Глава 18

Меня зовут Синдзи Икари. Мне двадцать семь лет.

Я торчу перед зеркалом, завязываю галстук, и больше всего на свете мне хочется лечь и подохнуть. Не приходя в сознание, желательно. Не могу сказать, что мне в данный момент плохо — мне пока что никак. Но самое ужасное в этом во всем — то, что люди не меняются. Предсмертный опыт, ужасная потеря, весь мир отвернулся, ты всех предал. Ты не можешь быть прежним. Да? Неужели?

Как всегда я заливаю по утрам кашу молоком. Как обычно чищу почтовый ящик от килотонн спама, краем глаза смотрю новости. Хожу на работу. То есть, нет, я хожу в Трибунал, но — как на работу. Там я перекладываю с места на место бумажки и делаю вид, что что-то запоминаю, иногда приходится что-то подписывать, иногда — много разговаривать. Пожалуй, последнее — самое противное, потому что это самое гребаное последнее вызывает во мне ту самую единственную перемену, которую я замечаю.

Затянув узел галстука, я сунул руку под пиджак. Там была ткань, тепло тела, ровные удары сердца, а глубже, где-то за ребрами — проклятый ком. Игольчатый и страшный. Сейчас он подремывал, почти неощутимый, словно бы и нет его, но я-то знаю, хватило мне этих четырех последних дней.

Или пяти.

Не помню. Наверное, все же пять дней прошло. Размышляя о превратностях времени, я потянул с вешалки плащ, и в носу закрутило от въевшегося запаха кислоты, так что очнулся я уже на парковке. Тут меня ждали. Эти парни из службы охраны свидетелей так и не поверили в капитанскую версию событий, но все равно все по-честному: продолжают охранять и блюсти. Хотя даже один только вид тяжелой брони «виндикаторов» намекает, что когда процесс закончится, меня найдут. И с пристрастием выяснят, как так хитро искалечило их командира.

Впрочем, а не все ли равно.

Я вел машину сквозь занавесь ледяного дождя и старался делать это как можно ровнее. Очень хорошие мысли лезли в голову: и что раньше «виндикаторов» меня шлепнут свои же — чтобы спьяну не наболтал, и что процесс этот почитай что выигран, и что козел сзади не в меру нагло сигналит. Все было чудно.

Достав из бардачка фляжку, я сделал хороший глоток и вытер губы. Мерзость, но — надо.

Как там Кацураги выразилась? «Когда ты трезвый, ведешь себя как кукла. Так что пей».

Ну, раз Трибунал не возражает, а и впрямь такой весь ушибленный… Штрафы за вождение в нетрезвом виде — равно как и все другие — с меня исправно списывало управление. Потому что оно тоже не изменилось — или же очень хитро делало вид, что не изменилось. По крайней мере, бюрократия работала, как и раньше, и я по-прежнему числился следователем по делу со статусом «браво». Свидетель, следователь. Предатель.

По-моему, всем на самом деле по фигу. Правда, до определенных границ.

Не отрывая левую руку от штурвала, я поболтал флягу. Вчера попробовал нажраться в стельку, чтобы провалить заседание — просто так, чтобы хоть что-то пошло не по плану. Бесполезно. Два укола, тридцать минут в обнимку с унитазом, и я ввалился в зал. Мешать ходу мироздания мне больше не хотелось: саднило в горле после натужной рвоты, а сердце завывало, приходя в себя от ударной дозы чистящих препаратов. А еще, заблевывая чертов туалет, я так взмок, что даже простыл.

Короче, «вчера» удалось. Но сегодня свеженаполненную фляжку мне все равно положили в бардачок. Видимо, экспресс-медицина таки всесильна. Передо мной сыпался и сыпался с небес дождь, с заднего сиденья меня высверливали взглядом два мудака в тяжелой броне, вселенная сжалась до размеров гудящего салона, и я теперь твердо был уверен, что мир везде такой. Что везде всем по фигу — и даже эти орлы меня будут искать по зову долга, а не потому, что им жаль выбывшего из строя Охату.

Весь мир такой, и мне теперь даже вернуться некуда.

«Эта мысль была зря», — подумал я, потому что в груди включился мой личный блендер. Легкие с сердцем, фарш. Время приготовления — до чертиков. До вечера бы дотянуть, подумал я, впиваясь в штурвал. Вечером у меня будет скрипка. Я не изменился, неа, просто в моем каждодневном ритуале пустоты появился еще один обряд: выматывание себе нервов.

Опустив ховеркар на почти уже родную стоянку, я натянул маску. Кажется, сегодня будет говорильня, и что-то вроде даже рассказывали, что на этом заседании все может и кончиться. Я прислушался к себе: ощущения ничем не напоминали последний день жизни.

Впрочем, ничего удивительного. Шипастый шар в груди все набирал обороты, и я шагнул в ливень.

*no signal*

Я представлял себе яркую колонию — такую яркую, что аж хотелось зажмуриться. Чтобы ни единого оттенка серого там не было, чтобы даже тени — зеленые, розовые, в крапинку — какие угодно, но не серые. Мир с чистой водой, мир, откуда нельзя уезжать. Я смотрел на буйство красок, на то, как у горизонта облака сходятся с горами, как садится солнце.

Я представлял себе, что мы успели.

А еще меня обнимали.

А еще я сам себе не верил.

*no signal*

— …очень удачная катастрофа, вы не находите, Кацураги-сан?

— Уважаемые судьи, это было косвенное обвинение. Я протестую.

Зал был очень знакомым, высоким и светлым. Трибунал, святая святых. Меня самого пока не усадили в свидетельское кресло, его занимала капитан. Я оглянулся, пытаясь понять, что именно сейчас происходит. Как видно, опрашивают Кацураги. Видимо, очередь адвокатов. На местах вокруг моего было пустовато — ну да, ну да. Брезгуют коллеги, хоть и стараются держать марку. Одна только Аска сидит через одно кресло, но и ей, похоже, неуютно.

Президиум шушукается, решает, как поступить с неудобным каким-то там вопросом. Защита «Чистоты» работает и роет, вот вчера они здорово закрутили, да… Или стоп. Нет, два дня назад это было.

Я вздохнул, бегло изучив руины своей памяти, и продолжил осмотр зала.

Кацураги пыхтит: то ли изображает негодование, то ли ее и в самом деле зацепило.

— Господа судьи, я напоминаю, что гибель Айды Кенске в позавчерашнем взрыве…

«О, он погиб?»

Я осмотрелся еще раз, скользя взглядом по лицам блэйд раннеров. Вряд ли это сделал кто-то из наших — скорее, корпорации опять прикрыли задницу Ми-тян. А может, и наши все-таки. Хотя я бы поставил на корпорации. Впрочем, что это я? Ставки ставками, а верного суку-информатора помянуть надо бы. Не отрывая взгляд от президиума, я потянул из кармана флягу. Что, оглядывается кто-то? Плевать.

Я же поминаю.

Суд вокруг шел своим чередом. Наверное, я сегодня гвоздь программы, в смысле — гвоздь в крышку гроба. Сначала — гроба «Чистоты», потом и своего собственного. Я задумался, с интересом обсасывая мысль: не будь мне все равно, я должен был бы затягивать процесс. Например, читать там документы неделями, давать противоречивые показания, придумывать проколы, чтобы защита тоже тянула время. Глядишь — выторговал бы себе жизнь. А что? Оживший козырь со своими условиями. Медикаментами и нанохимией меня пичкать нельзя, Трибунал не одобрит, а рассказывать прямо сейчас, что я трахал синтетика — капитану не с руки.

Я хмыкнул. Капитан Кацураги Мисато-сан знала своего подопечного в разы лучше, чем он себя. Мудрейшая женщина: быстро справилась с шоком, просчитала и — как ни в чем не бывало — отправила дальше в бой.

Что-то тут неправильно, подумал я, украдкой отхлебывая из фляги. Совсем неправильно.

А, ну да.

Капитан убила Рей. Я стиснул зубами горлышко, когда ком в груди начал драть ребра.

Я сижу среди убийц. Все эти мудаки вокруг меня, которые брезгуют даже подсесть ближе, все они стояли там, все управление, только Масахиру забыли взять да бухгалтеров наших. Каждый из них стрелял по Аянами. Каждый. Из них.

Брезгуют. Ненавидят. Боятся.

И вон та женщина на свидетельском месте — она тоже из них. И вот эта рыжая тварь — тоже.

Я спрятал флягу в карман. Приступ — словно кипятка плеснули под череп — прошел, как и не бывало: снова светлый-светлый зал, манекены вокруг, плямканье голосов. Я сидел, обливаясь потом, и пытался понять: вот как так бывает?

Я же совсем не изменился?

Не изменился ведь, правда?

«Правда, Аянами?»

* * *

— Ты куда?

Я обернулся — очень неудобно это, оказывается: оборачиваться, стоя на лестнице, пусть даже на такой широкой лестнице. А вообще — пить надо меньше. Ну, а разговаривать мне уж вообще не хотелось, ни на лестнице, ни в целом. Тем более с Аской.

Пожав плечами, я продолжил спуск. Подумать есть о чем: только что расписался, что не имею претензий к службе охраны свидетелей, сдал средства экстренного вызова. Хотелось написать, что у меня будут к ним претензии позже, но я воздержался. Скверная шутка получилась бы. Тем более что наезд «виндикаторов» в гражданском — не самое худшее, что может случиться со мной, когда я покину это здание.

— Стой, болван.

Меня рванули в сторону. Впору орать «помогите»: Аска без стеснения использовала свою немалую силу, затаскивая меня за колонну.

— Слушай.

Мне стало гадко: сейчас меня держали куда нежнее, чем тогда, в парадном моего дома. И взгляд что-то не такой холодный.

— До уничтожения Нагисы я обязана отработать в Токио-3. На это время я тебя забираю, а потом ты улетаешь со мной. Понял?

— Нет.

Это был чертовски честный ответ: я ничего не понимал. Какого хрена? Эта сука вывернула мою жизнь наизнанку, потрохами наружу, она была с ними, она приставила ствол к моей голове, она…

Сорью не доложила, что Аянами спасла меня, а потом я спас ее саму.

«А вот и разгадка».

Рыжая ненавидит синтетиков. Рыжая сама синтетик, если округлить все по-честному. Что тебе не ясно, брат? Я наглядно ей показал, что бывает так: по хер происхождение, главное, что внутри. Без всяких пошлых ассоциаций. И даже злой вопрос «хочешь занять ее место?» — застыл в горле. И даже расхотелось думать, как так можно: убить человека, а потом проситься на ручки, на его место.

Это все гребаное одиночество.

Когда ты в нем варишься слишком долго — тебе насрать на принципы. Их попросту взрывает, как и добро, зло, совесть, инстинкт самосохранения. Ну какого хера? Неужели Аска не понимает, что однажды мне может сорвать крышу, и она проснется с ножом в спине? Я смотрел в ее глаза и удивительно четко видел: все она понимает. Эта — не из тех, кто будет закрывать глаза на очевидности. Эта много думала, и даже убедила себя, что у нее есть план, что она сможет, что она сделает — лишь бы не снова. Только бы не опять. «А еще — она ведь унижалась. Убеждала Кацураги, что сможет взять меня под контроль. Что я не стану болтать языком. Что я буду тихо-смирно спать на коврике, старательно отрабатывая свой паек». Судя по лицу Аски, она узнала много нового обо мне, все равно осталась при своем мнении и даже — па-бам! — смогла-таки уломать капитана.

Упертая ты рыжая дрянь. Очень хотелось сделать какую-нибудь глупость, например, сказать, что я не смогу терпеть ее марши, и красиво уйти, закуривая на ходу. Это было бы круто. Но проклятый блендер в груди все набирал обороты, все больнее становилось смотреть хоть на кого-то живого.

Я просто обошел ее и пошел дальше. Вниз.

К огромным раздвижным дверям.

Ничего не напоминает, Веснушка-тян? Полюбуйся, каково это: ты стоишь, тебя держит за горло — нет, не коллега, — просто отчаяние, а твой призрак надежды уходит, и за дверями его ждут. Метафорично выражаясь, естественно: вряд ли меня убьют прямо на выходе из Трибунала. Должно же меня что-то отличать от Аянами.

Аска была офигенна: она не сказала ни слова мне вслед. И слава небесам, приятно, что я ошибся насчет нее, и одиночество убивает не все принципы.


Я очнулся на выходе из какого-то бара, и сразу понял, что скрипкой делу не поможешь.

Покачивая бутылкой, я толкался в людском потоке, понимал, что я в «бездне», но ни черта не соображал, в каком модуле. Забавно, но вопрос, как я сюда попал, совсем меня не беспокоил. Меня беспокоило, что все закончилось, а я по-прежнему жив.

Сегодня я покончил с первым делом из «нашего» прошлого, делом, которое я хотел закончить. Потом я планировал выбить из «Чистоты» все о сговоре. Потом — сделать что-то еще. Да, точно: убить Нагису. Потом — оставить эту планету и улететь вместе с Рей.

В закат. В титры. В хэппи энд.

Надо бы отомстить, с деловитостью пьяного подумал я, поворачивая в переулок. Чтобы все было правильно и по справедливости, чтобы от беловолосого недоноска даже капли LCL не осталось. Чтобы управление горело в аду — в полном составе и в одном котле.

«Ага. Без оружия. Без сертификатов. Без денег. И — почти наверняка — на прицеле. Ну не герой я. Не герой».

Я глотнул немного обжигающей дряни и зевнул: в этой «бездне» с системами фильтрации проблемы, в воздухе явно многовато углекислоты. Даже игольчатый ком поутих, хоть и дышалось от этого не легче.

Говорят, такое можно пережить. Просто пересилить себя, закрыться от мира или наоборот — заняться чем-то. Так переживают смерть самых близких людей, не то что смерть какого-то там синтетика, знакомого без года неделю. Но мне страшно возвращаться домой, потому что я точно знаю: сегодня не поможет музыка, и мне придется лечь спать с мерзким фаршем в груди. «Какое там спать, брат. Ты будешь лежать и молиться, чтобы за тобой поскорее пришли».

Я сразу приметил эту компашку: дорогой ховеркар, быдлячьи курточки. И главное: нет ни единой девицы, парни просто расслабляются, двое явно под «песком», у троих на лицах татуировки. Самое оно, то, что надо. Интересно, если их обозвать пидорами, этого хватит? Или их такое не обидит? Я подходил, на меня уже косились.

Простите, уважаемые коллеги, но свою смерть я предпочитаю выбирать сам. Рей не смогла, она умерла, как любая Ева-беглянка. А я не хочу умирать как плохой и потенциально болтливый, кому-то там неугодный блэйд раннер. Ей-ей, пьяная драка — это в разы круче.

— Здравствуйте, пидоры, — сказал я.

«Может, стоило вены разрезать?» — запоздалая мысль совпала с прозрением: а ведь могут и просто покалечить. Придется, значит, наверняка.

В голове быстро взлетел тонкий писк, что-то надломилось.

Время послушно загустело, и я смотрел, как первый удар черепашьим темпом ползет мне в лицо. Я могу уклониться от этого замаха примерно пятнадцать раз, ударить в ответ — еще семь, а кулак не пройдет и половины пути. Такая вот прикольная алгебра. Но моя задача — просто раззадорить ребят — раззадорить и сделать так, чтобы в этой драке я гарантировано умер.

В «берсерке» мне хватит даже простого удара по грудной клетке.

Спасибо, что ты у меня была, Аянами.

*no signal*

Вот так всю жизнь я и бегаю. От одной проблемы к другой, от одной — к другой. От одной — к другой. От недо-семьи — в академию, из академии — в отношения, из отношений — в работу. И в моей жизни так и остались: и отец, и отношения, и работа, но все это дерьмо приобрело такой налет безысходности, что я так и не понял главного.

Бегал-то я от одиночества.

Собственно, можно уже считать, что добегался.

Рядом сидела Рей — это был какой-то парк или вообще не пойми что. Садик, что ли. Небо было сплошь желтым и светилось словно бы все и сразу, никакого солнца, никакого освещения. «Очередной бред о колонии. О провалившейся идее рая на двоих». Аянами смотрела перед собой, медленно водя рукой в воде. Вон оно как, тут еще и водоем.

Молчала Рей, молчал я. А еще мне совсем не больно.

Рай, понял я. Попадают ли синтетики в рай? Я одернул себя: ты что, идиот? Аянами никуда, кроме рая, попасть не могла, и плевать, синтетик она или нет. Главное, что внутри.

— Не главное.

Я обернулся и понял: нет, это не рай. Тут есть Аска.

— Главное — это ты сам. Если ты видишь бога в Еве, то это твоя личная проблема.

— А мне казалось, что проблема — это когда себя считаешь богом.

— Тогда эта проблема не личная. Тогда это проблема для окружающих.

— Странно. Рей стала для меня всем, но почему-то это напрягло именно окружающих. Не видишь противоречий, Аска?

— Нет.

Мир вокруг менялся, он разваливался на куски, и даже водоем зарос кровавой травой. Пустые стрельчатые арки, желто-оранжевое небо.

Это ад, понял я. Добро пожаловать на встречу с сомнениями. Кто там мечтал о пекле для управления? Ознакомься сам для начала.

— Человек создал Еву, не разобравшись сам с собой.

Я обернулся. Нет, это не ад. Со мной по-прежнему Рей.

— Я не знаю, кто там создал человека — бог или природа, — пожала плечами Аска, — но у этого создателя явно был повод сходить к психиатру. Так что ничего страшного. Может, создавать разум — это признак безумия?

Это великолепно. Это феерично: застыть на границе какой-то хрени с двумя призраками, говорить о вечном и понимать, что это все — в моей голове. Я четко осознаю, что это бред. Я брежу о гребаной этике, это безумие, и нечего тут разводить дебаты о гранях человеческого.

Я понимаю, что вопреки всему-всему: вопреки режущей тоске по Рей, вопреки бандитам, Нагисе и коллегам из управления, вопреки собственным желаниям —

Я снова жив.

*no signal*

Вокруг была подсвеченная снизу оранжевая жидкость. Я висел в ней, и в мареве просматривалась какая-то ерунда — трубки, катетеры, зажимы, манипуляторы. А прямо передо мной за толстым стеклом стояли темные силуэты.

Ничего не болит. Это хорошо, и это главное.

«Я в LCL». Стоило мне оформить эту мысль, как жидкость забурлила, и через секунду волосы налипли мне на лицо: «универсальную кровь» спускали. LCL вязкими струйками стекала с оборудования, с зажимов, которые меня держали, она оплывала по мне, теплая и противная, и хотелось протереть глаза — в них все плыло и колебалось из-за пленки, которую не получалось сморгнуть.

«Я жив».

Потом был душ — горячие плети дезинфицирующего раствора. Потом меня поставили на пол, а потом наконец я выпал куда-то наружу, прямиком в мохнатое большое полотенце.

«Как будто просто из ванной вышел».

— Стоять можете?

Я кивнул. Вроде могу. У голоса не было интонаций, кроме общей вопросительной, не было модуляций и не было пола даже. Я убрал полотенце от лица и осмотрелся. Серый небольшой зал, стеклянная стена, из-за которой я выпал, уползает на место, медоборудование за ней втягивается в потолок. Буднично как-то.

— Назовите себя.

Я обернулся: все же парень, какой-то унылый типчик в бледно-зеленом лабораторном скафандре. Сложный модуль на ухе — лупы какие-то, спектропреобразователи… Это не врач. Это ученый.

— Икари Синдзи, старший лейтенант управления блэйд раннеров, — я скривился: словно бы водопад воспоминаний, целый ледяной ад памяти ухнул прямо на меня. Я кивнул себе и добавил:

— Бывший. Что со мной?

— Одну минуточку.

Врач-ученый просто повернулся и вышел, дверь за ним закрылась, и недвусмысленно загорелся красный огонек на замке. А я так и остался стоять в полотенце посреди тихо гудящего серого зала. «Ну, раз уж пауза…» Больница? Вряд ли. Реанимационные боксы совсем другие. Значит, исследовательский институт.

Я почесал грудь и заглянул под полотенце. Так и есть: длинный шрам, значит, — открытая операция на сердце. Еще что? Какое-то странное ощущение за ухом. Я ощупал голову и обнаружил выбритый пятачок почти на затылке. Имплантат в мозг, значит. Еще один. И где там теперь этот самый мозг помещается — черт его знает. Правда, ничего нового я пока в себе не ощущаю, но это ни разу не показатель.

Вопрос номер N: как долго я здесь пробыл. Трюк с проверкой длины щетины не получился, меня, похоже, побрили. Шрамы тоже ни о чем не говорят. Я сел на пол, подложив как можно больше полотенца под себя. Значит, будем ждать.

И думать.

Аянами. Кацураги. Сорью. Нагиса. Дикое ощущение, что все они остались у меня в прошлом. Где-то там, до этого бака с медтехникой. Мелькнула мысль, что из меня просто вырезали тот самый колючий комок, и я даже хохотнул. Хохотнул — и сам испугался: это был сухой смех, больше похожий на кашель человека с усохшими легкими. Или на смех специала. Или на смех машины. Или…

Дверь моргнула замком и уползла в сторону, впуская внутрь моего отца.

— Сын.

Я медленно встал, пытаясь унять взбрыкнувший пульс. Ну, хоть что-то не меняется.

— Отец.

— Одевайся.

Отдав мне пакет с одеждой, отец отошел к стене и парой касаний вызвал пульт. Одеваясь, я поглядывал на его скупые движения. Гендо Икари был все в том же черном костюме офицера, с которого сорвали погоны. Впрочем, хрен там. Он похож на офицера, который сам швырнул свои погоны начальству.

— Готов? — отец вынул флэшку, задвинул на место пульт и обернулся.

Готов, конечно. Одежда была странной: темно-серой, обтягивающей и очень плотной. А еще она напоминала структурированную ткань — специальную поддевку под броню. Особенно намекала обувь — то ли очень странные носки, то ли какие-то извращенные бальные туфли.

Гендо Икари кивнул и вышел. Дверь осталась открытой.

* * *

— Для начала — о твоем деле. Бывшем деле.

Я запомнил только молчание, лифты и коридоры — а потом сразу, как нарисованный, возник кабинет отца. Тот самый кабинет в самой верхушке пирамиды. «Что ж, по крайней мере, мне не надо спрашивать, где я».

— Сговор производителей Евангелионов называется проект «SEELE». Никакого отношения к коммерции не имеет.

Отец сидел на своем месте, буднично сложив руки на столе, а я все пытался удивиться: вот мне бы сейчас былой раж да былой интерес. Но, видно, не судьба. Почему-то тайны высокого бизнеса, да что там — тайны того, что со мной сделали, меня совсем не гребут.

«Перегорел».

Да, похоже. Так перегорает неонка: сначала мерцает, потом тускнеет. И что-то меня не торопятся менять, черт возьми. Похоже, моего отца устраивает полумрак.

— «SEELE» — это проект поэтапной замены человечества на Евангелионов.

Круто. Мой ночной кошмар, кошмар блэйд раннера Синдзи — и во плоти.

— Взгляни сюда. Это его ключевые этапы.

Листок. Нумерованный список, почему-то отцентрированный для печати. Протезирование — это понятно. Искусственное вынашивание плода — тоже. Это тоже ясно, ни у кого не должно быть подозрений насчет эпидемии бесплодия у красивых и безупречных женщин. О, а вот и Аска: эксперименты по сращиванию человека и синтетика. Внедрение синтетиков в общество.

Все круто, и даже очень страшно — особенно то, как просто это все выглядит на распечатанном на принтере листочке. Непонятно только одно.

— Зачем это все?

Отец изучающе рассматривал меня. Хотелось уточнить, но я просто ждал ответа, честно пытаясь зафиксировать взгляд на кроваво-красных линзах очков.

— Люди обречены, сын. Человек не может жить ни здесь, ни в колониях. Процент новорожденных специалов экспонентно растет по всему человеческому сектору космоса.

Ясно. Значит, статистика и «спаси своих будущих детей — лети осваивать космос» — это все херня. Обидно: старческое брюзжание на кухне, оказывается, куда ближе к правде, чем симпозиумы и выпуски новостей.

— Но генная терапия…

— Отсрочка. Через поколение прогресс мутации только возрастает.

Сейчас надо спросить о причинах. И всего-то. И я узнаю какую-то офигенно страшную и бредовую тайну. О проклятии природы, гневе древних богов или происках пришельцев.

Только не хочется что-то.

— Я понял. И зачем это все знать мне?

Икари Гендо откинулся в кресле и сложил руки на груди.

— Меня это не устраивает. Ни повод, ни решение.

Хороший диалог. Я о себе, он о себе. Подразумевается, что меня должно не устраивать то же, что и его. Так что я просто промолчал. Отличный прогресс: я не злюсь, не раздражаюсь, не бегу за своими комплексами на поводке. Да и… Остались ли они — эти самые комплексы?

— Есть альтернатива. Симбиоз людей и синтетиков, дополнение человечества.

Дай угадаю, папа. Это твой проект, но он никому из твоих подельников не понравился. Мне он не нравится хотя бы тем, что я не вижу отличий. И вообще не понимаю, какое будущее у мира на двоих.

Лучше уж нас всех на свалку или сразу в печи.

— И в чем разница?

— В прошивке.

Снова пауза. И колючее ощущение проверки: отец словно бы ждет, что я начну задавать вопросы, нервничать, изумляться. Извини, отец. Нервы — нервами, но беситься? Уволь. Мне и раньше было положить на глобальные дела, а уж теперь… Впрочем, судя по поведению Гендо Икари, он видел как раз то, что хотел.

Гордись, брат. В свои двадцать семь ты начал чертовски круто оправдывать доверие отца.

— Или солдат, или человек. Или новая раса, или опора старой…

Еще до того, как он продолжил, я все понял.

— …Или Нагиса, или Аянами.

Значит, все бред. И какие-то особые условия бегства, и «Чистота» — бред.

— Искусственный человек, способный все понять, поддержать, простить… — я говорил, а картинка расплывалась, перед глазами проносились образы моего короткого прошлого, которое я успел разделить с Рей. — Идеальный человек.

— Нет.

Я замер, образы раскололись, пошли трещинами.

— Нет?

— Нет. Просто человек, который идеально подходит уже существующему.

Это как удар под дых. Плюс на минус — это фигня, нет у нас плюсов и минусов. «Любовь — это когда двое смотрят в одном направлении», — туда же. Чушь. Но как тогда? Как? Как программа вычислит, что хорошо, а что плохо? Как ей не ошибиться?..

Стоп. Да никак — и это тоже часть программы. И часть отношений.

Рей ошибалась — она получила пощечину, хотя должна была бы понять мое состояние, раз уж такой идеальный душевидец. Она просто развивалась рядом со мной. Делал шаг я — делала она. Иногда убегала вперед — не могла не убегать, потому что при всей своей приспособленности ко мне она оставалась человеком.

Нет, не бывает и быть не может. Слишком сложно, и никакой «Нексус-6»…

Я замер. «О, черт. Приспособленность ко мне».

Она при первой встрече назвала мою внешность идеальной. Она отреагировала именно на мои слова. Она нашла меня. Она… И когда я начну доверять своей паранойе?

— Полевые испытания на мне, значит? — спросил я. — А ты сам бета-тест проводил?

Я почти блаженствовал: впервые с момента пробуждения внутри что-то кипело. Разобрать бы еще эту кашу — горечь, ярость, ненависть. И тоска. Тоска от того, что чудо не перестало быть чудом. Чудо, которое должно было быть только нашим. Чудо, которое спасало нас обоих.

Или все же перестало?

Ненавижу.

— Тебя что-то не устраивало в ней?

Сука. Я встал, чувствуя, как сводит мышцы от желания вбить кулак ему в горло.

— Ты создал ее, чтобы она встретилась со мной. Создал для меня куклу. С какого хера бы меня что-то не устраивало?!

Снова тишина — и спокойный, ненавистно безразличный густой бас:

— С точки зрения будущего, это ты появился на свет, чтобы встретиться с ней.

Гребаная софистика. В чем смысл жизни. Где предназначение, для чего кто родился. Пошло оно все.

Если бы можно было не верить отцу, я бы не верил. Я бы отказался верить в то, что пережитое мной, — это всего лишь эксперимент. Я бы на доказательства забил, я бы на все, все забил, но эта сволочь, эта старая бородатая сволочь… Я сидел, уткнув лицо в кулаки, и в поле зрения плыли кровавые пятна. Успешный эксперимент получился, охренеть какой успешный, я рад. Черт, как я рад.

По хер. Мне все по хер, понял я. Так, наверное, и надо: идеал в нашем мире может быть только синтетическим, и уже похоронив его, ты понимаешь, что все куда гаже. Что этот самый идеал кому-то был нужен, и твой ком в груди — это все тоже часть опыта. И этот кто-то посмотрит, запишет, презентацию подготовит и своим равнопараллельным тоном позовет тебя для следующей части опыта.

«Ну что ж. Раз все так…»

— Зачем понадобился я?

Следовало бы, конечно, спросить проще: «почему мне не дали умереть?» — но это уже совсем декаданс.

В задницу декаданс.

— По многим причинам, — и снова эта пауза. Ну-ну, я потерплю. — Главное то, что партнеры требуют прекратить работы над проектом «Дополнение» и перевести все ресурсы в проект «SEELE».

— Моя роль?

Мне начинал нравиться этот обмен репликами, а еще — мне и вправду все это безразлично. В некотором смысле, те «пидоры» меня таки ухайдакали. Или я еще раньше умер — когда коллеги убили мою партнершу по опытам.

«Партнершу по опытам…»

— Ты их уничтожишь.

— Каким образом?

— Идем.

Лифт появился прямо из пола — прозрачная колба с голографическим интерфейсом. Это очень вовремя, а то я уже даже забыл, как удивляться.

— Хорошо. Что с «Чистотой»? Их тоже нужно устранить?

Мы стали в колбу, еле заметная дверь скользнула на место, и лифт провалился вниз.

— Нет. Их уже уничтожили блэйд раннеры.

«Уже?» Вот мы и подошли к забавному вопросу. Люблю я его.

— Сколько… Меня не было?

— Семнадцать дней.

Если мне не изменяет память, то по времени Рей я знал меньше.

— Понятно. Что со мной сделали?

— Полный реморфинг сердца. Усиление нервных контуров, имплантация управляющего интерфейса.

Я вскинул голову:

— Управление? Мной?

— Нет. Управлять будешь ты.

Лифт опустился в зал, и я невольно закрыл глаза: тут было ослепительно. Белый пол, интенсивный белый свет, глянцевые белые же стены. И тусклое пятно — профессор Акаги. Моя подельница в убийстве Майи Ибуки.

— Добрый день, — сказала женщина. — Ну что, будим их?

Отец кивнул, а я просто осматривался: все скажут, когда надо будет.

Акаги подошла к стене, оттуда каскадом выплеснуло голографические пульты, и женщина заметалась пальцами по вспыхивающим кнопкам — и это, признаться, выглядело эффектно. По крайней мере, объясняло, как она успевает конструировать прошивки и печататься в научных вестниках. Ну, и базы возглавлять. Хотя с базами — это вопрос не скорости, а совести.

Часть стен поляризовалась, открывая вид на баки, наполненные LCL. Раз, два… Девять баков, каждый полтора стандартных примерно. А внутри…

— «Серия».

Я оглянулся на отца, потом снова посмотрел в ближайший ко мне бак. Внутри оранжевой жидкости плавало огромное человеческое тело — не меньше двух с половиной метров. Мускулатура мужская, очень мощная такая мускулатура, а гениталий нет. А еще — нет лица: просто сглаженный выпуклый овал с дырочками носа, но безо рта и глаз.

«Параграф пятый Международного уложения СКЕ, — вспомнил я. — Тератоморфирование Евангелионов запрещено».

— А еще у них нет личностей, Синдзи, — сказала Акаги. — Упрощенная прошивка.

— Упрощенная? Тогда как…

— Просто разбуди его, — сообщил отец, подходя ближе. — Через твой имплантат ты наделяешь его частью сознания. Резервное копирование и мотивационный контроль.

— Но…

Макинами. Нагиса. Аянами. Даже те двое, первые «нули», которых я видел…

— Это не Евы, сын, не обманывай себя. Это «Серия». Пока есть ты — есть они.

— Дублирование органов, силовое протезирование… Короче говоря, только в одной грудной клетке — восемнадцать патентов.

Акаги. Гений по созданию монстров. Черт возьми, она ведь гордится этим, и, наверное, есть чем: сначала совершенный спутник, теперь — совершенный раб. Пока есть хозяин, есть раб. Офигенная мотивация.

— Разбуди его. Просто смотри на него, попытайся увидеть себя его глазами.

Я оглянулся, и Акаги с кривой улыбкой развела руками:

— Ну, да. Нет глаз, конечно. Да, сам подход — штамп, конечно, но такая программная последовательность заложена как инициальная.

«Серия». Ты у меня будешь номер один. Я почти прилип к стеклу — я сегодня послушный. Раз уж лезть в опыты, так с головой, как Майя. Только эта тварь никогда не сможет на меня напасть. Ну же, давай! Вот такими бы создать всех Ев — послушными куклами, чтобы вы могли бетон — в крошку, а человек вас — мыслью в порошок! Чтобы каждый вдох и выдох Евы — защитить человека, чтобы никогда и не посмели — симпатизировать, любить, жертвовать собой. Броня не может жертвовать собой, так?

Вот и посмотрим, что ты такое!

В мозгу зашипело, и я вдруг понял, что поменялся местами с «Серией». Кровавая пелена отступала, я не понимал, где у меня глаза, но я видел. С хрустом выправлялся внутри разум — спокойный и простой, как устав. Первый пункт: хозяин.

Хранить. Повиноваться. Защищать.

Я моргнул и оказался на своем месте. В голове мокрым флагом полоскался мозг, от которого только что отщипнули кусочек. Титан за стеклом медленно оседал на пол, в баке спускали жидкость, а потом «Серия» встал и поднес руку к стеклу, поводил ладонью по нему, словно нащупывая меня.

— Есть, — сказала Акаги, и в этом голосе звякнул азарт.

Наркоманка.

— Следующий, сын.

Я пошевелил губами и поднес палец к носу: из ноздрей подтекала кровь. Вот уж не подумал бы, что в наш век за преданность так же принято платить кровью.

— Понял… Отец. Это будет «номер два».

Взрыв чужого разума, направленный взрыв — и будто выпрямляется сложенная конструкция.

Повиновение. Я сам по ту сторону стекла — маленький, беззащитный и всесильный.

К пятому баку меня подвели под руки, тампон из носа уже решили не вынимать.

В перерывах мне что-то рассказывали об их оружии, о том, что все готово — и какие-то запредельные коил-ганы, и комбо-мечи, и новое поколение специальной тканевой брони…

Глядя на девятую «Серию», я висел между отцом и профессором Акаги: ноги уже отказывали. «Что-то я много этим тварям отдаю. А впрочем — чего не сделаешь за беззаветную преданность, которой позавидует и собака?» Хотя я, конечно, все врал себе. Помимо момента полной «синхронизации» с чуждым разумом я ничего не ощущал — вообще ничего. Был, конечно, какой-то вялый интерес к причинам всего этого кровоточивого абсурда, но — не более.

Наверное, так рождается желание убивать. Просто так. Чтобы посмотреть, как в твоем кулаке что-то корчится — не суть важно, что именно. А важно — стиснуть кулак, отнимая жизнь. Но… Господа «Серии», мы ведь не звери? Я чувствовал, что все они согласны со мной.

Нет, что ты, Синдзи. Конечно, не звери.

Поэтому я придумал причину. Очень хорошую причину, чтобы отнимать жизни. Даже придумывать толком не надо. Как вам, ребята? Идем?

Идем, конечно, Синдзи.

*no signal*

Легкий ионный фрегат «Рудольф Штернблад». Защита: энергетическая — переменное АТ-поле, физическая — трехслойный комплекс (активная броня, композит, основное бронирование). Способность перемещаться у поверхности Земли — активна. Экипаж — десять человек. Вооружение — восьмимиллиметровый рельсовый ускоритель, три карбонных лазера…

Примите сертификаты управления…

*no signal*

— Гендо, ты не перегрузил его? Прямо в мозг техданные…

— Помолчи. Еще давай.

Я оттолкнул от лица выжигающий мозг запах.

— Сколько пальцев?

— Пять, — сказал я, поднимаясь. — Что такое «ионный фрегат»?

Ноги дрожали, в голове проходило ковровое бомбометание, но я встал без посторонней помощи, тем более что она не особо-то и спешила.

— Транспорт для тебя и «Серий». Твои цели находятся в разных уголках планеты.

Понятно. С такими системами маскировки и с таким вооружением я могу почти все.

— Выходит, я — твой спецназ теперь?

— Да.

Ну, помянем Демилитаризированную Зону Номер Один, — да здравствуют войны корпораций. Я осмотрелся. Лоснящиеся кусочки моего разума окружали нас высоченной стеной. Могучие бледно-розовые тела, еще блестящие от жидкости, омерзительно-голые, никакие, безликие.

Прекрасные.

В каждом из них — крошка меня. Это даже круче, чем быть отцом.

— Идем одевать твоих кукол, Синдзи-кун, — сказала Акаги и пошла к стене, которая тут же стала расходиться диафрагмой.

Отец уходил за ней, а я пытался понять, что же будит во мне слово «кукла»

* * *

Я шел по усиленному гудрону летного поля к фрегату «Рудольф Штернблад», стремительной мешанине плоскостей без единой плавной линии. За мной шагали «Серии», и я с трудом удерживался, чтобы не обернуться.

Белая гвардия, от носков ботинок до широких шляп.

Длинные широкие плащи до косточек, усиленные псевдо-пелериной — дополнительным тканевым экраном на груди и спине. Широкие портупеи, дисковые коил-ганы в захватах за спиной, на поясе — длинные мечи в ножнах. Красивые слегка изогнутые мечи, когда-то похожие были в Японии — очень длинная рукоять, больше трети общей длины. Двойной режим — АТ-поле и виброудар.

В общем, если один такой мечник сойдется с фрегатом, я не поставлю на фрегат ни кредита. Хотя… Можно рискнуть. Я теперь богат.

«Я восстановил тебя в своем завещании».

Это правильно, папа. Если бы мне вдруг приспичило, я бы взял эту компанию силой.

Впрочем, у меня другие цели.

Сначала сговор, потому что мне так приказали. Потом — Нагиса, потому что иначе я не могу. Потому что я теперь сильнее. И, если вдруг мне понравится, — управление. Хотя этих ублюдков стоило бы и поблагодарить.

«— Почему я?

— О чем ты?

— Почему нельзя вогнать этот имплантат в голову кому-нибудь другому?

— Потому что. Редкое психическое отклонение. А шок после потери Аянами едва не убил тебя на его фоне. Самоуничтожение. Любой другой умер бы после этой синхронизации.

— Были случаи?

— Были. Много случаев».

Я достал из кармана сигареты. Мимо меня в открытый люк пролезали «Серии», а я курил, изучая радужные переливы АТ-поля над летным полем корпорации «Ньюронетикс».

Спасибо, коллеги. Как вернусь — обязательно скажу спасибо. Всем и каждому.

Всем и каждому.

Загрузка...