Через линию

4

Оптимизму этому противостоит не пессимизм – нет. Катастрофа окружена пессимистическими – особенно культур-пессимистическими – течениями. Пессимизм может, как у Буркхардта, проявляться в отвращении перед грядущим – тогда отводят взгляд к более прекрасным, пусть и ушедшим в прошлое картинам. Бывают и повороты к оптимизму, как, например, у Бернаноса – свет вспыхивает ярче, когда стало совсем темно. Сама абсолютная мощь врага говорит против него. Наконец, существует пессимизм, который фиксирует снижение общего уровня и всё-таки допускает величие на новой ступени, воздавая должное стойкости, удержанию потерянных позиций[3]. В этом – заслуга Шпенглера.

Противоположностью оптимизма является скорее пораженчество, распространенное сегодня чрезвычайно. Оно не оставляет ресурсов для противостояния грядущему – ни ценностей, ни внутренней силы. В таком настроении паника не встречает сопротивления; она распространяется словно вихрь. Злоба врага, жуткость средств как будто растут по мере истощения человека. И в конце концов стихия террора охватывает его со всех сторон. В таком положении слух о ширящемся нигилизме подтачивает его, приближая неминуемую гибель. Страх съедает душу и не может насытиться, ужас растет: отныне всегда есть охотник и есть жертва.

«Ну, что слышно о новых злодействах Олоферна?» – такую реплику произносит в «Юдифи» Хеббеля один горожанин, приветствуя другого. В пьесе удивительно точно схвачена атмосфера нигилистической молвы, что прилепляется к устрашающим фигурам вроде Навуходоносора с их приемами. Об Олоферне сказано, что тот считает верхом милосердия, если сгорит лишь один город, покамест ему наточат меч и зажарят жаркое. «На наше счастье, валы и ворота лишены глаз. Они обрушились бы со страху, узрев весь этот ужас».

Это провоцирует хюбрис властителей. Для всех сил, любящих сеять ужас, нигилистическая молва служит мощнейшим орудием пропаганды. В равной степени это относится и к террору – как к тому, что обращен вовнутрь, так и к тому, что направлен вовне. Первый особенно заинтересован в провозглашении подавляющего превосходства общества над единичным человеком. Это превосходство должно иметь черты морального сознания: «Народ – всё, ты – ничто!» – и вместе с тем постоянно напоминать разуму о физической угрозе, как возможности в любой точке пространства и времени лишиться имущества, да и самой жизни. В таких условиях страх способен сделать даже больше, чем насилие; слухи ценнее фактов. Неопределенность пугает сильнее. Оттого-то механизм страха предпочитают скрывать, а его обители переносят в пустынные места.

Внешний террор используется для обоюдного устрашения государств; здесь важен горгонический эффект – тот зловещий блеск, что исходит от оружия, когда его демонстрируют издалека, или хотя бы просто намекают на его существование. И здесь ставка сделана на ужас, который должен усилиться до уровня видений Апокалипсиса. Противнику хотят внушить веру в свою способность устроить конец света. Первой приходит на ум пропаганда, которая предшествовала запуску по Англии летающих бомб и звучала как мрачное объявление о катастрофе космического масштаба.

Между тем методы достигли небывалого размаха и изощренности. Их цель – демонстрировать безграничную мощь и готовность без колебаний пустить ее в ход. В этом противостоянии стремятся достичь сочетания физического и идеологического доминирования, чтобы излучать его далеко за пределами границ даже в отсутствие активных действий. Последние едва ли желательны – подобные войны сравнимы с чудовищными по масштабам транспортными авариями, которых все стремятся избежать. Но возможен сценарий, где один из участников, не выдержав напряжения, схлопывается без применения внешней силы. Именно на такой эффект рассчитаны фазы, получившие название «войны нервов». Полный крах, подобный тому, что описан Сартром в «Le Sursis»[4], всегда предполагает цепочку частных коллапсов. Государство лишается сердцевины – не только в лице своих вождей, но прежде всего на уровне анонимной массы. Попав в тиски нигилистического напряжения, единичный человек гибнет. А потому стоит разобраться, как ему вести себя в этом испытании. Ведь его сердце – поле битвы мира сего; его выбор важнее решений диктаторов и властителей. Он – их условие.