БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 18

Дни сменяли дни, а неизвестность оставалась. Однажды, когда Вильям шел домой, мимо него проехал милицейский фургончик, помигивая синей лампой на крыше. Вильяму стало ясно, куда он едет, он даже почувствовал что-то вроде облегчения оттого, что эта неизвестность наконец закончится. Он зашел в продуктовый магазин и на все деньги накупил консервов и колбасы. Но фургончик, оказалось, спешил куда-то в другое место.

Через неделю он забрал у хозяйки конверт с надписью «Сыну», потому что надо было платить мастерам, которые возводили стены его замка. Расплатившись, он распорядился работы прекратить, потому что больше платить будет нечем.

Милиция дала ему время, поэтому он стал обдумывать, как сохранить хоть что-нибудь из приобретенного. Сначала он потащил мать к нотариусу и подарил ей начатый дом, потом надумал было перевезти к матери новую мебель, но смекнул, что милиция может прицепиться — куда подевались краденые деньги, докопается до дома и из-за какой-то пары стульев конфискует его. В это время позвонил Альберт и сказал:

— Зутис уже в тюрьме!

Вильяму показалось, что голос у Альберта радостный.

— Что же нам делать?

— Ничего. Каждый сам кузнец своего счастья. Не сумеешь, выковать — получится пшик.

— Похоже, что ты радуешься.

— Конечно, радуюсь. Если Зутис в тюрьме, значит он держит язык за зубами, и наши шкуры уцелеют. Я ведь говорил, что он будет молчать.

— Дай-то бог!

— Приезжай к нам ужинать, я сейчас буду жарить котлеты из кабанины. Минга тоже приглашает. — Да, это опять был жизнерадостный Альберт. — Минга тебе что-нибудь споет, мы купили электроорган.

У Минги было узкое, девчоночье лицо, длинные, прямые волосы, и никаких округлостей там, где они обычно бывают у женщин. Весила она хорошо если два пуда, носила карминно-красные или снежно-белые брюки, расклешенные внизу — они тогда входили в моду — и по своему образу жизни напоминала рысака на ипподроме, которому все же удалось выбросить жокея из коляски, и теперь, почуяв необычную легкость, он скачет впереди других лошадей или, сойдя с дорожки, делает круги по траве.

Она была юной, но не красавицей; ей всегда хотелось находиться в центре внимания, поэтому она выкидывала разные глупости, но этим привлекала внимание окружающих лишь на несколько дней. Это особенно причиняло ей боль. Тогда ее белые брюки — господи, каких только жертв она не принесла, чтобы заполучить их, потому что денег у нее не было! — тогда ее белые брюки заметил Альберт Цауна. Такая комбинация — седой, всегда благодушный мужчина и юная девушка — показалась Минге достаточно пикантной, чтобы завязать роман. К тому же взбунтовались ее предки, они гнали либо учиться, либо работать. Чтобы подавить их мятеж, Минга покинула родную квадратуру и ночевала у подруг, но это не было ни приятно, ни удобно. Внезапная возможность сделаться хозяйкой дома застала ее неподготовленной, но, осмотрев большой зал Альберта, — этот зал и еще маленькая комнатка достались Цауне после раздела квартиры домовладельца — она решилась на этот шаг и даже вышла бы за Альберта замуж, если бы это не выглядело так ужасно старомодно.

Альберт Цауна на своем веку изведал столько любовных приключений, что уж и не надеялся на то, что когда-нибудь увидит в женщине что-нибудь новое. Он протянул руку, чтобы сорвать Мингу, как сливу, и удивился, что ему это не удалось. Тогда он вспомнил о разнице в возрасте и о том, что Минга имеет какое-то отношение к искусству, в то время как он всю жизнь довольствовался сортировкой артикулов.

Жизнь с другими женщинами у Альберта протекала как по расписанию: рестораны, прочесывание магазинов, поездка в Палангу, лето в Юрмале, походы в гости к знакомым, где столы ломились от закусок, и между делом — какой-нибудь спектакль в театре или сентиментальный заграничный фильм. Минга в его жизнь внесла хаос. И разумом, и всем своим нутром он чувствовал, что та жизнь, которую ему предложила Минга, бутафорская, однако он охотно подчинился течению, потому что увидеть такие яркие берега с другой женщиной уже не надеялся.

В доме Альберта появились длинноногие лохматые субъекты с жидкими бороденками и такими же долговязыми девицами. Во время чтения стихов тут же на ковре они целовались, — Минга приказала отодвинуть стол в угол, стащила в одно место все одеяла и ковры, какие имелись в квартире, вычистила их пылесосом и теперь прямо на полу сервировала послеобеденный чай, а гости устраивались вокруг кто как умел. Приходили фотографы-фанатики показать свои художественные фотографии, художники, которые, правда, не умели нарисовать даже лошади, но зато говорили, что в красках умеют выразить тончайшие нюансы души. Приходили и молодые поэты — их ничего не стоило уговорить почитать свои стихи, но почти невозможно было остановить их чтение. Поздно вечером, после спектаклей, приходили молоденькие актеры — они еще только мечтали о ролях с текстом хотя бы в три предложения. Все они приходили сюда, потому что здесь они пользовались почетом, в этом маленьком обществе они ненадолго становились теми, кем желали стать в глазах всего большого общества.

У этих молодых людей денег не было — большое общество их работами еще не заинтересовалось, и Минга считала своей миссией удовлетворение их насущных потребностей. И поскольку делалось это на деньги Альберта, то ей это не доставляло особых трудностей. Альберт расходы воспринимал как само собой разумеющееся — если он хотел продолжать такие посиделки, то надо было платить. Разве за театр не надо платить? А для него в конце концов это было куда интереснее театра. Если он не позволит Минге хозяйничать так, как ей хочется, Минга сбежит. И кого он раздобудет взамен? Какую-нибудь женщину, которая начнет таскать его по ресторанам, где угрюмые типы жуют подгоревшие шницели? И будет ли этой женщине двадцать лет, как Минге? Да, Минга его муштрует. Сумасбродный генерал нашел себе сержанта и муштрует его. Волосы подстричь под Габена, бороду — под Хемингуэя. Виски напомадить, чтоб седина блестела. В дверь звонят, поди сюда, встань и стой прямо!

Друзья Минги — не бог весть какие поборники нравственности — оценили возраст мужа и старались завоевать благосклонность Минги — Альберту даже казалось, что некоторым из них эта благосклонность уже когда-то принадлежала, — однако Минга соблюдала дистанцию, хотя на словах восхваляла раскованность, как того требовала мода новой богемы.

Очень скоро Альберту эта дорогостоящая театральщина даже понравилась, он вошел в свою роль и играл ее хорошо.

Происходившее вокруг него напоминало ему игру, когда люди, взявшись за руки, мчатся по кругу в зале, друг друга заражая весельем. Он заражался молодостью.

— А что я потеряю? — прикрикнул однажды молодой Альберт на старого, расчетливого Альберта, который все-таки еще сидел в нем где-то в глубине.

В средние века в Западной Европе придворные балы приводили к разорению не только мелких герцогств, но и целых королевств, правители которых были помешаны на роскоши и внешнем блеске. Так что ничего удивительного нет в том, что в наши дни балы разоряют какого-то там завмага. В отличие от высокородных особ средневековья Альберт Цауна не мог увеличить свои доходы посредством организаций лотерей, перековывания денег или повышения налогов, но и его положение не было совсем безнадежным — Вильям Аргалис задолжал ему пять тысяч рублей.

И Альберт направился к нему.

Несмотря на прекрасную весеннюю погоду лицо Вильяма казалось хмурым. Вильям безгранично удивился, что нашелся человек, который думает, что у него есть деньги.

Альберт посоветовал продать дом недостроенным, но Вильям успел к нему привязаться, он простодушно надеялся за будущую зиму скопить денег на стройматериалы, а летом продвинуть строительство немного вперед своими силами: стены уже были сложены и подведены под крышу.

— Все это прекрасно! — Альберт рассердился. — Но я хочу получить свои деньги!

— За квартиру — девяносто… Мальчик приходит и выклянчивает около двадцати… На руки-то я получаю меньше двухсот пятидесяти. Вычеты!

— Мне все это до одного места, мне нужны мои деньги!

— Я могу тебе по вечерам сшить костюм. Хоть даром!

— Идиот, мне деньги нужны! Пусть тысячу для начала!

— Цветной телевизор тоже продать нельзя, сын приходит смотреть…

Альберт от злости заскрежетал зубами и убежал. В тот вечер убежал. Но на следующий день позвонил Вильяму и опять потребовал свои деньги. Наконец, выжал обещание, что Вильям подумает. Хотя думать-то было не о чем — единственное, что Вильям мог продать, чтобы отдать долг — это незаконченный дом. Может, ему продать только верхний этаж? Альберту до этого нет никакого дела, ему нужны деньги, потому что на книжке осталось рублей двести, с которыми Минга разделается быстро. Она привыкла к тому, что у Альберта деньги водятся всегда, поэтому тратила их, не считая. А напоминать ей о бережливости абсолютно бесполезно. На какое время ей хватит пяти тысяч? На год? Но все-таки это будет интересный год. А потом? Сбежит? Может быть. И все же не деньги привязывают Мингу ко мне, с воодушевлением думал Альберт, и в значительной мере он был прав. С самим Альбертом вряд ли ей трудно было бы расстаться, но с атмосферой, которую она сама создала, со званием хозяйки дома, с тем Альбертом, который своими седыми висками придавал этой атмосфере пикантность и уравновешенность — со всем этим в целом ей расстаться было бы трудно, без всего этого она почувствовала бы себя голой и замерзшей.

Вильям понимал, что деньги Цауне отдать надо, понимал, что добыть их можно, только продав дом, и все-таки медлил, ожидая чуда. Этот дом означал для него гораздо больше, чем думал Альберт, в воображении Вильяма этот дом уже давно был готовым дворцом, куда он приведет Беату. Дворец, в который вернется к нему Беата. Сюда она придет, даже если и не очень будет этого хотеть сама, но придет потому, что первым сюда придет сын. А мальчик придет — это он знал твердо. Мальчишка уже сейчас стремится к большей свободе, через год это стремление удвоится. У матери он спит на диванчике в проходной комнате, а у Вильяма он получит две комнаты с отдельным входом, и сможет возвращаться домой хоть поздно вечером, хоть рано утром. Через год у него уже будет подружка, некоторые уже в семнадцать лет женятся. Но Беата мальчика одного не оставит. И правильно сделает. Когда вся семья снова будет вместе, появится возможность немного ограничить свободу сына — это ему не повредит.

Но если придется продать дом, то все это останется лишь мечтой. За эти два дня, которые он выпросил у Цауны на размышление, Вильям перебрал в уме разные планы. Можно построить теплицу и зарабатывать на продаже зеленого лука или разводить нутрий — планов было много, только на их осуществление ушло бы несколько лет, а Цауне деньги нужны были немедленно.

Вильям боялся себе даже признаться, но мысли о деньгах всегда приводили к мысли о возобновлении предприятия. Через два месяца он мог бы отдать долг Альберту — а еще через два достроил бы дом, который в противном случае черт знает когда удастся закончить.

Цауна отрицательно качал головой. Против денег он не возражал, но разгребать горячие угли руками не хотел. Охотнее всего он получил бы деньги и потихоньку отвалил к своей Минге, а тут разыскивай следы Зутиса, узнавай, был ли суд или когда будет и что Зутис там наговорил.

Но Альберту не хотелось огорчать Вильяма, он чувствовал, что тот к своему дому прирос как гриб-трутовик.

И Альберт отправился на поиски Зутиса, чтобы доказать Вильяму, что для него единственный выход — это продать дом.

— Из тюрьмы его выпустили за недостатком улик, — рассказала о своем приемном сыне Альберту тетя Агата. — Он ведь умный.

Агата угощала Цауну вкусным кофе из цикория, который она поджаривала сама, и жаловалась, что ей уже трудно крутить кофейную мельничку.

— Дома пробыл всего часа два и опять исчез. Сказал, уедет далеко…

— И с тех пор никаких известий?

— Звонит по телефону. Холодно, говорит, там и вокруг медведи бродят, но зарабатывает хорошо. Так вот я тут и стерегу его имущество. Будешь проходить мимо — заходи на кофеек!

Новости, которые сообщила Агата, удивили Цауну и в то же время успокоили: так или иначе, а Зутис исчез — и милиция осталась с носом. Но вместе с Зутисом исчезла возможность шить костюмы. Подпольный цех из-за отсутствия руководителя ликвидировался сам собой, инвентарь пропал тоже. Денег для создания нового ни у Альберта, ни у Вильяма не было, поэтому на всем пришлось поставить крест.

Перед тем, как сообщить это Вильяму, Альберт вспомнил один свой давний разговор с Зутисом. Зутис жаловался, что у него мало портных, которые шьют пиджаки, а для шитья брюк людей он набрал достаточно. Он сказал, что таких, которым из-за детей приходится сидеть дома, немало. Не означает ли это, что цеха вообще не было, а на Зутиса работали у себя дома отдельные частники? Так или иначе, а таких частников Цауна тоже сумеет найти.

Тогда какая часть выручки полагалась бы Цауне? Две трети. Это уже капитал. Даже если Вильям намерен поработать всего несколько месяцев, все равно это капитал. Они с Мингой отправятся в заграничное путешествие, познакомятся с храмами искусства в Париже и Риме. Больше всего Альберта радовало то, что тогда им официально придется пожениться, чтобы можно было вместе путешествовать.

— Я поговорил с одним человеком, — через неделю сказал Альберт Цауна Вильяму Аргалису. — Он все уладит, но требует третью часть.

— Тогда все в порядке: мне одна, тебе одна и одна ему.

— Мне в голову пришла такая мысль… Надо бы поговорить с Вилитисом Сайсмаксом. Вы этот лишний десяток могли бы погрузить в его машину, и он отвозил бы домой, потом перегружал бы в свою, а мы с ним встречались бы уж после этого.

— Ты имеешь в виду шофера нашего пикапа?

— По-моему, он свой парень, я его знаю еще ребенком.

Вилитису сказали, что есть небольшая халтура, за каждую поездку — четвертак. Он клюнул сразу. Из-за того, что обещанный гонорар был небольшой. Если бы ему предложили сотню, он бы наверняка отказался. А деньги ему были нужны, он уже присмотрел себе расплющенные «жигули», а его «москвич» облюбовал кто-то из сельских.

Вильям обнаружил, что у Джонга по этому поводу нет никаких эмоций. Джонг не потребовал никаких объяснений, он только сказал:

— Хорошо!

Загрузка...