонгук синсок самган хэнсильдо» ( «Новое продолжение иллюстраций практики исполнения Трех заповедей»), напечатанном в 1617 году. Сборник состоял из семнадцати томов-тетрадей, восемь из них содержали биографии «верных жен». По их количеству можно судить о том, какое значение для государства имело распространение идеала «верной жены». В восьми тетрадях описаны истории семисот девятнадцати женщин, большая часть из них — героини времен Имчжинской войны. Женщины сбрасывались со скалы, перерезали себе горло и так далее, чтобы не быть обесчещенными японскими захватчиками. Иллюстрации показывают самые жестокие моменты. Приведу в пример рассказ о госпоже Ли, супруге Ким Иика. Японские пираты хотели изнасиловать женщину, но она не молила о пощаде, а, наоборот, стала оскорблять негодяев, за что пираты отсекли ей руки, ступни, а затем и вовсе изрубили целиком, поняв, что она не сдается. Иллюстрация к истории показывает госпожу Ли с отрубленными руками и ногами (см. иллюстрацию к этой истории из «Нового продолжения иллюстраций практики исполнения Трех заповедей», 1617 г., по ссылке в примечаниях[222]). Запечатленная жестокость внушала женщинам важность сохранять честь, несмотря на самые трудные испытания.

Историю о том, как госпожа Ким поймала тигра, можно рассматривать в качестве примера женской отваги в конфуцианском обществе. Госпожа Ким вышла замуж за военного по имени Ю Чхонге из Андона. Вечером накануне отправки на границу муж сказал ей, что будет спать во дворе. Госпожа Ким ответила, что ляжет с ним, и зашла в дом, чтобы собрать мужа в дорогу. Вдруг она услышала крик супруга, но все слуги попрятались от страха. Госпожа Ким вышла в одиночестве на улицу и увидела, что мужа утащил тигр. Она взяла лук супруга и с криком побежала за зверем. Левой рукой она схватила мужа, правой стала бить тигра. Так прошла она почти шестьдесят шагов, прежде чем тигр наконец отпустил мужа и приготовился схватить женщину. Госпожа Ким грозно прокричала тигру: «Ты мужа моего поймал и меня собираешься укусить?» — и животное сбежало, однако к тому времени муж уже скончался. Госпожа Ким принесла его тело домой, а наутро он ожил. На следующий день тигр снова появился и громко зарычал, на что госпожа Ким, стоя перед зверем с палкой, проговорила: «Ведь не бездушное ты существо, как ты можешь быть таким жестоким?» Далее тигр укусил грушевое дерево во дворе и ушел. Иллюстрация к рассказу показывает, как госпожа Ким с луком в правой руке вызволяет мужа из тигриной пасти (рис. 59).

Конфуций призывал воспитывать население так, чтобы не нужны были жесткие законы и наказания и люди добровольно жили по правилам, исполняя положенный им от рождения нравственный долг. Но для скорейшего внедрения идеала «верной жены» государство все же ввело систему наказаний и поощрений.

^{Рис. 59. Госпожа Ким поймала тигра. Из сборника «Поведение, соответствующее пяти правилам. С иллюстрациями» («Орюн хэнсильдо»). 1797 г.}

^{Мемориальное общество короля Седжона, Сеул (King Sejong Memorial Hall)}

Поощрения включали присвоение звания «верной жены». Женщинам из свободного и «презренного люда» за праведное поведение предоставлялись налоговые льготы, янбанские семьи, в которых были женщины со статусом ёльнё, освобождались от налогов, получали должности без экзамена, а у входа в дом праведных аристократок возводили ворота ёльнёмун (). Четкие условия получения такого статуса не прописывались. Заявки на присвоение принимались от населения, чиновники проводили предварительный отбор, а затем правитель выбирал тех, кто получал звание «верная жена». За какие заслуги женщин награждали? Довела себя до истощения и умерла после смерти мужа, погибла, спасая мужа от тигра или пожара, утопилась или повесилась после смерти мужа, убила себя, защищая честь от японских пиратов, отрезала палец, чтобы вылечить больного мужа, и пр. Как видно из примеров, часто звание «верной жены» присваивали посмертно. Сохранились сведения, что свекрови требовали от невесток приложить усилия для получения звания «верной жены», так как ёльнё в семье повышало статус рода.

За женскую супружескую неверность полагалось сто ударов палками, за распущенное поведение жен включали в список «женщин с недостойным поведением» (), их дети не допускались к государственному экзамену на получение должности. Из-за последнего обстоятельства семья строго следила за поведением женщины, поскольку своими действиями она могла нанести вред роду. Система наказаний, внедренная в начале правления династии Ли, говорит о том, что женщин «требовалось» воспитывать с конфуцианской точки зрения, и меры эти, по всей видимости, возымели действие, так как громкие скандалы, связанные с «сексуальной распущенностью» женщин, встречаются только в летописях XV века.

Что касается повторного замужества, то как такового запрета не было. Но система наказаний для женщин, вторично вступающих в брак, сделала подобные действия практически невозможными. В Корё аристократки выходили замуж по два, а то и по три раза. Однако, как говорилось выше, с момента образования нового государства зазвучали призывы к запрету этой практики, так как она шла вразрез с конфуцианскими нормами поведения. В «Малой науке» Чжу Си говорится: «Брать в жены нецеломудренную женщину — все равно что потерять достоинство»[223]. Чэн И (1033–1107), один из основоположников неоконфуцианства, на вопрос, можно ли вдове, которая нуждается и которой не на кого опереться, выйти замуж повторно, ответил: «Умереть от голода — это мелочь, потерять достоинство — вот что страшно»[224].

Ваны и сановники на протяжении XV века подчеркивали, что второй и третий браки женщины — это пагубное наследие эпохи Корё, а благовоспитанные дамы Чосона должны знать стыд и служить одному мужчине до конца своих дней. Тем не менее аристократки в XV веке вступали во второй и даже третий брак. Сам ван Тхэчжо женился на женщине, уже побывавшей замужем. В 1430 году чиновник Ким Кэ (), мать которого три раза была замужем, получил должность первого ранга[225]. В 1477 году ван Сончжон и сановники решали вопрос, допустим ли второй брак для вдовы, которая не испытывает финансовых трудностей и у которой есть дети, то есть вопрос продолжения рода уже был решен.

Что касается мужчин, повторный брак допускался в случае смерти жены. Вдовцу после трех лет траура разрешалось жениться снова, а если у мужчины не было наследника, то второй брак мог быть заключен через год после кончины супруги. Женились вдовцы и раньше по настоянию родителей, беспокоящихся из-за отсутствия наследника в семье. Больше трех официальных браков для янбана не приветствовалось.

Имчжинская и Маньчжуро-корейские войны сказались на авторитете правящей элиты и заставили сановников осознать, что для удержания власти необходимо закрепить конфуцианские нормы среди населения. В XVII веке окончательно сформировалось представление о правильном образе жизни и поведении женщин из семей янбанов и были созданы условия, которые не оставили сомнений, стоит женщине следовать требованиям или нет. Аристократки потеряли право наследовать имущество, а значит, и финансовую независимость. Это было обусловлено не только желанием ограничить свободу женщин, но и изменившимся порядком наследования, когда родители стали передавать имущество одному наследнику — старшему сыну. После свадебной церемонии жены должны были переезжать в дом мужей, их имена перестали вносить в генеалогические книги. Какая-либо деятельность женщин за пределами дома была ограничена. Дамы привилегированного сословия большую часть времени проводили на женской половине, прячась от мужских глаз.

C XVII столетия понятие «верная жена» расширилось и стало означать не просто женщину, хранящую верность супругу. Ученый муж Ли Ок ( 1760–1813) писал: «Теперь, чтобы заслужить “ворота верной жены”, женщине нужно не просто хранить верность, а умереть вслед за мужем»[227]. Государство не требовало столь радикальных поступков от женщин, подобные крайности стали результатом самостоятельного толкования женщинами понятия «верная жена»[228] — так они желали доказать свою преданность и право носить это звание. Как мужчины стремились стать верными подданными правителя и благородными мужами, так и женщины с течением времени добровольно стали стремиться к признанию в семье и обществе, стать ёльнё, идеальной женщиной, ровней мужчине-конфуцианцу. Получить звание «верной жены» было непросто, и, судя по той степени жертвенности, которую практиковали женщины XVIII–XIX веков, фору друг другу они давать не хотели. К XVIII веку количество заявок на получение статуса «верной жены» стало настолько огромным, что даже жертвенная смерть не всегда гарантировала результат.

По-настоящему расстаться с жизнью после смерти мужа решались немногие, в основном это были молодые бездетные вдовы. Дамы постарше после смерти супруга посвящали себя детям и служению родителям. Сохранились записи о женщинах, выбиравших радикальные меры. Например, дочь янбана Но Санчху ( 1746–1829) рано осталась вдовой, тесть захотел лишить ее наследства, и, чтобы дать ему отпор, женщина вышла замуж за простолюдина, который жил неподалеку. Но Санчху написал по этому поводу: «Поведение дочери недостойно похвалы, но и жадность свата не имеет пределов»[229].

Сначала конфуцианские догматы переформатировали жизнь аристократок, а затем распространились на женщин прочих сословий. Российские путешественники В. Л. Серошевский, П. Ю. Шмидт (1872–1949), англичанка Изабелла Бёрд и другие описывали положение женщин, которое увидели в Корее на рубеже XIX–XX веков. Их впечатления очень похожи. Так, В. Л. Серошевский писал:

Схожие впечатления оставил П. Ю. Шмидт:

Тем не менее документальная живопись и письменные источники фиксируют, что и после установления конфуцианского патриархата положение женщин в янбанских семьях различалось в зависимости от достатка и взглядов главы дома. Для более глубокого понимания положения женщин привилегированного сословия в эпоху Чосон реконструируем основные этапы и образ их жизни, начав с образования.

Образование

Девочек в семьях янбанов обучали преимущественно тому, что помогало им выполнять предопределенную роль «верной жены». Принцип разделения полов, долг и обязанности женщин были прописаны в конфуцианском каноне. В «Малой науке» Чжу Си писал:

Неоконфуцианство определило для благородной женщины следующие основные занятия: ткачество, шитье, вышивание, готовку, проведение ритуалов чеса, принятие гостей. Домашние дела могли выполнять слуги, но аристократка должна была уметь шить одежду, вышивать и готовить разные блюда, в том числе ритуальную еду.

Готовя девочек в невестки, повторяли: «Если не учить мальчика, собственная семья пойдет по миру, если не учить девочку, то чужая (то есть семья ее мужа. — Прим. авт.)». По невестке судили о семье в целом, дурная слава могла нанести вред роду, поэтому при воспитании девочки особое внимание уделялось формированию тех качеств, которые сделают из нее добродетельную жену и невестку[234]. Девочку учили быть послушной, почтительной по отношению к родителям, старшим членам семьи, верной и добродетельной, чтобы она ухаживала не только за живыми членами семьи мужа, но и за умершими. Девочка в будущем должна была стать мудрой матерью, которая сможет родить и воспитать достойных детей.

Отцы и деды выбирали девочкам имена с отсылками к известным благородным дамам из китайской истории[235]. Имена должны были направлять девочек, служить примером для подражания и воплощали надежды родителей на то, что дочери станут добродетельными и умными благородными дамами.

Отцы и старшие братья так наставляли девушек на выданье:

Сон Сиёль писал дочери:

Для воспитания использовали упомянутые «Иллюстрации практики исполнения Трех заповедей» и в первую очередь «Нэхун» («Наставления для внутренних покоев») — сочинение, составленное в 1475 году под руководством королевы Инсу ( 1437–1504). В предисловии правительница объясняет свое желание написать наставления для женщин тем, что, в отличие от мужчин, читавших конфуцианские сочинения и совершенствовавших свои нравственные качества, у женщин нет ориентира, который помог бы им стать благородными дамами и «отказаться от старых привычек» — в первую очередь буддизма. Книга была написана на хангыле, чтобы текст могли прочитать женщины, не владеющие китайской грамотой, и изначально предназначалась для наставления и просвещения дам во дворце. Сочинение представляет собой компоновку из китайских классических текстов, в первую очередь «Биографий верных жен» и «Малой науки» Чжу Си.

«Нэхун» учил четырем основным правилам поведения:

1) женщина необязательно должна обладать выдающимися талантами, но обязана быть тихой и спокойной, целомудренной и дисциплинированной;

2) женщина должна следить за своими речами, избегать ругательств, оскорбительных выражений, говорить ей следует сдержанно;

3) женщина должна следить за своим внешним видом, ей необязательно быть красивой, но она должна быть всегда опрятно одета и аккуратно причесана;

4) женщине необязательно быть умной, но она должна внимательно исполнять свои обязанности по дому, должным образом принимать гостей[238].

«Нэхун» несколько раз переиздавался и с XVII века стал основным дидактическим сочинением в янбанских семьях.

С XVIII века для наставления женщин обращались к ряду сочинений корейских конфуцианских мыслителей: Сон Сиёля, Ли Тонму, Пак Мунхо и др. Эти тексты описывали желанный в представлении мужчин образ добропорядочной женщины. Сочинение Сон Сиёля «Наставление дочери от учителя Уама» () использовали для воспитания девочек вплоть до первой половины XX века. Сам текст состоит из двадцати глав, половина из которых посвящена наставлениям девочкам, пока они живут в родительском доме; остальные описывают, как нужно жить и трудиться в доме мужа, заботиться о супруге и его родителях, проводить ритуалы, принимать гостей.

В отдельных семьях девочки не просто умели писать, а отрабатывали навыки каллиграфии. Например, госпожа Ким из Кёнчжу ( 1738–1811) так красиво писала, что другие женщины в доме ссорились из-за того, кому достанутся образцы ее каллиграфии[240]. Сохранилось большое количество писем, написанных женщинами на хангыле. Вели они и дневники. Кроме того, есть сведения о том, что девочки прекрасно считали, помогая родителям вести учет расходов.

Учили девочек и китайской грамоте — ханмуну. Скорее всего, это практика не была распространена повсеместно, но сохранившиеся сведения о благородных дамах свидетельствуют, что и исключительной ее нельзя назвать. Приведу несколько примеров. Госпожа Чо из Ханяна ( 1609–1669) в пятнадцать лет вместе с братьями любила заниматься письмом, и ее тексты всегда были лучше, чем у братьев. Госпожа Чан из Андона ( 1598–1680) с детства писала стихи на ханмуне и своими талантами поражала известных конфуцианских ученых. Госпожа Сим из Чхонсона ( 1829–1887) помогала брату постигать конфуцианскую науку. Чиновник и интеллектуал Сон Тэчжун ( 1732–1812), талантами которого очень дорожил ван Чончжо, в детстве никак не мог догнать в учебе свою младшую сестру Сон Керан ( 1736–1754). Госпожа Ю из Пхунсана ( 1639–1687) с детства сидела рядом с отцом, когда тот читал книги вслух, слушала и запоминала сложные тексты. Однажды, когда ей было четырнадцать, отец читал «Книгу перемен» и никак не мог понять значение написанного, а госпожа Ю помогла ему разобраться, за что отец ее очень похвалил[241]. Госпожа Ли из Сончжу ( 1693–1760), сидя на коленках дедушки, читала вместе с ним «Книгу перемен» и запоминала все с первого раза — дед ее очень любил.

Аристократки могли быть настолько образованными, что вступали в конфуцианские дискуссии и давали советы мужьям, взрослым сыновьям и даже свекрам, среди прочего, и по вопросам, связанным со службой. Так, Ли И в переписке со своей старшей сестрой Ли Мэчхан ( 1529–?) советовался по вопросам управления государством. Ученый муж Ан Чонбок ( 1712–1791), сын госпожи Ли из Чончжу, писал, что дед по отцу высоко ценил таланты матери и советовался с ней: «Хотя женщины не должны разбираться в вопросах, касающихся службы, дед все равно обязательно обращался к матери»[242]. Младший брат и деверь госпожи Ли из Кёнчжу ( 1645–1712) регулярно советовались с ней по вопросам, связанным со службой[243]. Эти и ряд других примеров говорят о том, что, хотя аристократки не должны были иметь отношения к происходящему за пределами их домов, они были осведомлены о делах государства и двора и даже помогали мужчинам справляться со сложными задачами.

Жены также помогали мужьям готовиться к экзамену кваго, разъясняли значение написанного в текстах конфуцианского канона. Ли И вспоминал, что его мать Син Саимдан вступала с отцом в дискуссии, чтобы помочь разобраться в текстах, а если отец ошибался в трактовании написанного, то поправляла его. Ученый муж Ли Токсу ( 1673–1744) писал, что, если в текстах встречались сложные места, он обращался к своей супруге госпоже Чхве ( 1674–1693) и она разъясняла смысл написанного.

Лим Юнчжидан ( 1721–1793) — яркий пример высокой образованности среди аристократок. Женщина родилась в знатной семье, в ее роду были известные деятели и мыслители. Она получила классическое образование вместе с братьями, днем занималась делами, положенными девочке, а по ночам читала книги. Уже в детстве Лим Юнчжидан поражала окружающих умом и логичными рассуждениями. В девятнадцать девушка вышла замуж, а в двадцать семь уже овдовела, детей у нее не было. Исполняя долг невестки, она ухаживала за свекровью, воспитывала младших сестер мужа, а по ночам читала конфуцианскую классику и писала. Лим Юнчжидан дискутировала на конфуцианские темы со старшим братом, видным мыслителем своего времени Лим Сончжу ( 1711–1788), комментировала трактаты классиков, исторические сочинения и подчеркивала, что женщина может постигать конфуцианский канон наравне с мужчиной.

В те времена было распространено мнение, что классическое образование женщине не нужно и лишь мешает выполнять долг «верной жены». Влиятельный конфуцианский мыслитель Ли Ик писал:

Тем не менее сохранились сведения о том, что мужчины ценили в женщинах образованность. Так, упомянутый во второй главе Ким Чханхып, современник Ли Ика, писал о своей племяннице: «Был в ней энергичный дух мужчины. Она не боялась говорить, что думает, радостно было с ней вести разговор, словно не было между нами никаких преград и препятствий»[245]. Но хвалили образованность аристократок с оговорками. Ким Чханхёп поощрял стремление своей дочери по имени Ким Ун ( 1680–1700) к знаниям и вспоминал, что за чтением она забывала и про еду, и про сон, читала тексты Чжу Си, что отцу очень нравилось. Он добавлял, что не случится ничего плохого, если добродушная и спокойная по характеру дочь будет образованной[246]. Словно дискутируя с мнением о вреде классического образования, про образованных женщин писали, что знания и начитанность не портили их характер и не мешали стать добродетельными женами.

Замужество и рождение детей

Согласно книге ритуалов «Ли цзи» — одного из главных произведений канонической литературы конфуцианства, «брак — это союз двух семей, заключающийся с целью почитания предков и продолжения рода»[247]. Супружеская жизнь строилась вокруг долга рождения наследника и проведения ритуалов.

К рождению ребенка подходили серьезно, начиная с зачатия. Старшие члены семьи регулировали брачные ночи молодых, подбирали удачные для их свиданий дни. Родители мужа могли следить за тем, чтобы молодой супруг не слишком часто заглядывал в комнату жены и зачатие ребенка не произошло в неблагоприятный день. В каждом из четырех сезонов было по два «благоприятных» дня, и считалось, что зачатие в эти дни подарит семье доброго, умного мальчика, который проживет долгую жизнь, а зачатый в неблагоприятных условиях ребенок будет болеть, и характер у него окажется скверный и непочтительный.

Для удачного зачатия выбирали лунные ясные ночи, а проводить время вместе в непогоду (дождь, тайфун, туман, жара, холод), в полнолуние, в первый и в последний дни месяца, в лунное и солнечное затмение, в день, когда на небе радуга, мужу и жене запрещалось. Неблагоприятным считалось зачатие ребенка при свете дня, под открытым небом, рядом с павильоном для проведения ритуалов чеса, монастырями, кухней, туалетом, колодцем и могилами[248]. Известно и множество других суеверий: например, если зачать ребенка в южной комнате, то у него будет большой рот и пр. Матери обучали дочерей премудростям зачатия, составляли календарь благоприятных для свиданий с мужем ночей. Про правильные дни знали и мужчины, поэтому глава дома отправлял сына на женскую половину согласно календарю.

Люди верили, что поведение матери во время беременности влияет на характер, внешность и таланты ребенка. В «Малой науке» Чжу Си изложил условия рождения гармонично развитого ребенка:

Эти положения повторяли и корейские тексты. В «Нэхуне» записано, что поведение женщины во время беременности влияет на ребенка, поэтому ей следовало «не лежать на боку, не сидеть на углу, стоять ровно, не заваливаться на один бок, не есть ничего со странным вкусом. Не смотреть на плохое, не слушать дурные речи и следить за своими»[250]. Женщина на протяжении беременности должна была избегать сквернословия как сама, так и от окружающих, беречься от грязи, садиться только на ровную поверхность, не подниматься высоко, спать отдельно от мужа, не кричать, в целом избегать сильных эмоций, не держать рядом с собой ножи, так как это могло отрицательно сказаться на характере ребенка. Женщины придерживались диеты: не ели мясо утки, собаки, кролика и пищу с резкими запахами и вкусами.

Вынашиванию и рождению детей посвящали отдельные книги, в которых повторялись схожие идеи. Аристократка Ли Сачжудан ( 1739–1821), вырастившая четверых детей, в своем сочинении «Тхэгёсинги» («Новые наставления о рождении и воспитании ребенка») писала: «Если вести себя неправильно во время беременности, то ребенок не только будет глупым, но и родится неполноценным и болеть будет много»[251]. Возвращаясь к вопросу образованности женщин, отмечу, что текст Ли Сачжудан написала на ханмуне, а на хангыль перевел сочинение ее сын.

Специальные приготовления делались и для самих родов, особенно это касалось рождения наследников правящей династии. Подготовка и роды строго документировались в летописях правления династии Ли. Чтобы узнать пол и время рождения ребенка, обращались к предсказательницам, несмотря на то что такие пророчества часто оказывались неверными[252].

Особенно бережно в процессе родов относились к плаценте как символу жизни ребенка. В богатых семьях и во дворце ее начисто мыли до ста раз в воде, затем помещали в фарфоровый сосуд тхэхо () небольшого размера, закрывали крышкой и завязывали веревкой (см. по ссылке в примечаниях[253]). Маленький сосуд помещали в еще один большего размера, снова закрывали крышкой, завязывали веревкой и хоронили в специально выбранном геомантом благоприятном месте. «Счастливую» дату захоронения тоже выбирали при помощи предсказателей. За процессом следил старший член семьи, часто дед ребенка, поскольку считалось, что, если к плаценте бережно относиться и удачно захоронить, то есть выбрать счастливое место, ребенок будет здоровым, ему станет сопутствовать удача.

Плаценту королевских детей помещали в огороженные каменной оградой гранитные контейнеры, повторяющие форму сосудов тхэхо (см. по ссылке в примечаниях[254]). Если принц восходил на трон, на месте захоронения его плаценты возводили гранитные стелы с основанием в виде черепахи. Люди верили, что если захоронить плаценту ребенка там, где уже была захоронена плацента члена королевской семьи, то ему будет сопутствовать удача. Землю в районе захоронения плацент членов королевской семьи настрого запрещалось копать — такие действия карались государством — например, пойманному могла грозить пожизненная ссылка. Тем не менее нарушения происходили: так, Ли Мунгон, о котором шла речь в первой главе, признавался в дневнике, что под страхом серьезного наказания закопал плаценту внука там, где уже была захоронена плацента детей правителя. В народе плаценту сжигали, прах помещали в небольшой сосуд и закапывали в горах; также пепел могли высыпать в прозрачную проточную воду горного ручья или реки. Случалось, что бездетные женщины в отчаянии раскапывали сосуды с плацентами, поскольку верили, что, съев ее кусок, смогут зачать и родить мальчика[255].

За рождение ребенка благодарили богинь Самсин. Для них накрывали стол в тихом углу дома с рисом и морской капустой, молили о здоровье новорожденного, пока ему не исполнялся двадцать один день. Еду при этом регулярно меняли на свежую, чтобы не разозлить и не обидеть Самсин, ведь в противном случае они могли покинуть дом, а ребенок — заболеть. Первое время малыша звали неприглядными прозвищами, например «собачья какашка», чтобы злые духи не навредили младенцу.

Женская половина дома полнилась символами, связанными с надеждами женщин на рождение большого количества наследников. Яркое воплощение таких чаяний — это ширмы с изображением «ста мальчиков» (рис. 60). Сюжет связан с историей жизни китайского генерала Го Цзы-и времен империи Тан. Генерал прожил долгую жизнь, родил восемь сыновей и семь дочерей, все его сыновья, внуки, зятья дослужились до высоких должностей. Один из сыновей женился на дочери правителя, а внук занял престол. Старость генерал провел в почете и уважении; когда смута охватывала государство, император не сомневался в его преданности, и даже если Го Цзы-и позволял себе купаться в роскоши, никто не смел его критиковать. Генерал стал символом счастливой жизни, и после смерти его стали почитать как бога здоровья и благополучия.

^{Рис. 60. Неизвестный художник. Фрагмент створки ширмы «Сто мальчиков».}

^{Шелк, краски, 78 × 34,5 см (размер одной створки). Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

В надежде на процветание в домах ставили ширмы с изображением счастливой старости генерала в окружении детей и множества внуков. Ван Сукчон подарил своему сыну ширму о жизни Го Цзы-и, написав на ней пожелание, чтобы сын смотрел на нее как можно чаще и был столь же благословенным, как генерал. Сюжет «сто мальчиков» () — это отдельное изображение внуков генерала. В этом случае на створках писали играющих, лазающих по деревьям, купающихся в пруду детей в китайских нарядах. Сюжет был популярен как во дворце, среди янбанов, так и у простого населения.

В декоративной живописи и вышивке использовался ряд символов с пожеланиями продолжения рода: среди них были овощи и фрукты с большим количеством семян (арбузы, гранаты) и характерной формой (огурцы, баклажаны), а также рыбы (поскольку они откладывают большое количество икринок)[256]. Женщины украшали аксессуары вышитыми иероглифами пугви танам ( кит. букв. «благополучие и много мальчиков») (рис. 61).

^{Рис. 61. Футляр для хранения ложки и палочек. Эпоха Чосон.}

^{Шелк, вышивка, 27,5 × 9 см. Государственный этнографический музей, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

Вся ответственность за воспитание ребенка лежала на матери. Женщины также участвовали в образовании детей, в первую очередь следили за прилежностью и помогали постигать конфуцианский канон. Ученый муж Ли Мёнбэк ( 1767–1830) вспоминал, что его мать, госпожа Квон из Андона ( 1744–1816), звала его к себе, когда ребенком он ленился и не хотел учиться, усаживала рядом, читала ему и помогала разобрать смысл написанного в «Малой науке» и «Мэн-цзы»[257]. Нам Кончхоль вспоминал о своей матери, госпоже Ким из Андона ( 1733–1804): «Когда я начал учиться, отец был уже в возрасте и следить за моими занятиями не мог. Мать учила меня “Лунь юю” и “Мэн-цзы” и прочему на хангыле. После смерти отца мать, опасаясь, что я стану пренебрегать учебой, увлекусь играми, продала драгоценности и нашла мне хорошего учителя»[258]. Подобных воспоминаний сохранилось немало. Женщины помогали сыновьям разбирать содержание конфуцианских сочинений, дискутировали с детьми на темы управления государством, о задачах сановника и событиях из китайской истории.

Считалось, что ребенка нужно любить, но при этом воспитывать строго. Матерям следовало в первую очередь воспитывать детей собственным примером. Женщинам не полагалось лениться, чтобы ребенок тоже проявлял усердие в учебе и копировал поведение матери, самоотверженно исполнявшей свой долг по отношению к семье.

По детям судили о матери. Как писал Сон Сиёль: «Ребенок похож на мать, так как сначала целых десять месяцев в животе, а после рождения до десяти лет слушает ее речи»[259]. Судя по воспоминаниям сыновей, стремясь воспитать достойных наследников, матери прибегали и к физическим наказаниям. Высокопоставленный чиновник Нам Куман ( 1629–1711) писал о своей матери, госпоже Квон из Андона ( 1610–1680):

Мать известного государственного деятеля, мыслителя и автора знаменитых романов «Скитание госпожи Са по Югу» и «Облачный сон девяти» Ким Манчжуна ( 1637–1692), госпожа Юн ( 1617–1689), оставшись без мужа, несмотря на трудное финансовое положение семьи, дала детям хорошее образование. Она воспитывала их жестко, прибегала к физическим наказаниям, в частности для того, чтобы люди не осуждали ее, а детям говорила, что, если люди видят невоспитанное поведение ребенка, сразу заявляют, что это потому, что мать его вдова. Мать не раз упомянутого ранее великого мыслителя Ли Хвана, госпожа Пак ( годы жизни неизвестны), тоже воспитала детей без мужа. Ли Хван вспоминал, что она оказала на него самое большое влияние.

Невестки и свекрови

Почитание и забота о родителях мужа были не менее важной обязанностью замужней женщины, чем рождение наследника. Замужняя женщина должна была чтить в первую очередь родителей мужа, а не своих. Дочерняя почтительность после замужества менялась на почтительность невестки[261]. В «Нэхуне» королева Инсу писала: «Родители мужа словно небо, их нужно уважать и слушаться, не думать, что знаешь лучше них; если они наказывают и ругают, надо принимать это с радостью»[262]. Сыновью почтительность королева ставила выше привязанности супругов:

Ван Сончжон, будучи почтительным сыном королевы Инсу, выгнал из дворца неугодную матери жену королеву Юн ( 1455–1482) и отправил ей вслед яд, чтобы она убила себя.

Сон Сиёль в наставлениях старшей дочери, вступающей в брак, писал, что для невестки важнее заботиться о родителях мужа, а не о своих[264]. В жизнеописаниях благородных дам подчеркивается, сколько заботы и почтения проявляли они к родителям мужа. Например, госпожа Ли из Чончжу ( 1694–1767) каждое утро вставала раньше домочадцев, приводила себя в порядок и готовила еду родителям мужа, а если они болели, то делала отвары и не отходила от них ни днем ни ночью, пока им не становилось лучше.

При этом молодые женщины нередко терпели скверное и даже жестокое отношение со стороны свекровей. Невестки не имели права перечить никому в доме мужа, поэтому про них говорили, что три года они словно немые, еще три года как глухие, а еще три года словно слепые. Даже если у супругов были хорошие отношения, муж не всегда мог заступиться за жену, так как сам находился в подчиненном положении по отношению к родителям. Конечно, не все невестки страдали в доме родителей мужа, жилось всем по-разному, но многим приходилось нелегко. Ли Токхи писал:

Сохранились документальные свидетельства о жестоких свекровях. Так, госпожа Чхве из Чончжу ( 1637–1730) бранила всех, кто делал что-то не так, дети и невестки так боялись ее, что дышать не смели и не знали, куда спрятаться. Госпожа Син из Пхёнсана ( 1697–1775) не разрешала невесткам смеяться, спать днем, бранила и не прощала, если что-то было ей не по душе. Такие записи сохранились на посмертных табличках, которые клали в захоронения вместе с усопшей. Говорить плохо о старших членах семьи не допускалось, но сам факт, что родственники все-таки не смогли не упомянуть о жестокости этих женщин, свидетельствует о том, насколько бесчеловечными могли быть свекрови.

Ким Чусин ( 1661–1721) описывал положение, в котором оказалась его младшая сестра, госпожа Ким из Кёнчжу ( 1664–1686):

Помимо свекрови, в доме мужа могли жить и другие многочисленные женщины: сестры, жены старших братьев, наложницы и прочие, отношения между которыми строились по принципу подчинения старшим. Молодые невестки порой были единственными, на кого старшие женщины могли излить свою злость. Однако, став старшей в семье, измученная невестка сама превращалась в «злую свекровь», и издевательства над молодыми женщинами продолжались.

После брака девушка часто целиком зависела от благосклонности новой семьи и судьбы, за исключением случаев, когда за ней стояли богатые родственники. Финансовое благополучие родителей давало женщине больше свободы в доме мужа и нередко приводило к конфликту со свекровью, как это случилось, например, в семье Чо Пёндока (). Его первая жена умерла в возрасте тридцати пяти лет, и он женился повторно на госпоже Им из Токсу (). Сын от первого брака не воспринимал мачеху, а его жена, госпожа Им из Анчжу (), происходила из богатой семьи, была младше свекрови всего на восемь лет и не отличалась покладистым характером. После ссоры с невесткой Чо Пёндок перевез вторую жену и детей в отдельный дом.

Забота о муже

Идеал «верной жены» формировал представление о том, что женщина должна жертвовать своим благополучием ради мужа, не жалеть себя, своего здоровья и средств. В «Нэхуне» сказано:

Сон Сиёль наставлял свою дочь:

Женщины шли ради мужей на разные жертвы. Ли Тонму рассказывал о своей жене, госпоже Юн из Намвона ( 1658–1690):

Сон Муню () писал о своей супруге, госпоже Ли из Чончжу ( 1656–1708):

Пока мужья готовились к сдаче экзамена (а на это могло уходить в среднем 10–15 лет), жены вели хозяйство и обеспечивали семью всем необходимым. Средний возраст вступления в брак составлял пятнадцать лет, экзамен обычно сдавали к тридцати шести годам. Большую часть супружеской жизни мужчина отдавал подготовке к экзамену, и быт семьи строился вокруг этой заветной цели. Мужья могли подолгу жить в буддийских монастырях, уходить в столицу для сдачи кваго. Если семья была небогатой, жене приходилось выкручиваться из последних сил, чтобы кормить семью и поддерживать супруга. Чо Тоннин ( 1658–1737) писал, обращаясь к жене:

В письмах супругов сохранились сведения о том, как жены поддерживали мужей, отправляли одежду, провизию (зерно, мясо, алкоголь и пр.), порой буквально выскребая из дома последние припасы, и при этом призывали мужчин не думать о трудностях семьи, а полностью сосредоточиться на подготовке к экзамену.

Более того, женщины не только терпеливо ждали, когда же наконец супруг пройдет испытание, но и могли проявлять настойчивость. Например, Ха Рим () и его жена Ким Самыйдан ( 1769–?) договорились не встречаться до тех пор, пока муж не сдаст экзамен. Ха Рим скучал по дому, но жена не разрешала возвращаться и писала:

История о жене китайского чиновника Ак Янча стала примером для жен ученых мужей, готовившихся к экзамену. Когда чиновник приехал домой через год после того, как отправился готовиться к экзамену, жена демонстративно порезала подушку, которую старательно шила долгое время. Когда муж спросил, зачем она так поступила, супруга ответила: «Разве бросить подготовку к экзамену, не доведя ее до конца, не то же самое, что порезать недошитую подушку?»[273]

Ким Самыйдан отличалась выдающимися способностями, писала стихи, рисовала, имела каллиграфический почерк, разъясняла мужу смысл написанного в сочинениях конфуцианского канона и мечтала о том, что он сдаст экзамен. Женщина отважно и настойчиво поддерживала мужа и, когда он в очередной раз не справился, отправила ему такое письмо:

Отмечу, что, несмотря на такие жертвы и надежды Ким Самыйдан, Ха Рим так и не сдал кваго.

Женщины следили за поведением мужей, пока те готовились к экзамену, указывали на недостойные поступки. Так, Ли Санчжон () вспоминал о своей жене, госпоже Хван из Чансу ( 1706–1767):

Самый известный пример непреклонности супруги — история о матери Ли И, Син Саимдан, и ее муже Ли Вонсу ( 1501–1561). Син Саимдан настояла на том, чтобы супруг жил отдельно от семьи, поближе к столице, и готовился сдавать экзамен на получение должности. Ли Вонсу пообещал жене, что десять лет будет жить отдельно, пока не сдаст экзамен, ушел в горы в буддийский храм, чтобы усердно готовиться. Но однажды, соскучившись, приехал домой. Реакция супруги была резкой: она отрезала волосы и пригрозила, что станет монахиней, если муж не будет готовиться к экзамену как следует.

Считается, что надежды на успех мужа и сыновей на экзамене Син Саимдан выразила в альбомном листе «Белые цапли и лотосы» (см. в примечаниях по ссылке[276]). Цапля символизирует честного и бескорыстного ученого мужа, а коробочка с семенами лотоса — непрерывность. Сюжет воплощает надежду на повторяющийся успех во время испытания на получение должности. Среди изображений «трав и насекомых», приписываемых кисти Син Саимдан, встречается целозия гребенчатая — еще один символ успеха на экзамене.

Свои надежды на скорейший успех мужа, сына или внука на экзамене женщины выражали и в вышивке. На чехлах для хранения очков, палочек, ложек и прочего вышивали четыре иероглифа очжа тынгва () со значением: «Пусть пять сыновей сдадут экзамен на получение должности» (см. по ссылке в приложении[277]). По закону если пять сыновей из одной семьи сдавали экзамен, то семье полагались ежегодные вознаграждения в виде риса, необходимых продуктов и алкоголя для проведения ритуалов чеса. Таких случаев зафиксировано мало, но, вышивая четыре иероглифа, женщины надеялись на успех мужчин.

Ведение домашнего хозяйства

Согласно неоконфуцианскому миропредставлению, мужчине благородного происхождения следовало заниматься чтением книг, а его жена должна была усердно трудиться, все свое время посвящая хозяйству. Ким Чханхёп так описывал идеальное устройство дома своего учителя:

Существовало убеждение, что гармония в семье и ее процветание — это ответственность женщины. Более того, благополучие отдельной семьи считалось залогом процветания страны, так как соблюдение порядка и ритуалов в каждом домохозяйстве влияло на состояние дел в государстве. Именно поэтому в традиционных корейских романах показано, что нарушение семейной гармонии влечет за собой смуту в стране. Это демонстрировало, к каким последствиям может привести неисполнение женщиной ее обязанностей.

Ученый муж в идеале не должен был касаться денег, ему следовало жить честно, не бояться бедности, предписывалось ставить духовное выше материального, быть бескорыстным. Ким Чонгук ( 1485–1541) писал: «Все, что нужно ученому мужу для счастья, — это книги, комунго, добрый друг, пара обуви, одна подушка, печка, чтобы кипятить чай, посох и осел». Тем не менее семью нужно было кормить, проводить ритуалы и принимать гостей, что, естественно, требовало постоянного дохода. Ли Хван писал, что нельзя пренебрегать вопросами ведения хозяйства, но не стоит и сильно увлекаться ими, так как накопление богатства — недостойное занятие для сонби[280]. Таким образом, если мужчины и участвовали в делах хозяйства, следили за крепостными во время обработки земли и прочее, то преподносили это как насущную необходимость, чтобы иметь условия для спокойного совершенствования познаний. При этом многие свидетельства указывают, что участие мужчины в ведении хозяйства нередко сводилось к тому, что он женился и полагался на предприимчивость жены. Именно поэтому родители внимательно выбирали невесток — из расчета, что им предстоит вести хозяйство.

Ученый муж и сват вана Сончжо Син Хым ( 1566–1628) писал о своей супруге госпоже Ли ( 1566–1632):

Янбан Ким Чин ( 1500–1580) тоже удачно женился. Пока он изучал тексты конфуцианского канона, его жена госпожа Мин из Ёхына ( годы жизни неизвестны) вела домашнее хозяйство, разводила тутового шелкопряда, ткала, внимательно вела учет расходов и доходов. Еще до наступления холодов для всех детей была заготовлена теплая одежда, и даже в неурожайный год в доме хватало зерна, все были сытые[282].

Приведу еще несколько примеров. Ли Сик ( 1584–1647) сдал экзамен, получил должность, но отказался служить и уехал жить в деревню. Несколько раз он отвергал предложение поступить на службу. Все это время семьей занималась его жена, госпожа Син, которая хорошо руководила домашним хозяйством. Ян Ынгон () был «человеком выдающихся талантов», но не стал сдавать экзамен, а жил, спокойно мирясь с бедностью. Жена его, госпожа Кан из Чинчжу ( 1482–1560), прилежно занималась домашними делами, и зимой и летом благодаря ее стараниям «семья не знала нужды и ни разу не отказалась принять гостей»[283]. Госпожа Чо из Пхуняна усердно занималась вопросами обработки земли, была бережливой, в одиночку вела хозяйство и делала так, чтобы «муж не беспокоился»[284].

Сохранился целый ряд свидетельств о том, как женщины следили за крепостными и землями и возвращали процветание семье, увеличивали богатство рода мужа благодаря своей предприимчивости и бойкому ведению дел. Так, жена бедного янбана О Сэхуна (), госпожа Син из Пхёнсана ( 1473–1554), в сорок два года стала вдовой, но мудро распоряжалась имуществом, купила поле и приумножила доход семьи в несколько раз. Она проводила ритуалы чеса и всех детей удачно женила или выдала замуж[285]. Госпожа Ан () стала женой О Сансуна () в 1680 году в возрасте восемнадцати лет. Семья мужа похоронила к этому времени главу и утратила былое процветание. Кроме того, в доме оставались четыре незамужние золовки. Тем не менее бережливая госпожа Ан занялась хозяйством, не продала ни одного раба или участка земли, обеспечила доход семье, приданое золовкам и все необходимое для ритуалов. Ее способности настолько поражали родственников, что некоторые даже приходили к ней с просьбой научить вести хозяйство. А те, кто следовал советам госпожи Ан, смогли приумножить свое богатство[286].

Благородные мужи не должны были заниматься торговлей, но тем менее наставляли женщин, как можно подзаработать, если необходимо поддержать семью. В своих рекомендациях о ведении домашнего хозяйства «Сасочжоль» ( 1775) приверженец течения сирхак (букв. «за реальные знания») Ли Тонму писал, что если семья испытывает финансовые трудности и не хватает средств на жизнь, то женщина должна работать, например заниматься разведением шелкопряда, ткачеством, запасать и продавать продукты (хурму, мандарины, гранаты, каштаны, финики, масло, соевый соус, алкоголь)[287]. При этом мужчине Ли Тонму рекомендовал учиться работать руками только в свободное от чтения время.

Женщины из благородных семей занимались также ростовщичеством, что нередко вызывало возмущение соседей. Однако таким способом предприимчивые аристократки в разы увеличивали семейное имущество. Распоряжаясь состоянием по своему усмотрению, женщины становились более уверенными в себе — вплоть до того, что начинали выказывать презрение мужьям.

^{Рис. 62. Неизвестный художник. Восьмистворчатая ширма кёнчжикто (пятая створка).}

^{Фрагмент. 136 × 374 см (размер всей ширмы). Государственный этнографический музей, Сеул (National Folk Museum of Korea)}

В богатых домах аристократки не занимались изнурительным физическим трудом. Вместе с девушкой в дом мужа отправляли служанок, чтобы ей проще было управляться с хозяйством. Из родительского дома регулярно присылали одежду, еду, чтобы облегчить жизнь дочери в браке. Но поскольку матери обязаны были подавать пример детям, даже в богатых семьях женщины занимались домашними делами, чтобы и подрастающее поколение не ленилось и было прилежным в учебе.

В бедных янбанских семьях женщины делали все сами. Пак Юнвон () вспоминал о своей сестре, госпоже Пак из Паннама ( 1736–1762):

В наставлениях девочкам о замужней жизни особенно подчеркивалась важность шитья и вышивания. В «Ли цзи» говорилось, что для женщины шитье — это все равно что для мужчины шесть искусств. Девочек учили этим навыкам с ранних лет. Аристократки, особенно если семья испытывала трудности, шили одежду для всех членов семьи, а также халаты мужьям-чиновникам для службы и пр. От мастерства женщины в шитье и вышивании зависело, как выглядели члены семьи и муж на улице, на службе и дома. По вышивке и шитью судили о нравственных качествах женщины. Именно поэтому в рассказах о добродетели аристократок подчеркивается умение шить. Например, госпожа Ли из Кёнчжу ( 1543–1612) «так хорошо вышивала уже в возрасте восьми лет, что поражала своим мастерством окружающих». Госпожа Син из Пхёнсана ( 1627–1646) «так хорошо шила, что, когда кроила, даже линейкой не пользовалась», а госпожа Ли из Хансана ( 1683–1710) «за ночь могла сшить два наряда, руки ее словно порхали»[289]. Шитье было неплохим способом заработка для женщин из благородных, но небогатых семей. Так, бабушка чиновника по имени Пак Сонпхён, увидев его стремление к учебе, перевезла внука в столицу в надежде, что он сдаст экзамен и вернет семье былое процветание. На жизнь в столице и учебу внука женщина зарабатывала шитьем и вышивкой.

В эпоху Чосон ткачество было не просто способом одеть членов семьи. Зерном и полотном государство взимало налоги, то есть рулоны конопляной и хлопковой ткани использовались как эквивалент деньгам. Ткачеством занимались исключительно женщины. На ширмах жанра кёнчжикто (), рассказывающих о правильной организации государства, где каждый занят своим делом, и оттого царит гармония, женщины ткут, а мужчины работают в поле. Примеров изображений женщин за ткацким станком немало (см. рис. 62), но героинями часто являются не аристократки, а опрятно одетые и причесанные крестьянки (см. рис. 3).

Серьезным бременем для женщин были обряды чеса и прием гостей. Ритуалы проводились в среднем три раза в месяц, и жены должны были накрывать поминальный стол в соответствии с правилами и гастрономическими предпочтениями усопших. Достойный прием гостей мужа считался основной обязанностью добродетельной супруги. Мужчины любили ходить друг к другу в гости, и за день хозяина могли навестить несколько человек. Гости иногда задерживались на несколько дней и даже месяцев, и все это время хозяйка кормила и обеспечивала их необходимым. Даже жена бедняка должна была искать способы достойно принять гостей мужа. Сон Сиёль в наставлениях дочерям приводил в пример благородную даму, которая отрезала и продала свои волосы, чтобы накормить и напоить гостей супруга. По важности для семьи гостеприимство стояло на втором месте после проведения обрядов поминания предков. Походы в гости помогали укрепить связи для продвижения чиновника по службе, а значит, благосостояние семьи напрямую зависело от того, насколько муж умеет выстраивать отношения с коллегами, а жена — принимать гостей.

Занимались ли мужчины домашним трудом? Сохранились свидетельства, что янбане помогали пожилым матерям с шитьем из желания проявить почтение. На альбомном листе, приписываемом кисти Ким Хондо, янбан трудится наравне с супругой (см. рис. 63). Изображена сцена из семейной жизни обедневшего янбана: жена прядет, муж плетет циновку, а за родителями мальчик вслух читает книгу, отбивая ритм палочкой. Обедневший янбан перешел на ручной труд, чтобы дать возможность сыну учиться, сдать экзамен и вернуть роду былое процветание.

^{Рис. 63. Предположительно, Ким Хондо. Плетение циновки.}

^{Бумага, тушь, краски, 28 × 23,9 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Наложницы

В обязанности законной супруги также входил контроль над наложницами мужа и их детьми. По закону мужчина имел право взять наложницу, но по социальному статусу она должна была быть ниже законной супруги. Наложниц брали из числа детей, рожденных наложницами, девушек-простолюдинок, кисэн, рабынь или вдов. Их заводили под предлогом необходимости рождения наследника мужского пола, но при этом мальчик, рожденный не от законной жены, не мог проводить ритуалы почитания предков и дискриминировался обществом. Считалось также, что мужчина, по долгу службы находившийся вдали от семьи, не мог сам организовывать быт, поэтому ему разрешалось взять наложницу, о чем шла речь во второй главе. Заводили мужчины наложниц и пока готовились к экзамену вдали от дома или находясь в ссылке.

Тем не менее чаще мужчины брали наложниц по зову сердца. Обычно вступающие в брак мужчина и женщина впервые видели друг друга на свадьбе, и жена выбиралась не по вкусу мужа, а на усмотрение старших членов семьи. Наложница же отвечала личным предпочтениям мужчины — как внешне, так и по другим достоинствам. Изабелла Бёрд писала, что, по ее впечатлениям, аристократки «даже не надеются на семейное счастье, у них есть крыша над головой, но нет “дома” (в понимании семейного очага), так как муж живет отдельной жизнью, проводит время с друзьями и кисэн». Один «корейский джентльмен» в разговоре объяснил ей ситуацию так: «Женимся мы на женах, а любим наших наложниц»[290].

Сохранились воспоминания янбана по имени Ли Сибаль ( 1569–1626) об уже скончавшихся жене и наложнице. Отмечая достоинства жены, он писал, как уважал ее за преданность, заботу о нем и его матери, за мудрое ведение хозяйства, но при этом отмечал, что она не отличалась красотой. Про наложницу, которую он якобы взял из-за отсутствия сына, Ли Сибаль писал, что она обладала незаурядными талантами и внешностью, хорошей памятью, уважала родителей и заботилась о них, была начитанной, эрудированной, хорошо играла на комунго и в падук, вышивала и рисовала[291]. Таким образом, можно сделать вывод, что наложница была мила его сердцу, в ее компании Ли Сибаль приятно проводил время, а жену уважал за трудолюбие и преданность.

Количество наложниц зависело от финансовых возможностей мужчины. Так, у высокопоставленного чиновника времен правления вана Сукчона по имени Син Ван наложниц было столько, что он выстроил для них отдельный дом[292].

По отношению к наложницам у мужчин не было никаких обязательств: если чувства остывали, женщина заболевала или старела, мужчина мог выгнать ее из дома. Если янбан брал молодую наложницу, уже будучи пожилым, и при его жизни она имела особое положение, то после его смерти женщину могли свести до уровня рабыни. Однако известно и немало случаев, когда мужчины передавали наложницам часть состояния. Наложницы могли участвовать в воспитании детей от законной жены в случае ее смерти. Бывало, что в благодарность мачехе дети передавали ей часть наследства. Правда, после ее смерти полученная часть имущества возвращалась законным наследникам[293]. Наложниц, даже если они закончили свою жизнь в доме мужа, редко хоронили с соблюдением обрядов и не проводили для них чеса, за исключением тех случаев, когда наложница родила от янбана сына.

Законные жены по-разному относились к наложницам, но общество требовало от них принятия, ведь ревность считалась одним из семи грехов, за которые мужчина мог развестись с женой. Ли Тонму так наставлял женщин:

Женщины по-разному реагировали на появление наложниц. Например, госпожа Син из Чхонсона ( 1649–1727) повела себя так же, как Ёчжон из «Биографий верных жен»:

Однако не все жены были такими добродетельными. Из-за ревности женщины устраивали скандалы, выискивали способы образумить, запугать мужей и даже навредить им. Госпожа Сон из Ёсана (), жена известного литератора и чиновника Хон Онпхиля ( 1476–1549), осталась в истории как одна из самых ревнивых жен эпохи Чосон. На второй день после свадьбы госпожа Сон, заметив, что молодой супруг взял за руку служанку, отрезала девушке палец и отправила мужу, чтобы было неповадно. Когда Хон Онпхилю было уже за пятьдесят, выяснилось, что он все-таки обхитрил жену и завел наложницу. Узнав об этом, в приступе ярости госпожа Сон подчистую вырвала ему бороду. На следующий день, увидев Хона без бороды, ван спросил, что случилось, а услышав ответ, решил проучить жену, с которой сам Хон никак не мог справиться. Ван отправил госпоже Сон яд с приказом: либо исправить свою ревнивую натуру, либо выпить яд. Госпожа Сон, сказав, что, чем видеть, как муж развлекается с наложницами, лучше умереть, выпила яд, но он оказался обычной водой. Услышав о том, как отреагировала госпожа Сон, ван сказал: «Мне от рассказов о такой женщине становится жутко. Как же тяжело приходится ее мужу?»[296]

Син Саимдан, узнав, что муж загулял с кисэн, ушла в горы Кымгансан, чтобы вернуть душевное равновесие. На могиле Син Саимдан выгравировали ее наставление мужу не жениться после ее смерти, ведь у них и так было семеро детей. Призыв, однако, не подействовал: Ли Вонсу женился почти сразу после смерти супруги.

В письмах дочерям аристократки описывали обиды на мужей. Например, жена рядового чиновника по имени Ким Хун госпожа Кан из Синчхона () делилась в письмах дочери, как мучилась от ревности и как ей было обидно, что муж в шестьдесят лет завел наложницу и проводит все время с ней, распивая вино и горланя песни. Обиду госпожа Кан также заливала вином и отправляла дочке алкоголь, чтобы ей в свою очередь было чем утешиться, когда настанет ее черед мучиться от ревности.

Ситуация с наложницами подвела нас к необходимости ответить на вопрос: был ли возможен развод в эпоху Чосон?

Расторжение брака

Для обозначения развода в официальных государственных документах использовали слово, которое буквально можно перевести как «разойтись и стать чужими», но в широком обиходе были слова «бросить, оставить жену», «выгнать жену из дома». Из чего мы можем сделать вывод, что развод в эпоху Чосон инициировал мужчина. Женщина не могла сама потребовать расторжения брака, за нее запрос в ведомство нравов Сахонбу () подавали родители, в случае если мужчина был жестоким, угрожал жизни жены или оскорблял ее родителей.

В эпоху Корё женщина имела право подать на развод, и большая часть расставаний происходила по причине неверности супруга. Практики, заведенные в Корё, сохранялись в XV веке, браки расторгались и заключались повторно. Например, жена военного чиновника Ли Чинока (?–1453) устала ждать, когда муж сдаст экзамен на получение должности, подала на развод и вышла замуж за другого[297]. Развод считался личным делом семьи, поэтому на вопрос чиновника, можно ли ему развестись, ван Сечжон ответил, что это личное дело каждого, незачем спрашивать разрешения у правителя.

Но постепенно ситуация менялась, развод для янбанов перестал приветствоваться, и расторгнуть брак дозволялось только при согласии правителя. В конфуцианском государстве у мужчины могла быть только одна законная жена, и женщина до конца своих дней должна была служить одному мужу. Мужчин, которые прогоняли законную супругу и женились второй раз, как и неверных женщин, строго наказывали.

Отсутствие наследника с точки зрения государства не требовало выгонять женщину из дома, поскольку мужчине разрешалось завести наложницу или усыновить ребенка родственников. Прошения о разводе из-за отсутствия наследника подавали и в XV веке, но за редким исключением их не удовлетворяли. Государство вставало на сторону законной супруги: так, чиновник Ли Ми выгнал сорокапятилетнюю госпожу Чхве из дома за то, что она не родила сына, и женился на госпоже Кан. Отец госпожи Чхве подал жалобу в ведомство нравов, где вынесли решение расторгнуть второй брак и вернуть госпожу Чхве в дом мужа. Однако Ли Ми не пустил ее и отправил жить с крестьянами, на что разозленный отец подал жалобу повторно. В результате чиновник получил наказание в девяносто ударов палкой[298].

Ревность государство также не считало поводом для развода. Брак с ревнивой женой расторгался, в случае если наложнице или мужу были нанесены серьезные увечья, однако позиции правителей по этому вопросу расходились. Например, во время правления вана Сончжона жена чиновника избила служанку раскаленным железом. Супругов развели и отправили в ссылку в разные местности, а служанке даровали статус свободного человека.

Ван Сечжон вынес иное решение. Во время его правления семидесятилетний янбан Ли Мэнгюн завел наложницу из числа служанок, а его жена, госпожа Ли, которой в это время уже было почти семьдесят, съедаемая ревностью, избила наложницу, остригла ей волосы и уморила голодом. Муж подал на развод, прося разрешения выгнать жену из дома и ссылался на то, что она, во-первых, не родила ему сына, а во-вторых, проявила ревность и жестоко убила человека. Ван Сечжон расценил, что винить в таком страшном происшествии нужно хозяина дома, безнравственное поведение которого в столь преклонном возрасте стало причиной трагедии. Разрешения на развод ван не дал, Ли Мэнгюна лишил должности и отправил в ссылку.

Приведу еще один пример, когда ревность супруги не стала основанием для расторжения брака. Жена чиновника Ю Чонги, служившего во времена правления вана Сукчона, оскорбляла супруга на почве ревности к наложнице[299]. Сначала Ю Чонги подал прошение о разводе в местный садан, но его не удовлетворили. Тогда он отправил жалобу в ведомство нравов, перечислив все злодеяния жены. Помимо ревнивого поведения, муж обвинял женщину в презрительном отношении к нему и его родителям, в том, что она пачкала утварь для проведения ритуалов чеса, выбегала ночью из дома обнаженной. Жалобу удовлетворили, супругов развели, но на следующий день решение отменили, потому что не было достаточных доказательств недостойного поведения супруги. Ю Чонги не сдавался, подал новое прошение, однако после долгих разбирательств, которые длились восемь лет, развод так и не состоялся. Ю Чонги скончался, дело закрыли, а суд добавил, что развод все равно нельзя оформить, поскольку жена не била, а только оскорбляла мужа и виноват сам Ю Чонги, так как был слишком привязан к наложнице. Кроме того, суд постановил, что если разрешить развод на основании ревности, то это станет прецедентом и янбане начнут разводиться с невиновными (неревнивыми) женщинами.

В летописях практически не встречаются упоминания, что супругов развели из-за жестокого обращения мужа с женой. Редкий пример — случай с дочерью янбана по имени Чо Чисан, произошедший при правлении вана Сончжона. Чо Чисан подал прошение развести его дочь с мужем за жестокое обращение: муж избивал женщину, избил даже тестя. Правитель вынес решение развести супругов[300]. Однако сам факт, что упоминания о разводах из-за домашнего насилия встречаются редко, не означает, что мужчины не прибегали к физической расправе. Поскольку женщина не могла подать прошение о разводе, случаи насилия могли оставаться неизвестными общественности.

Редко разводили и из-за непочтительности по отношению к родителям, а также из-за серьезного заболевания женщины. Записей о разводах из-за болтливости или воровства в летописях и вовсе не обнаружено.

В XV веке разводы допускались по обоюдному согласию. И хотя сведений о них сохранилось мало, летописи показывают, что аристократки пользовались такой возможностью. Например, был зафиксирован случай, когда жена угрозами принудила мужа к разводу по обоюдному согласию. Государство, узнав об этом, аннулировало развод и назначило женщине наказание в девяносто ударов палкой. Во время правления вана Сечжо ( прав. 1455–1468) жена заставила мужа написать согласие на развод, за что хотели наказать не только обоих супругов, но и янбана, за которого женщина вышла замуж после развода. Однако в итоге всех помиловали[301].

Развести мужа и жену могли также на основании жалоб родителей мужа, что невестка «не подходит по нравственным качествам» или ведет себя недостойно. Широко известен случай с хванхяннё ( букв. «женщинами, вернувшимися на родину»). Во время Маньчжуро-корейской войны женщин насильно увозили в Китай. Часть из них вернулась и хотела жить с мужьями, но родители мужей стали подавать прошения о разводе, поскольку не могли допустить, чтобы «запятнанные невестки» проводили обряды чеса. Родители невесток, в свою очередь, подавали жалобы, требуя запретить развод. При дворе долгое время шли дискуссии, но в итоге ни одна женщина не смогла вернуться в дом мужа.

Таким образом, единственным основанием для расторжения брака оставалась женская супружеская неверность, причем государство в этом случае разводило супругов, даже если муж не был согласен. Если женщина сбегала из дома и вступала в связь с другим мужчиной, ее могли приговорить к смертной казни через повешение[302]. Сам факт, что женская измена была наиболее частой причиной разводов, может говорить как о том, что женщины и правда изменяли мужьям, так и том, что янбане нередко оговаривали своих нелюбимых жен, чтобы добиться развода. Например, сохранилась история, как молодой янбан выгнал жену, обвинив ее в неверности, поскольку ее внешность и приданое не оправдали его ожиданий. Когда правда вскрылась, мужа приговорили к шестидесяти ударам палкой и году принудительных работ[303].

Развод для янбанов не был простой задачей. В ведомство нравов поступали прошения исправить ситуацию, так как «в стране нет закона, который бы позволил выгнать из дома жену, поэтому, какой бы злой она ни была, порвать с ней отношения невозможно»[304]. Государство не приветствовало разводы среди янбанов, так как брак считался основой общественного порядка и гармонии. Кроме того, женщине благородного происхождения было запрещено вступать в повторный брак, а разведенные аристократки, оказавшиеся на улице без средств к существованию, становились проблемой для государства. Простолюдины при этом могли расходиться по собственному усмотрению, так как им разрешалось вступать в брак повторно.

Янбан не мог развестись, если имело место одно из трех смягчающих обстоятельств (): жене некуда идти, она провела с мужем трехлетний траур по его родителям или обеспечила процветание бедной семье мужа. В 1425 году ван Сечжон вынес следующее решение на просьбу расторгнуть брак по причине отсутствия сына: «Пусть и нет детей, но жена провела с мужем трехлетний траур, поэтому выгнать ее из дома нельзя». Не разрешил оформить развод Сечжон и вышеупомянутому Ли Мэнгюну, так как было два смягчающих обстоятельства из трех: супруги вместе провели трехлетний траур по родителям и на момент свадьбы были бедными, а позже разбогатели[305]. Правда, в случае измены не действовали даже смягчающие обстоятельства, ведь считалось, что порочную женщину нельзя допускать до проведения ритуалов почитания предков.

Что происходило с женщинами после развода? В раннем Чосоне, как говорилось выше, женщины продолжали наследовать часть родительского имущества, которое сохранялось за ними и после вступления в брак. В летописях XV века зафиксированы случаи, когда муж пытался отобрать имущество жены после развода, за что был уволен со службы. При разводе совместно нажитое имущество делилось поровну. Именно поэтому женщина спокойно возвращалась в дом родителей, деда или братьев или даже жила самостоятельно в своих угодьях. Дети преимущественно оставались с отцом, но в XV веке был не один случай, когда детей после развода воспитывала вступившая в повторный брак мать.

С изменением правил наследования имущества женщины после развода оставались без средств к существованию. Иногда аристократки оказывались на улице, если мужья выгоняли их из дома, а родственники отказывались принять. Женщина могла постричься в монахини и жить в буддийском монастыре, но государство ограничивало такую практику. Известны и случаи самоубийства.

Например, во времена правления вана Ёнчжо в колодцах были найдены два женских тела. Одной женщиной оказалась жена Ли Сахона (), который завел наложницу, а ее выгнал из дома, вторая была дочерью Ин Чханги (), который не принял ее в дом, когда муж выгнал ее на улицу. Государство проводило расследования таких случаев, мужей и родственников наказывали, лишали должностей.

Верования и досуг

Долг рождения сына, ответственность за продолжение рода, тяготы домашнего хозяйства, а также непростые отношения внутри семьи приводили к формированию различного рода верований и суеверий у женщин. Так, была распространена вера в силу шаманов, к которым обращались, несмотря на существовавшие запреты. Например, Ли Тонму писал, что женщины настолько верили в силу шаманских обрядов, что пренебрегали лекарствами и надеялись излечиться только путем проведения обрядов на могилах предков, поскольку были убеждены, что болезнь наслана духами предков и их нужно задобрить. Нежелание лечиться приводило к летальным исходам[306].

Син Юнбок запечатлел сцену шаманского обряда во дворе дома: шаманка в красном халате, черной шляпе и с веером в руках под звуки барабана и флейты исполняет танец (см. картину «Шаманка, исполняющая танец духов» в примечании по ссылке[307]). Взрослая женщина у жаровни трет ладонь о ладонь, словно молит об исполнении желания. Рядом с ней еще три героини разных возрастов, две из них смотрят на шаманку, а третья в накидке чанот переглядывается со слугой, стоящим за забором. Сложно сделать вывод о социальном положении женщин, это могут быть как аристократки, так и представительницы других социальных групп, но в любом случае художник запечатлел, как могли выглядеть шаманские обряды, которые заказывали женщины из янбанских семей для исполнения своих желаний.

С просьбами о помощи и благополучии аристократки посещали буддийские храмы. Хотя по закону за посещение святилищ полагалось наказание, «женщины ходили в храмы, оставались там на ночь, проводя время за молитвами»[308]. Син Юнбок в альбомном листе «Женщины, идущие в храм под звуки колокола» (см. в примечаниях по ссылке[309]) запечатлел сцену встречи у входа в храм: главная героиня едет верхом на лошади, которую ведет коновод, за ними следует служанка с ношей, завернутой в красный платок. Навстречу группе вышел буддийский монах, он приветствует богатую даму поклоном. Исследователи сходятся во мнении, что большая накидка на голове главной героини указывает на ее принадлежность к привилегированному сословию. В правом верхнем углу изображена часть ворот хонсальмун () — такие ставили у входа в храмы. Колофон в верхнем левом углу сообщает, что группа направляется в буддийский храм: «Из-за сосен храма не видно, и слышен в бренном мире лишь звон колокола»[310].

Несмотря на ограничения и запреты, аристократки все же выезжали за пределы дома. Сохранилось немало свидетельств, что женщины после замужества навещали родной дом и могли оставаться там на несколько месяцев и даже лет. Син Кён () вспоминал, что его мать, госпожа Пак из Паннама ( 1663–1702), каждую весну и осень подолгу жила в доме родителей. Госпожа Пэк из Тэхына ( 1778–1850) ездила к родителям каждый месяц, госпожа Ким из Ыйсона ( 1710–1759) несколько лет жила с родителями, будучи замужней женщиной. Сестра упомянутого Нам Кумана после рождения дочери пять лет жила в родительском доме, где ее навещал супруг.

Изабелла Бёрд описала, как происходило перемещение женщин и мужчин по улицам Сеула:

Осталось также немало свидетельств, что аристократки ходили друг к другу в гости, вместе пировали, играли, ездили в дома к родственникам на свадьбы и юбилеи. Несмотря на существовавшие ограничения, они вместе наслаждались цветением растений и деревьев, а также осенней листвой. На природе любили выпить, читали стихи, пели, танцевали. Об этом нам известно в том числе из памятных табличек аристократок, в которых, чтобы подчеркнуть достоинства усопшей, говорилось, что она, в отличие от других дам, не участвовала в прогулках на природе и пикниках.

Исследователь Кан Мёнгван пишет, что на створке ширмы из Национального музея Республики Корея изображен пикник аристократок у ручья (см. рис. 64 ниже). На мой взгляд, нет оснований полагать, что изображены именно женщины привилегированного сословия. Накидки чанот на головах героинь, на которые ссылается исследователь, судя по жанровым сценам Син Юнбока, носили не только женщины янбанского сословия, но и кисэн. По дорогим нарядам и объемным прическам также нельзя однозначно атрибутировать аристократок, так как, в отличие от кисэн, им не разрешалось носить роскошные одеяния. На остальных створках ширмы запечатлены зимний пикник аристократов с кисэн, янбане, наслаждающиеся на природе звуками комунго в компании куртизанок, уже рассмотренная нами во второй главе сцена в кибане, янбан, подсматривающий за крестьянками, уличные гулянья, шествие высокопоставленного чиновника. Такая тематическая подборка дает основание утверждать, что перед нами все-таки пикник кисэн. Однако благодаря этой сцене мы можем представить, как выглядел отдых женщин благородного происхождения на природе.

^{Рис. 64. Неизвестный художник. Створка ширмы «Жанровые сцены».}

^{Бумага, краски, 76 × 39 см (размер одной створки). Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Сохранилось немало записей о том, как аристократки любили наблюдать за шествиями ванов, чиновников или китайских послов. Женщины порой во дворах домов вдоль дороги собирались в таком количестве, что те, кто приходили последними, довольствовались местами в заднем ряду. В этом ажиотаже женщины не особо следили за тем, чтобы скрывать свои лица, поэтому некоторые зеваки приходили поглазеть не на послов, а на благородных дам.

В документальной живописи запечатлены торжественные шествия правителей и чиновников. В таких случаях вдоль дороги с двух сторон изображали представителей разных сословий, собравшихся посмотреть на процессию. Например, на альбомном листе 1719 года задокументировано шествие пожилых чиновников, направляющихся на пир, организованный в их честь двором (рис. 65, слева). Люди нарисованы в традиции документальной придворной живописи — словно с высоты птичьего полета. Три центральных ряда — это главные герои и сопровождающие их лица; верхний и нижний ряды — собравшиеся посмотреть на шествие местные жители: мужчины и женщины с детьми. Женщины, похожие на представительниц янбанского сословия, изображены как отдельно, так и рядом с мужчинами. Можно предположить, что мужья брали жен посмотреть на подобные мероприятия, а также были и те, кто отправлялся смотреть на шествия без супруга (рис. 65, справа).

^{Рис. 65. Торжественное шествие чиновников. Лист из альбома «Собрание в ведомстве для пожилых чиновников». 1719 г.}

^{Бумага, краски, 36 × 52 см. Слева полностью, справа фрагмент. Национальный музей Республики Корея, Сеул (National Museum of Korea)}

Несмотря на бытовавшее мнение, что дело женщины — сидеть дома и заниматься его обустройством, а гулять по горам — занятие мужчин, мужья и взрослые сыновья старались радовать жен и матерей путешествиями в горы или к морю. Иногда аристократки группами ездили на горячие источники.

В XVIII–XIX веках на досуге женщины привилегированного сословия любили читать развлекательную литературу, считавшуюся «низкой», — прежде всего сборники литературы малых форм пхэсоль (), включавшие в себя предания, новеллы, анекдоты, заметки о событиях и любовные романы на хангыле. Такое занятие возмущало ученых мужей, которые призывали запретить бульварную литературу, поскольку женщины принимали все написанное в романах за чистую монету. Ли Тонму так описывал ситуацию:

С начала XVIII века в столице работали книжные лавки, где можно было за отдельную плату взять почитать популярные романы. Известно, что книги зачитывали до такой степени, что в нижних уголках страниц стиралась краска. Госпожа Ли из Чончжу ( 1694–1767) признавалась, что за свою жизнь прочитала сотни романов, но в преклонном возрасте предостерегала других от чтения такой литературы, так как пользы от нее никакой, только соблазны. Дамам вместо развлекательной литературы предлагалось штудировать конфуцианские тексты, воспитывающие мораль и исправляющие нравы[313]. В текстах на погребальных табличках о добропорядочных дамах писали, что они, в отличие от других, читали «Самган хэнсильдо», «Нэхун», «Малую науку», исторические сочинения, а никакую «низкую литературу» до себя не допускали. Из чего мы можем сделать вывод, насколько сильным было увлечение благородных дам «низкими жанрами». Изабелла Бёрд отмечала, что самые смелые аристократки с разрешения мужа даже приглашали в дом артистов-чтецов (), чтобы послушать их рассказы «из-за бамбуковой занавески»[314].

Сохранился альбомный лист кисти Юн Токхи ( 1685–1766), на котором представлена женщина, читающая в саду (рис. 66). Это единственное изображение дамы за книгой и в целом женщины, занятой интеллектуальным трудом, поскольку устойчивым образом живописи данной эпохи был мужчина за книгой. Долгое время исследователи считали, что художник изобразил женщину привилегированного сословия, по которой судили об увлечении аристократок чтением. Однако профессор Ко Ёнхи показала, что художник написал не сценку, которую мог наблюдать, и не собирательный образ читающей дамы-кореянки, а фантазию на тему популярного в китайской живописи сюжета «читающая дама»[315].

^{Рис. 66. Юн Токхи. Читающая дама.}

^{Шелк, краски, 20 × 14,3 см. Музей Сеульского национального университета, Сеул (Seoul National University Museum of Art / )}

Любили аристократки также сочинять стихи и заниматься живописью, вместе дискутировать о том, что написано в текстах конфуцианского канона. Причем они не просто писали стихи для своего удовольствия или женской половины дома — их поэзия становилась широко известной, что вызывало неодобрение со стороны ученых мужей. Так, Хон Тэён писал: «Читать в свободное от вышивания время книги о правилах поведения женщины и следовать им — это подходящее для женщины занятие, но не писать стихи и прославлять свое имя»[316]. В стихосложении себя попробовали немало аристократок, однако из-за негласного запрета на литературное творчество многие оставляли это занятие или писали в стол. Сохранились свидетельства, что мужья после смерти жен находили в сундуках целые литературные сочинения, о существовании которых даже не подозревали.

Самая известная поэтесса эпохи Чосон Хо Нансорхон ( 1563–1589) за свою короткую жизнь написала больше тысячи стихотворений. Она родилась в семье интеллектуала Хо Ёпа ( 1517–1580), ее старшие братья были известными мыслителями. Получив домашнее образование, уже в возрасте восьми лет Хо Нансорхон поражала окружающих поэтическим талантом. Все сохранившиеся стихотворения (а их более двухсот) написаны после замужества. Большая часть из них посвящена боли утраты детей и страданиям женщины, вынужденной подчиняться воле мужа.

Хо Нансорхон осталась в истории благодаря брату — уже упомянутому Хо Кюну. Хо Кюн издал сборники стихов сестры в Китае, где ее поэзия получила высокую оценку. Однако на родине, где не только стихосложение, но и декламирование считалось неприличным занятием для женщины благородного происхождения, Хо Нансорхон подвергли резкой критике[317]. Конфуцианские мужи утверждали, что чувства и переживания женщин не должны выходить за пределы женской половины дома, и до конца XIX века говорили, что «у Нансорхон есть талант, но нет чувства собственного достоинства»[318].

В XVIII веке сформировался поэтический жанр кюбанкаса () — «напевные строфы женской половины дома». Первые кюбанкаса были написаны мужчинами с целью наставления женщин о правильном поведении. Поначалу аристократки лишь переписывали их, но постепенно стали создавать «напевные строфы» самостоятельно. Расцвет жанра произошел во второй половине XVIII века, что объясняется ростом самосознания среди аристократок, вызванным усилением их роли в семье. В это время женщины не только организовывали быт семьи, но и планировали семейный бюджет, что способствовало более рациональному сознанию и в целом интеллектуальному развитию женщин[319].

В поэзии женщины развивали частные темы, раскрывали личные чувства и переживания. Чаще всего в кюбанкаса аристократки жаловались на несчастную женскую долю, выражали страдания, вызванные разлукой с любимым, родителями после замужества, описывали тяжести жизни в доме супруга, а также, пусть и негромко, критиковали существующую действительность, собственное положение и роль в семье и обществе. Стоит отметить, что подписаны из этих произведений в основном те, в которых авторы говорят на достойные темы, связанные с ролью женщины в семье. Например, госпожа Ли из Ёнана посвятила поэму сыну, успешно сдавшему кваго, а уже упомянутая Ким Самыйдан лейтмотивом своего творчества сделала безуспешные попытки мужа сдать экзамен на получение должности. Те же кюбанкаса, в которых затронут женский вопрос и тема страданий, обычно анонимны.

По сравнению с литературой, в истории живописи эпохи Чосон аристократки занимают еще более скромное место. Хотя есть сведения, что отдельные женщины пробовали рисовать, конкретных примеров и имен мало. Син Саимдан — единственная художница, занимающая отдельное место в истории искусства эпохи Чосон. Сохранилось довольно много документальных свидетельств о ее жизни, а также тридцать произведений, приписываемых ее кисти, и несколько створок ширм с вышивкой.

Высокообразованная и талантливая Син Саимдан была известной среди современников художницей и поэтессой. Из всех ее работ ученые мужи выделяли виноград и «горы и воды», писали, что по уровню владения кистью они достойны сравнения с работами Ан Кёна ( годы жизни неизвестны) — придворного мастера середины пятнадцатого столетия. Тем не менее признанная современниками талантливая художница Син Саимдан со временем превратилась в идеал конфуцианской женщины, мать великого ученого мужа Ли И, которая, помимо исполнения долга почтительной дочери, «верной жены и мудрой матери», рисовала на темы, одобренные конфуцианской идеологией. Исчезли упоминания о том, что Син Саимдан писала в жанрах, считавшихся мужскими («горы и воды», «благородные растения»), сформировался образ благородной дамы, работавшей на досуге в жанре «травы и насекомые». Конструирование личности Син Саимдан — яркий пример того, как в XVII веке происходило переосмысление роли женщины в семье и обществе и как конфуцианские мужи создавали образ благородной дамы.

Наиболее важная оценка личности Син Саимдан в XVII веке была дана лидером партии норонов ( букв. «старая доктрина») и последователем Ли И — уже не раз упомянутым Сон Сиёлем. В комментарии к ее утерянной работе «Осенние травы и стая бабочек» Сон Сиёль похвалил талант, сумевший создать настолько реалистичное изображение, что трудно поверить, будто это творение человека, и сделал вывод, что Син Саимдан действительно достойна называться матерью Ли И[320]. Комментарий важен, поскольку в последующих упоминаниях о художественном таланте Син Саимдан фигурируют исключительно работы в жанре «травы и насекомые» — о ее пейзажах словно забыли.

Сон Сиёль сомневался, что сохранившиеся у наследников художницы «горы и воды» являются подлинными произведениями и что ученые мужи в XVI веке могли восторгаться работами, написанными женщиной[321]. Убежденный конфуцианец Сон Сиёль, обладая значительным политическим влиянием, не мог допустить мысли о существовании благородной дамы — художницы, не уступавшей в мастерстве художникам-мужчинам и занимавшейся живописью на уровне профессионального придворного мастера. Зато он посчитал допустимым для благородной дамы изображать «маленький мир сада», то есть то, что художница могла видеть в садике на женской половине дома. Тем более что жанр «травы и насекомые» стал восприниматься как визуализация повседневных женских забот[322]. Чжу Си в книге «Ши цзи» упоминал несколько аллегоричных стихотворений, написанных достойными подражания благородными дамами, в которых рассказывалось о повседневных женских занятиях, связанных с проведением ритуалов, шитьем, приготовлением еды, а главными действующим лицами были травы и насекомые.

Нороны во главе с Сон Сиёлем провозгласили себя последователями Ли И и использовали его фигуру для укрепления своих позиций. Созерцать произведения матери Ли И и обладать ими стало важным показателем приверженности его учению[323]. В XVIII веке «травы и насекомые» Син Саимдан пользовались большой популярностью: сохранились упоминания, что ряд янбанов имел в своих коллекциях произведения художницы, а также их копии. Ван Сукчон попросил на время альбом с «травами и насекомыми» Син Саимдан из коллекции янбана Чон Пхильдона ( 1653–1718) и, насладившись им, отдал распоряжение создать копию для дворца[324]. Интеллектуалы из группы норонов стремились познакомиться с подлинниками Син Саимдан, когда бывали в ее родном городе Канныне. О популярности ее творчества также говорит тот факт, что ее работы не просто копировали, а нередко подделывали. Этим объясняется существование целого ряда ширм с одинаковым набором сцен в жанре «травы и насекомые», приписываемых кисти Син Саимдан (см. по ссылке в примечаниях[325]).

Благодаря славе Ли И в истории искусства Чосон осталась и его сестра Ли Мэчхан. О жизни художницы известно мало, сохранилось несколько работ в жанрах «четыре благородных растения» и «цветы и птицы». Рисовальщицей была и Хо Нансорхон: ее кисти приписывают изображение мужчины с ребенком, наблюдающих за стаей птиц, — редкий в живописи Чосон пример лирической сцены из частной жизни человека.

Кроме занятий поэзией и живописью, аристократки в кругу семьи или в гостях у подруг развлекались игрой в падук, юннори (), тхухо (), шашки чанги () и ссаннюк (). Представитель сеульской аристократии Ли Хагон писал о своей жене, что она любила приглашать родственниц к себе в дом, чтобы вместе в ясные ночи полюбоваться луной, а еще они ходили в горы смотреть на цветение деревьев, наблюдали за горными реками, катались в лодках, играли в тхухо и падук, выпивали и пели[326]. По всей видимости, такого рода занятия стали настолько популярными среди представительниц привилегированного сословия, что в XVIII веке зазвучали призывы запретить их для женщин.

В жанровой живописи XVIII–XIX веков также нашли отражение сексуальные влечения и невоплощенные надежды женщин. Художники запечатлели вдов, наблюдающих за брачными играми собак на заднем дворе; женщин, подглядывающих за мужчиной, справляющим нужду; девушек, рассматривающих «весенние картинки» чхунхва фривольного содержания (рис. 67), тайные свидания пар, в том числе интимного характера, и пр.

^{Рис. 67. Син Юнбок. Лист из альбома «Встречи неба и земли».}

^{Бумага, краски, 23,3 × 27,5 см. Фонд культуры и искусства Кансон, Сеул (Kansong Art and Culture Foundation / )}

Мода

Говоря о женщинах, нельзя оставить без внимания и вопрос моды. Аристократки практически не появляются в живописи, но тем не менее отдельные сохранившиеся образцы дают возможность представить, как они выглядели и во что наряжались. Помогают исследователям также тексты, описывающие их предпочтения в нарядах, и одежда, обнаруженная в захоронениях.

Аристократки не играли общественных ролей, поэтому в их гардеробе не было нарядов для службы или ритуалов. Исключение составляла свадебная церемония. На свадьбу женщины надевали шелковый халат-платье вонсам (원삼), часто зеленого цвета, или свадебное одеяние хвальот (활옷), богато украшенное вышитыми лотосами, пионами, фениксами и другими символами процветания и благополучия.

Повседневный женский наряд состоял из кофты чогори, юбки чхима (치마), нижних юбок, штанов и нижнего белья. Ткани подбирались в зависимости от финансовых возможностей семьи. На торжества аристократки надевали более нарядные варианты повседневной одежды, сшитые из шелка.

^{Рис. 68. Наряд вонсам. Конец XIX в. (сверху).}

^{Наряд хвальот. Поздний Чосон (снизу).}

^{Государственный этнографический музей, Сеул}

Существовали рекомендации о том, как должны были выглядеть женщины из янбанских семей. Роскошь во внешнем виде осуждалась, вышивка, украшения и меха считались недостойными для добродетельной дамы. Из воспоминаний о добропорядочных женщинах, которые сознательно отказывались от роскоши, известно, как любили наряжаться аристократки. Например, о госпоже Сим из Чхонсона (청송 심씨, 1660–1699) писали: «В тот день все дамы на празднике были одеты в дорогие шелковые наряды с вышивкой, надели украшения из жемчуга и нефрита, одна лишь госпожа Сим была слегка накрашена, приехала в простом шелковом наряде без узоров и ничуть не стеснялась скромности своего внешнего вида». Госпожа Чо из Чханнёна (창녕 조씨, 1627–1687), несмотря на то что знакомые дамы гнались за роскошью и носили шикарные наряды и украшения, как во дворце, не стыдилась приезжать в скромной одежде даже на собрания аристократок.

Из других описаний нравов добродетельных дам мы узнаём, что они не стеснялись неокрашенного шелка, в обычной жизни носили чогори светло-зеленого цвета, хлопковые юбки или юбки из конопляной ткани. Они совсем не красились или наносили легкий макияж, не гонялись за драгоценностями и дорогими подвесками норигэ (노리개), сережками, кольцами, шпильками, не позволяли себе объемные парики качхэ. Выезжали из дома в скромных паланкинах и никогда не брали с собой больше одной-двух служанок. Из перечисленного методом от противного можно сделать вывод, что женщины из семей янбанов любили наряжаться в яркие шелковые одеяния, краситься, носить дорогие украшения из золота и серебра, хвастаться роскошью паланкинов и выезжать из дома в сопровождении большого количества слуг. Недаром правители издавали законы, запрещавшие роскошь и демонстрацию богатства.

Законодательницами мод были в первую очередь кисэн, которым официально дозволялось наряжаться и носить украшения. В XVIII–XIX веках стремление дам из благородных семей не отставать от кисэн вызывало возмущение конфуцианских мужей. Ли Тонму писал:

Зауженные рукава кофточки чогори, возмущавшие Ли Тонму, были одним из главных веяний женской моды в XVIII–XIX веках. В XVI веке средняя длина кофты чогори составляла шестьдесят пять сантиметров, доходила до ягодиц и больше напоминала рубаху с широкими длинными рукавами. После Имчжинской войны (как считается, с целью экономии материала) чогори укоротили на десять сантиметров. В XVIII веке, по всей видимости, кисэн придумали максимально заузить рукава и укоротить кофточку еще на десять сантиметров, чтобы были видны пояс юбки, подъюбники (нижнее белье) и даже подмышки. Так подчеркивались изящество верхней части тела, талия и объем ягодиц и тем самым создавался более эротичный образ. К XIX веку чогори едва прикрывала грудь. Вместе с укорачиванием кофты юбку завязывали все выше, чтобы не обнажать грудь. В итоге потребовался дополнительный предмет гардероба — широкий пояс, который наматывали между юбкой и чогори. Укорачивание чогори привело к формированию одного из самых противоречивых представлений о женщинах эпохи Чосон, о котором мы поговорим отдельно в конце главы.

Для придания юбке объема, который подчеркнул бы пышность ягодиц и изящную верхнюю часть тела, кисэн надевали несколько нижних юбок и штанов. В моду вошли длинные юбки, которые на улице подвязывали лентой, чтобы передвигаться.

^{Рис. 69. Син Юнбок. Кисэн.}

^{Шелк, краски, 29,7 × 28,2 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул}

Важным предметом гардероба аристократок были белые носки. В помещении все привилегированное сословие ходило только в них. Стандарт красоты диктовал, что у женщины должна быть маленькая ножка, размером с ладонь мужчины. Возможно, поэтому носки шили таким образом, чтобы носок был заострен вверх. Красавиц кисэн изображали с выступающими из-под юбки носками, чтобы подчеркнуть их красоту и придать соблазнительности образу.

Красоту женщины мерили и качеством волос: насколько они черные, длинные, гладкие и блестящие. Волосы не стригли, регулярно расчесывали, смазывали маслом из семян камелии, заплетали и укладывали объемными косами на голове. Если у женщины не было своих роскошных волос, она вплетала в косы чужие, чтобы соорудить объемную прическу качхэ.

Качхэ женщины носили еще в период Корё, а в XVIII веке накладные волосы стали показателем богатства и статуса. Женщины делали настолько объемные прически, что происходили несчастные случаи. Так, одна тринадцатилетняя невестка резко встала, чтобы поприветствовать вошедшего в комнату свекра, и от тяжести волос у нее переломилась шея. Простолюдинки также заплетали волосы в косы и закрепляли вокруг головы.

^{Рис. 70. Ю Юнхон (유융혼, 1797–1859). Девушки-кисэн.}

^{Бумага, краски, 38,2 × 23,9 см. Частная коллекция}

Накладные волосы стоили очень дорого, цена за один качхэ порой достигала стоимости 10–12 домов. В 1756 году в ответ на чрезмерную популярность накладных волос и расточительность знати ван Ёнчжо издал указ, запрещавший использовать качхэ. В качестве альтернативы было рекомендовано укладывать волосы на затылке и в торжественных случаях носить шапочки чоктури из черного шелка. Указ не подействовал, дамы продолжали сооружать объемные прически, а шапочки стали украшать драгоценными камнями, золотом, серебром, жемчугом, кораллом — и в итоге чоктури стали стоить дороже накладных волос.

В 1788 году ван Чончжо подписал указ, запрещающий аристократкам и наложницам носить качхэ, украшать чоктури и носить дорогие украшения для волос. Указ был издан на хангыле и разослан по стране, чтобы все женщины смогли ему следовать. Только так среди замужних женщин удалось искоренить качхэ — вместо этого волосы стали собирать в пучок и закреплять сзади шпилькой. Обратим внимание на прически женщин из сцены празднования шестидесятилетия свадьбы Хон Исана: волосы завязаны в узел сзади, закреплены шпилькой, макушки украшены шапочками чоктури. Ширма, как мы помним, написана придворным художником Ким Хондо во времена правления вана Чончжо и является примером не только образцовой жизни янбана, но и нравов и внешнего вида.

Свой образ женщины завершали аксессуарами и украшениями. На лентах-завязках чогори или на пояске крепили подвеску норигэ — любимое украшение женщин эпохи Чосон. Норигэ состояли из одной или нескольких подвесок из серебра, нефрита, янтаря, агата и прочего, а также шелковых шнурков, спускавшихся из сложно сплетенных узлов. Корейский традиционный костюм не предполагал карманов, поэтому на норигэ крепили не только декоративные подвески, но и необходимые мелкие вещи. Особой популярностью пользовались норигэ с коробочкой для благовоний. Женщины не распыляли аромат по телу, а носили подвески с благовониями. Кроме того, на норигэ подвешивали коробочки для лекарств, игл для иглоукалывания, маленькие ножички-кинжалы чандо (장도). Последние носили как мужчины, так и женщины, только мужчины крепили их к поясам или завязкам халатов. В футляре с чандо могли быть также и палочки для еды, составлявшие вместе с ножичком полезный набор на пикниках или в поездках. Чандо дарили повзрослевшим детям родители в качестве наставления оберегать себя ради родительского блага, ведь сохранить свою жизнь — это обязанность почтительного ребенка по отношению к родителю. Женщины использовали такие ножички как символ целомудренности и чести. Кисэн любили носить чандо для создания образа верной подруги, готовой служить единственному избраннику.

^{Рис. 71. Подвеска норигэ (слева). Чосон.}

^{Длина 33 см. Музей Женского университета Сунмён, Сеул}

^{Подвеска норигэ с серебряным ножичком чандо (справа). Чосон.}

^{Длина 37 см. Государственный музей Тэгу, Тэгу}

Выходя на улицу, благородные дамы должны были носить накидку чанот, чтобы прятать лицо от чужих взглядов (рис. 72). Изначально накидкой служил халат с широкими рукавами, но постепенно ширина рукавов сокращалась, и в XVIII–XIX веках они стали настолько узкими, что просунуть в них руки было едва возможно. В итоге такие рукава лишь помогали женщинам удерживать халат на голове. Тем не менее путешественники-иностранцы отмечали, что кореянки не упускали возможности показать лицо, если ветер невзначай срывал чанот, или специально спускали накидку, делая вид, что не смогли удержать ее.

^{Рис. 72. Ким Чунгын. Жена богача на улице.}

^{Бумага, краски, 17 × 13,1 см. Государственный этнографический музей, Сеул}

Укорачивание кофточки чогори сформировало одно из самых противоречивых представлений о женщинах эпохи Чосон. До сих пор распространено мнение, что женщины в эпоху Чосон повсеместно ходили с обнаженной грудью. Основной причиной формирования такого представления стали фотографии кореянок рубежа XIX–XX веков. В объектив фото и кинокамер путешественников, приезжавших в Корею, попадали женщины с обнаженной грудью. Делясь впечатлениями о жителях Корейского полуострова, иностранцы писали, что на улицах встречали женщин с открытой грудью. В начале ХХ века в фотостудиях делали постановочные фотографии женщин в коротких чогори и с открытой грудью, которые продавали как сувенирные открытки. Кореянка с открытой грудью символизировала нецивилизованность и отсталость Чосона — такую пропаганду создавала и использовала Японская империя для легитимизации своей колониальной политики в отношении полуострова.

^{Рис. 73. Женщина с ребенком. Фотография. Начало ХХ в.}

^{Государственный этнографический музей, Сеул}

Живопись эпохи Чосон также показывает, что как минимум с XVIII века женщины ходили дома и на улице с обнаженной грудью. На альбомных листах Син Юнбока, Ким Хондо и других художников встречаются кормящие матери, несущие детей за спиной, в короткой кофточке чогори без пояса, закрывающего грудь, либо не прячущие грудь под поясом. При этом в эпоху Чосон женщине, как и мужчине, запрещалось обнажать тело, поэтому юбки и кофты должны были скрывать туловище целиком. Такому противоречию есть объяснение, и связано оно с положением женщин в обществе и возлагаемой на них ответственностью за продолжение рода.

Изображений женщин с открытой грудью в живописи XVIII — начала XX века немало, но это преимущественно матери с маленькими детьми. С открытой грудью представлены и кисэн, несущие или держащие детей за спиной, и простолюдинки, кормящие малышей в поле и у ручья. Грудь не прятали для удобства кормления, чтобы ребенок мог в любой момент дотянуться и не приходилось каждый раз разматывать пояс, закрывавший расстояние между юбкой и чогори. К тому же кормящие матери-простолюдинки не имели денег на покупку дополнительного предмета гардероба, поэтому не прятали грудь из финансовых соображений. Женщины старшего возраста, матери с подросшими детьми, женщины, работающие в поле и дома, девушки, заигрывающие с мужчинами, кисэн в компании аристократов и прочие изображены со спрятанной за складками одежды грудью.

^{Рис. 74. Син Юнбок. Женщина с ребенком.}

^{Бумага, 23,3 × 24,8 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул}

В жанровой живописи встречаются также изображения молодых женщин без детей с завязанным чуть ниже чогори поясом, чтобы виднелась грудь. Поскольку для женщины рождение сына было основным долгом, существует мнение, что открытая грудь показывала, что женщина справилась с главным требованием, предъявляемым семьей и обществом. Именно поэтому, выходя на улицу без ребенка, кормящие матери оставляли грудь слегка открытой и не стеснялись мужских взглядов.

При этом в живописи нет примеров изображений женщин с обнаженной грудью, которых можно было бы с более-менее высокой степенью вероятности назвать представительницами привилегированного сословия. Кормили ли аристократки детей грудью? В небогатых и обедневших семьях точно да, а в состоятельных это делали кормилицы. Ходили ли сами аристократки по улицам с открытой грудью? Сцена кисти неизвестного художника показывает, как матери благородного сословия выглядели за пределами женской половины дома: женщина буквально закутана в чанот, а служанка с ребенком за спиной идет с непокрытой головой. Сложно представить, что аристократки, которым на улице полагалось скрывать себя от чужих взглядов, посмели бы выставлять грудь.

Женщины играли огромную роль в жизни корейской семьи, многие янбане с благодарностью и уважением писали о своих матерях, но принцип разделения полов не позволил развиться в живописи образу матери. Свиток кисти Чхэ Ёнсина (채용신, 1850–1941), написанный в 1914 году, отчасти заполняет этот пробел. На свитке представлен созданный воображением художника портрет кисэн по имени Чхве Ёнхон (최연홍, 1785–1846) с ребенком. Чхве Ёнхон во время крестьянского восстания под предводительством Хон Кённэ провела похоронные обряды для своего покровителя — высокопоставленного чиновника и его отца и помогла спастись младшему брату «мужа». За такую преданность имя женщины убрали из реестра кисэн, даровали статус свободного человека и поместили ее портрет в павильон, где чтили память кисэн Кевольхян (계월향,?–1592), прославившейся отважными действиями во время Имчжинской войны.

^{Рис. 75. Неизвестный художник. Жанровая сцена.}

^{Бумага, тушь, краски, 31,8 × 24 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул}

Чхве Ёнхон представлена в образе нежной, любящей матери — здесь, очевидно, прослеживается влияние изображений Девы Марии с младенцем. Волосы аккуратно собраны и заколоты сзади шпилькой, одежда включает короткую кофту из некрашеной ткани и светло-голубую объемную юбку, из-под которой выступает нога в белом носке. Часть груди женщины обнажена. Такой образ сегодня может показаться воплощением конфуцианского патриархата, варварским и унизительным для женщины. Однако в нем немало материнской любви, преданности, самопожертвования корейских женщин, на которых держалось корейское общество на протяжении пяти веков правления династии Ли.

^{Рис. 76. Чхэ Ёнсин. Портрет Чхве Ёнхон, 1914 г.}

^{Бумага, краски, 120,5 × 62 см. Национальный музей Республики Корея, Сеул}

Мы рассмотрели разные стороны жизни аристократок эпохи Чосон. Положение женщины в семье, несмотря на господствовавшие нормы, отличалось в зависимости от достатка, взглядов главы семьи, заведенных в роду порядков, отношений между супругами и, как показывает пример с дочерью Но Санчху, от решимости самой женщины. Не представляется возможным подсчитать, какой процент представительниц привилегированного сословия испытал на себе самые тяжкие последствия конфуцианского патриархата, а сколько женщин оказались в лучших условиях благодаря взглядам отцов, дедов и финансовому благополучию семьи. Однако положение женщин на протяжении пяти веков менялось, и сведения о жизни аристократок показывают, что исключений из жестких правил было немало.