Черниговского полка поручик

Савенко позвал гостей в дом.

— Павел Иванович велел вам заходить, а мне приказал приготовить вам «царский ужин».

Шутку Пестеля офицеры знали. Она пошла от случая, когда крестьянин угощал царя.

Однажды император Александр возвращался с юга в Петербург. День клонился к ночи, пошел сильный дождь. Император решил остановиться в селе в одной из хаток, немного передохнуть. Хозяева хаты увидели, что к ним заехала важная особа, не подозревая, что это сам император, без стеснения говорили о своих делах, а потом хозяйка пригласила гостя к столу.

— Не осуди, барин, окроме картофеля, другой провизии нема. — Хозяйка поставила на стол чугун с картошкой, варенной в шелухе. — Уж который год наши мужики собираются челобитную бить царю-батюшке, дабы освободил от энтих проклятых поселений.

— Пошто поселения плохи? — угрюмо спросил Александр.

Хозяин до сих пор молчал, но когда жена заговорила о военных поселениях, оживился, поспешил ответить на вопрос гостя:

— Мочи нет, барин, какой-то супостат придумал их, а крестьянам продыха нет: кончается работа, начинается муштра. Кончается муштра, начинается работа. Не ведает царь-батюшка о наших страданиях. Вы, барин, ежели в Петербурге будете, дак если случай выпадет, поведайте ему. — Крестьянин понизил голос до шепота: — А может, не дай бог, он сам такое придумал?..

Крюков и Черкасский только шагнули в сторону комнаты Пестеля, как дверь распахнулась и на пороге появился сам хозяин в домашней куртке, комнатных тапочках, с гладко причесанными волосами.

— Милости прошу. Что это вы так поздно? Еще час — и я был бы уже в постели, и тогда мой верный Савенко ни за что не позволил бы меня будить. Разве что в экстренном случае, — Пестель улыбнулся. — Такой строгий у меня денщик…

— Павел Иванович, — начал Крюков, — в Тульчине генерал Чернышев. Когда он проезжал через Гайсин, так имел встречу с капитаном Майбородой, говорили с глазу на глаз. У нас имеются другие косвенные доказательства, что Чернышев пожаловал неспроста. После его разговора с главнокомандующим наш добрый старик ходит с поникшей головой, а несколько минут назад под окнами вашего дома, Павел Иванович, был какой-то тайный надзиратель, мы его спугнули.

Пока Крюков говорил, Пестель стоя внимательно слушал, потом тяжело опустился в кресло, сказал:

— Спасибо вам. Ваши подозрения вполне резонны, и, пока Савенко приготовит чай, мы кое-что ликвидируем, а «Русскую правду» упрячем. Так будет спокойнее. Могу заверить вас, господа, что ежели меня схватят и хоть жилы будут из меня тянуть, я ни в чем не сознаюсь! А Юшневского вы предупредили?

— Да, в Тульчине все наши настороже.

Пестель на минуту оставил гостей, вышел к своему верному денщику, распорядился:

— Зажги-ка, братец, камин…

На второй день Пестеля вызвали в главную квартиру армии в Тульчин.

В кабинете главнокомандующего поднялся ему навстречу пожилой генерал граф Витгенштейн, у которого Пестель в свое время был адъютантом.

— Здравствуй, здравствуй, Павел Иванович! Ну-с, как там у тебя дела?

Он заложил руки за спину, мелкими шагами ступал по кабинету, в углу которого за отдельным столом сидел Чернышев, называемый в армии инквизитором. Был известен своими реакционными взглядами. Аракчеев знал, кого посылать на такое дело.

Чернышев, не поднимая головы, что-то писал.

Главнокомандующий любил Пестеля. Он не верил тому, что рассказал ему Чернышев, и не стал томить его лишними вопросами, прямо спросил:

— Павел Иванович, сказывают, будто ты создал какое-то общество, имеющее намерение упразднить государеву власть?

Сердце Пестеля, казалось, на миг остановилось, но он тут же овладел собою и первый раз в жизни сказал своему начальнику неправду:

— Видимо, кто-то из моих неблагожелателей решил насолить мне, вот и сочинил эту небылицу, — спокойно ответил Пестель.

Оторвав взгляд от стола, на Пестеля уставился Чернышев и с ехидцей в голосе спросил:

— А о конституции, которую вы сочинили, назвав «Русской правдой», тоже ничего не знаете?

— Каждый волен говорить то, что ему заблагорассудится, но вашему превосходительству не позволительно пользоваться слухами.

Чернышев вскочил, словно его кипятком ошпарили, и грозно объявил:

— Именем его императорского величества вы арестованы!

Пестель все понял, он не стал ждать дальнейших распоряжений, спокойно вынул из кобуры пистолет, отцепил от ремня золотую шпагу с надписью «За храбрость», положил все на стол Чернышеву, сказал:

— Я готов!

Чернышев открыл дверь кабинета, позвал дежурного генерала Байкова и приказал:

— Взять под стражу!

Арестовав Пестеля, Чернышев распорядился произвести тщательный обыск в доме генерал-интенданта армии Юшневского, а сам поспешил в Линцы, дабы лично обыскать дом Пестеля. Тайно хранил надежду найти главную улику заговорщиков — «Русскую правду». Он уже отчетливо представлял, как обрадуется государь его изворотливости и, быть может, пожалует новый чин.

Генерал Юшневский, узнав, что Пестеля арестовали, поспешил в штаб и попросил позволения у дежурного генерала Байкова переговорить несколько минут с Пестелем касательно дел служебных. Байков разрешил, но предупредил, что не более десяти минут. При разговоре Пестель написал на бумаге: «Берегитесь капитана Майбороды, он предатель». Пододвинул бумажку Юшневскому, а потом все густо затушевал карандашом.

В кармане Пестеля лежала записка к Муравьеву-Апостолу, в которой он излагал, что необходимо немедленно предпринять. «Как ее передать Юшневскому?» Когда заканчивалось отпущенное для беседы время, Пестель, убедившись, что Байков по-прежнему не сводит с них глаз, сказал:

— Чуть не позабыл Алексей Петрович, я прошу вас, перешлите эти деньги моему денщику. Бог знает, придется ли еще с ним встретиться… — При этом Пестель подал Юшневскому деньги, в которых лежала записка Муравьеву-Апостолу.

Из штаба Юшневский направился к себе домой, но не удержался от соблазна, развернул записку Пестеля, пробежал ее глазами и понял, что это надобно срочно отправить по назначению в Васильков. Но прежде решил дома дописать несколько строк от себя вот о чем: если окажутся под руками верные люди, то надобно сделать так, чтобы на путях к Петербургу перехватить генерала Чернышева и освободить Пестеля. Но что это? В своем дворе Юшневский увидел солдат. Первой мыслью его было уничтожить письмо Пестеля. У дверей дома стоял караульный, который беспрепятственно пропустил генерала, но как только Юшневский переступил порог, офицер остановил его:

— Ваше превосходительство, оставайтесь на месте.

— Что здесь происходит? — спросил Юшневский.

— Нам приказано произвести у вас обыск.

На лицо генерала легла глубокая тень, и он тяжело опустился в кресло, стоящее в прихожей. «Как избавиться от записки Пестеля?» — сверлило в голове, а между тем офицер не спускал с него глаз.

Юшневский сунул руку в карман, нащупал там записку и вначале пальцами измельчил ее на мелкие кусочки, а затем и кусочки тщательно перетер и только тогда обрел некоторое спокойствие.

В переднюю вошли два других офицера, которые закончили обыск в комнатах. Один из них, видимо старший, которого Юшневский видел впервые, очевидно, его с собой прихватил Чернышев, бесцеремонно обыскал генерала и, обнаружив в его кармане потертые кусочки бумаги, положил их ка стол, понимающе сказал: «Успели», — и со злостью сдул их со стола.

— Мария Казимировна, — обратился Юшневский к жене, — сделай милость, угости господ офицеров шампанским. Я вижу, они изрядно потрудились: не только мои бумаги, но и письма родных соизволили прихватить.

Старший понял намек, стукнул шпорами, сказал:

— Честь имею! — направился к выходу, следом за ним со связками бумаг в руках ушли его помощники.

С тех пор, как арестовали генерала Юшневского и осудили на вечную каторгу, прошло более года. Жена Юшневского Мария Казимировна вначале жила в Тульчине, а потом переехала в Киев. Друзей и приятелей у нее поубавилось. Узнав, что муж в Сибири на каторге, Мария Казимировна написала прошение царю, чтобы разрешили ей выехать к мужу. Но царь ей отказал. Она написала еще несколько прошений, которые были также оставлены без последствий. И только два года спустя Николай I дал наконец разрешение, и то случайно.

Царь читал в своем кабинете различные бумаги, принесенные ему на доклад Бенкендорфом. К нему вошла императрица, положила руку ему на плечо, прошептала:

— Ника, ты мне обещал сегодня прогулку по Неве. Смотри, какая чудесная погода. Доколь здесь будешь сидеть?

— Сейчас, сейчас, милая, но прежде ты послушай любопытное письмо, — и, порывшись в бумагах, вслух прочитал: — «Для облегчения участи мужа моего повсюду следовать за ним хочу, для благополучия жизни моей мне больше теперь ничего не нужно, как только иметь счастье видеть его и разделять с ним все, что жестокая судьба предназначила… Я хочу исполнить священный долг мой и разделить с ним его бедственное положение. По чувству и благодарности, какую я к нему имею, не только бы взяла охотно на себя все бедствия в мире и нищету, но охотно отдала бы жизнь мою, чтобы только облегчить участь его…»

— Кто такая и где ее муж? — спросила императрица.

Николай объяснил.

— Как это ужасно… Ты позволил ей поехать к мужу?

— Нет. Муж ее был правой рукой злодея Пестеля.

— Бог милостивый, Ника. Позволь ей исполнить свой долг. Ты ведь Трубецкой и Волконской позволил, а она наверно нисколько не виновна в заблуждении мужа.

Николай поднялся от стола и, подумав минуту, сказал:

— Се que femme veut, Dieu le veut[2]. — Взял прошение, и перечеркнул слово «Отказать», дописал «Быть посему».

Получив разрешение, Юшневская еще долго не могла поехать, так как у нее не было никаких средств. И только весною 1830 года, получив большую помощь от Екатерины Федоровны Муравьевой, собралась в дорогу.

Небо Петербурга плотно затягивали холодные черные тучи. Специальный нарочный с письмом Аракчеева о заговорщиках оставил хмурую столицу и на тройке мчался на юг в Таганрог к Александру I.

Не суждено было Александру читать это письмо. Нарочный был еще на полпути, как в Петербург с поразительной новостью ворвался другой гонец: император Александр I скончался.

Аракчеев повалился на кушетку и сутки не выходил из дома. Он понимал, что смерть Александра I была и его концом…

20 декабря во второй половине дня сильно возбужденный военный министр Татищев возвратился от царя, тотчас позвал начальника канцелярии и, расхаживая по кабинету, продиктовал:

«Секретно.

Господину главнокомандующему 1-й армией.

По воле государя императора прошу ваше сиятельство приказать немедленно взять под арест служащего в Черниговском пехотном полку подполковника Муравьева-Апостола с принадлежащими ему бумагами, так чтоб он не имел время к истреблению их, и прислать как оные, так и его самого, под строжайшим присмотром в С.-Петербург прямо к его императорскому величеству…»

Затем Татищев подошел к столу, просмотрел написанное, взял перо, подчеркнул слова «немедленно» и «строжайшим», поставил число и, как всегда, заковыристо расписался. Потом сел к столу, задумался. В это время к нему без стука вошел маленький, с прыщеватым невыразительным лицом и оттопыренными ушами генерал барон Дибич — начальник главного штаба. Татищев ненавидел «паршивого немчика» — так называл он его в своем кругу. Дибич первым собрал, обобщил и донес Николаю все, что он знал о заговорщиках. Царю это понравилось, и он сделал его своим приближенным.

— Никак не могу уразуметь, что творится? — пожаловался Татищев, показывая приказ.

— Я помог императору открыть глаза на неблаговидные дела в армии, — самодовольно сказал Дибич. — Давно все знаю. Помнится, я и вам однажды докладывал…

— Не припоминаю, не припоминаю, — отказался старый министр.

Улицы маленького уездного городка Василькова занесло снегом. После морозов наступила оттепель.

Сегодня у офицеров Черниговского полка приподнятое настроение. По случаю праздника командир, полковник Гебель, пригласил многих к себе на бал. Одетые во все парадное, офицеры с раннего утра привлекали внимание местных жителей.

Майор Трухин, как распорядитель предстоящего бала, выслушивал поваров, пробовал кушанье и особенно вино, отдавал разные приказания прислуге. Еще задолго до начала торжества он порядочно хлебнул и ушел передохнуть.

Полковник Гебель вместе с женой еще раз просматривал заблаговременно составленный список приглашенных. Не пропустили ли кого?

Первой в списке стояла фамилия Браницкой. Графиня прислала гонца с уведомлением, что чувствует себя скверно и приехать не сможет. Кроме поздравительного письма, в подарок солдатам прославленного полка передала полсотни жареных уток. Это та самая Браницкая, которая позже, после поражения восставших, подарила царскому правительству двести пудов железа на оковы осужденным черниговцам.

— А знаешь, это хорошо, что она не приедет, — рассуждал Гебель, — все будут чувствовать себя свободнее, как-никак, это знаменитость. Сам император Александр летом гостил у нее.

— А мне очень хотелось познакомиться с ней, — сказала жена.

— Еще будет повод. Весной у нее день рождения, полагаю, она пригласит нас… Если не умрет к тому времени. Лет ей порядочно. Однако на всякий случай ты подумай о подарке.

— Слушай, Гусик, верно говорят, что у нее пятьдесят тысяч крепостных?

— Ты лучше ее спросишь при встрече. Она точно знает, — улыбнулся Гебель. — А вообще, думаю, что не меньше.

Во второй половине дня, еще задолго до вечера, к дому подкатывали на санках знакомые помещики с разодетыми женами. Степенно подъезжала и подходила местная знать. Привозили и приносили подарки.

Гебель во всем парадном каждый раз, услышав звон бубенцов, выскакивал на крыльцо, встречал гостей. Как только стемнело, в просторных залах ярко вспыхнули огни.

Сухинов прибыл позже всех. Кузьмин услышал в прихожей его голос, который нельзя было спутать с чьим-либо другим, сказал рядом стоящим офицерам:

— Нашего полку прибыло, господа! Наконец-то Иван Иванович пожаловал.

Кто-то шутя продолжил, что при Сухинове нет часов, что время он определяет по солнцу и не его в том вина, что сегодня погода скверная.

— Не волнуйтесь, господа, вы пока еще не за столами, — ответил он, уловив иронию в свой адрес.

Гости были в сборе, ожидали известного помещика Калюжного. Но вот и его санки остановились у калитки. Располнелый Калюжный молодцевато остановил санки, поддержав рукой молодую женщину, закутанную в теплый пуховый платок, повел ее к крыльцу. Навстречу им вышел Гебель.

— Милости просим!

Пока хозяин в прихожей раздевал гостей, в комнате уже начались пересуды.

— Такой дедуган, а молодку подхватил, — съязвила жена городничего, стоявшая у окна.

— Что вы! Это его дочь Ольга, жена в отъезде, — внесла поправку хозяйка дома, но та не унималась:

— А если с женой что случится, он, думаете, на старухе женится?

Калюжный прихватил дочь с надеждой, что, быть может, его перезрелое чадо встретит себе здесь пару. Как и положено, он представился гостям. Со многими уже был знаком. Затем представил свою дочь. Она смутилась, и лицо ее покрылось румянцем, впервые ведь оказалась в таком большом обществе женщин, блиставших шелками и золотом. Майор Трухин как церемониймейстер указал гостям их места, соображаясь с чином.

Случайно или по замыслу Трухина, место Сухинова за столом оказалось рядом с Ольгой. Каждый раз, когда Ивану приходилось знакомиться с новой девушкой, он невольно сравнивал ее со своей возлюбленной, и всегда сравнение было в пользу Кати. Конечно, он понимал: это оттого, что по-настоящему любит свою Незабудку, которой всегда будет верен.

В полку друзья звали Сухинова закоренелым холостяком, но он жениться не спешил, хотя уже и пообещал Кате. Он знал, что впереди предстоит испытание, которое неизвестно как обернется. В этом деле он был не одинок. Сергей Иванович Муравьев-Апостол, полковник Пестель, Бестужев-Рюмин, Каховский и многие другие — так и уйдут из жизни, не изведав семейного счастья.

Оркестр, игравший в соседнем зале, замолк. Гости уже были за столами, уставленными винами и закусками. С чаркой в руке поднялся Гебель, в парадной форме и при всех регалиях, худой и длинный, с узким лицом и залысинами на висках, он чем-то напоминал петуха. Офицеры полка давно дали ему эту кличку. В зале притихли.

— Дамы и господа! Позвольте мне…

В это время в передней раздался сильный треск и стук. Все встревожились. Первой вскочила хозяйка, а следом поспешил Гебель, но он тут же возвратился и с кислой улыбкой на лице объявил:

— Трюмо разбилось вдребезги. Служанка случайно задела. Жаль, это подарок моей покойной матери… Извините, пожалуйста, я распоряжусь, — сказал он и вышел.

Помещик Калюжный дважды перекрестился и, чуть наклонясь к дочери, промолвил:

— Скверная примета…

Сухинов слышал слова помещика, после которых лицо Ольги чуть потускнело. Решил развеять грусть Ольги, сказал:

— Не обращайте внимания на приметы, Ольга Тарасовна. Они сущий вздор. Я приметам не верю.

— Почему? — удивилась она.

— Убежден, что, как говорят, чему бывать, того не миновать. Все имеет свои причины. Даже то, что мы сегодня рядом.

— Вот как. Однако на все воля господняя. Все идет благополучно до тех пор, пока судьбу человека не искушает нечистый.

— Так у кого же больше силы, если нечистому иногда удаются искушения? — улыбаясь, спросил Сухинов, но в это время возвратился Гебель, и беседа прервалась.

— Дамы и господа! Благодарю всех вас за то, что вы сочли возможным прибыть на наш полковой праздник. Позвольте мне зачитать полученные приветственные послания…

Гебель зачитал поздравление от командующего 1-й армией, командира 9-й дивизии, а затем от графини Браницкой. Сказал несколько слов об офицерах полка, отличившихся в боях с наполеоновскими войсками.

— Среди нас один из тех, кем должно гордиться наше отечество. — Хозяин посмотрел в сторону Сухинова, продолжил: — Прошу вас подняться, Иван Иванович! — Сухинов встал. Взоры обращены к нему. Его большие черные глаза и красивое смуглое лицо светились радостью. Гебель чуть повысил голос: — Поручик Сухинов получил из собственных рук, ныне в бозе почившего, императора Александра серебряную саблю «За храбрость». К большому сожалению, Иван Иванович завтра убывает в Александрийский гусарский полк…

Шел тост за тостом.

Все чаще раздавались голоса: «Браво!», «Браво!»

Спустя некоторое время от выпитого вина, от множества горящих свечей в зале казалось душно. Уже было произнесено немало тостов. Кое-кто захмелел. Ольга повернула голову к Сухинову, тихо сказала:

— Значит, покидаете нас…

— Что поделаешь. Воля божья и начальства, однако… — Сухинов не договорил, его прервал Гебель:

— Дамы и господа, я нахожу уместным попросить поручика Сухинова Ивана Ивановича сказать пару слов.

За столами раздались хлопки.

От неожиданности Сухинов на миг растерялся, но тут же, овладев собою, начал:

— Дамы и господа! Великий государь российский Петр I для защиты отечества в 1700 году подписал указ о создании пехотного полка. Некоторое время спустя полк приписали к Черниговской губернии и назвали Черниговским. Впервые он отличился в знаменитой битве под Полтавой под водительством самого государя. Принимал активное участие во всех войнах и походах русской армии, в том числе в Италию под началом Суворова. За проявленный героизм в Отечественной войне награжден Георгиевским полковым знаменем. Служить под этим знаменем великая честь, однако завтра мне предстоит убыть из дорогого мне полка, который навсегда останется в моем сердце. Уезжаю с верой, что черниговцы порадуют наше отечество еще не раз. Благодарю вас за внимание, дарованное мне…

Последние слова были встречены аплодисментами, а когда они смолкли, Гебель пригласил гостей в танцевальный зал. Оркестр заиграл полонез. В первой паре танцевать пошел хозяин с женой.

Командир роты поручик Кузьмин, друг Сухинова, уже давно был убежден, что крепостной строй является величайшим пороком, что именно этот строй порождает нищету и бесправие. Кузьмин не раз выражал свои мысли вслух, вот и сейчас, уединившись, распекал директора уездного училища.

— Кого вы, позволительно спросить, учите? Детей помещиков и чиновников, а остальные что, не люди? — горячился Кузьмин.

— Простите, я вас не понимаю, — удивился директор.

— Что здесь непонятного? Разве вам никогда не приходило на ум, что все это несправедливо.

Директора позвали, беседа прервалась, но неуспокоившийся Кузьмин через пару минут подошел к помещику Калюжному и вступил с ним в спор.

Бал был в разгаре, когда в дом вошли два жандармских офицера в запорошенных снегом шинелях. Перепуганный служитель дома пропустил их без задержки. Они бесцеремонно остановились на пороге зала. Музыка оборвалась. Все уставились на непрошеных гостей. Один из жандармов с сознанием собственного величия и дела, по которому он явился, сделал несколько шагов в зал, спросил:

— Кто здесь командир Черниговского полка?

Поправляя развихренные редкие волосы и как-то неестественно улыбаясь, звеня шпорами, подошел Гебель.

— Я командир полка. Чем могу быть полезен?

— Извините за вторжение. У нас к вам имеются весьма важные и срочные бумаги.

— Пойдемте в мой кабинет, — сказал Гебель.

И хотя по-прежнему ярко горели свечи, играла музыка и продолжались танцы, того блаженно-веселого настроения уже не было. «Зачем нелегкая принесла жандармов?» — волновались офицеры. Сухинов на минуту подошел к Кузьмину, они молча обменялись взглядами.

Уже одетый в шинель, Гебель сказал что-то жене, а затем бросил гостям:

— Прошу продолжать бал, господа. Мой отъезд ни к кому касательства не имеет.

Снова заиграл оркестр. Сухинов пригласил Ольгу, но движения его были вялые, нечеткие. Это заметила девушка.

— Вы себя плохо чувствуете? — спросила она.

— Нет, но появление жандармов в столь позднее время как-то обескуражило…

Когда звуки вальса стихли, Сухинов проводил Ольгу к отцу, почтительно раскланялся и, надев шинель, вышел на улицу. Он знал, что в квартире Сергея Ивановича ночует Бестужев-Рюмин, приехавший из Ржищева. Решил с ним поделиться печальной новостью. Он еще не успел подойти к дому Муравьева-Апостола как увидел бежавшего навстречу Бестужева-Рюмина.

— Ваня, беда! — торопливо сообщил он. — Только что на квартире Сергея Ивановича произведен обыск. Забрали все бумаги и уехали в Житомир, дабы арестовать самого.

Сухинов широко раскрыл глаза. И на какой-то миг словно оцепенел, но тут же взял себя в руки, сказал:

— Неужели это конец? Надо немедленно что-то делать, но что? Может, следует догнать Гебеля с жандармами и задержать? Надо спасать Сергея Ивановича…

Разумеется, члены Южного общества знали, что несколькими днями раньше был арестован Пестель, как знали и то, что общество раскрыто, но никаких решительных мер не принимали, окроме того, что сожгли часть компрометирующих бумаг. Посоветовавшись, они решили послать в Петербург своего гонца, дабы договориться об единовременном выступлении. Никто из них не знал, да и пока не мог знать, что в Петербурге восстание 14 декабря потерпело поражение.

— Ты, Ваня, оставайся здесь, а я обгоню Гебеля и предупрежу Сергея Ивановича, а потом пусть он решит, что делать, — объявил решение Бестужев-Рюмин и стремглав помчался на конюшню.

Сухинов еще несколько минут неподвижно стоял на месте, он слышал, как от дома Гебеля долетали звуки музыки, но туда не возвратился. «Неужели все потеряно? Столько готовились и, ничего не сделав, наденем цепи, — думал он, идя домой. — Пестель арестован, а теперь схватят Сергея Ивановича, кто сумеет поднять полк? Никто. Дорогой Сергей Иванович, твоя нерешительность погубит тебя и нас. Нет, главный виновник всему твой брат Матвей. Он умолял тебя не начинать. Со слезами умолял, и ты послушал. А надо было начинать…»

Сухинов находился в необычайном душевном смятении. Сердце и разум требовали каких-то действий. Неопределенность, в которой оказался он и его товарищи, не прибавляла мужества. У самого дома, не заходя в квартиру, Сухинов круто повернулся. «Пойду к Кузьмину, может, вдвоем что-либо придумаем», — решает он, но, как назло, Кузьмина на квартире, где он остановился, не оказалось, видимо, был еще на балу. И Сухинов продолжал ходить по безлюдным улицам. В его памяти оживало последнее свидание с Катей, вспомнил, что обещал ей приехать на Новый год. И опять Пестель. Кто знает, может, не выдержав пыток, все рассказал. Всякое может быть. Надо готовиться к худшему…

Высокий, чуть сутулый командир корпуса генерал Рот, услышав знакомый голос в прихожей, отложил в сторону книгу, поправил седую шевелюру и вышел навстречу братьям Муравьевым-Апостолам.

— Рад, очень рад! Каким ветром? — пожимал руки гостей.

В квартире было тепло и уютно. Пахло хмелем и свежим хлебом. Братья только успели присесть, как в комнату вошла тонкая, высокая жена генерала, казавшаяся совсем молодой, и только седеющие волосы выдавали ее возраст.

— Бог ты мой, кого я вижу! — обрадовалась она. — А мы намедни всех ваших вспоминали. Батюшка ваш уж который год собирается приехать к нам, да никак не соберется. Все дела да дела… Письмо-то из Петербурга давненько получали? Ох, что там творится, что творится…

— Постой, постой, — вмешался генерал, — дай людям отогреться да вели поскорей накрыть стол, тогда и о делах можно будет потолковать.

Братья не поняли загадочных слов хозяйки дома, озадаченно переглянулись и теперь с нетерпением ждали, когда новости соблаговолит рассказать сам генерал.

Гостей пригласили в столовую. Садясь за стол, Сергей Иванович обратил внимание на огромный, ярко блестевший самовар, от которого клубился пар, заметил:

— Прекрасное изобретение века. За границей пока нет.

— Не беспокойся, какой-нибудь предприимчивый тамошний делец скоро начнет изготовлять и патент возьмет, — наливая вино в бокалы, сказал Матвей Иванович. — Такое уже случалось не раз.

Братьям не терпелось услышать петербургские новости, но генерал, как нарочно, тянул, говорил о том, о сем, а потом повернулся к Сергею Муравьеву, спросил:

— Что там у вас за просьба, Сергей Иванович?

— Пустяковая. Заехал просить позволения подпоручику Бестужеву-Рюмину поехать к больному отцу в Москву. Пару недель назад у него умерла матушка, а сейчас сильно хворает отец. Окроме вас, разумеется, ему никто не может подписать подорожную в Москву…

Генерал понимающе кивал головой, потом достал трубку, набил ее табаком и, не прикуривая, сказал:

— Вы ведь знаете, что по высочайшему указу бывшие семеновцы лишены права на всякие отпуска. — Генерал чуть улыбнулся, — и вы в том числе, Сергей Иванович. И сколько мне помнится, Бестужев-Рюмин служит в Полтавском полку, а не в Черниговском.

— Да, но он был по делам в Киеве, заехал ко мне в Васильков и, узнав, что я буду у вас, попросил походатайствовать.

Генерал ничего больше не сказал, но Муравьев понял, что он не намерен подписывать подорожную Бестужеву-Рюмину.

— Скажите, любезнейший Сергей Иванович, поручик Сухинов убыл к новому месту службы?

— Через пару дней уедет, а пока еще в Василькове.

— Вторично получил донос о его вольнодумстве. Супротив его императорского величества сквернословит. Ведет непозволительные разговоры среди нижних чинов. О нем я имел прежде другие характеристики, — нахмурил лицо генерал.

— Мной ничего плохого за ним не замечено. Отменный офицер.

— Отменный, говорите? — оживился генерал. — Вот такие же отменные в Петербурге вывели на Сенатскую площадь несколько полков и отказались присягнуть новому императору. Убили губернатора генерала Милорадовича, но, слава богу, бунт подавлен, зачинщики заточены в крепость…

О событиях на Сенатской площади командир корпуса узнал накануне от знакомого фельдъегеря, мчавшегося с каким-то важным пакетом из Петербурга к главнокомандующему первой армии.

Братья Муравьевы переглянулись, насторожились, а генерал тем временем продолжал:

— Сказывают, известные люди замешаны. Взяты князь Трубецкой и поэт Рылеев…

Сергей Муравьев хотел скрыть волнение, он делал попытку шутить, но ему это плохо удавалось. Бокал в его руке дрогнул, и на белоснежной скатерти расползлось красное пятно. «Немедленно уехать, немедленно уехать…» — стучало в голове.

Генерал поднял маленький колокольчик, тряхнул им. В комнату вошла служанка.

— Подготовьте гостям постели, — распорядился генерал.

— Нет, нет! — запротестовал Сергей Иванович. — Нам пора в путь.

— Что так вдруг? Скоро ночь, метель началась, — вмешалась жена генерала.

Хозяева пытались уговорить братьев остаться ночевать, но они были непреклонны, ссылаясь на то, что обещали завтра быть в Любаре у Артамона Муравьева, командира Ахтырского полка.

Как только сани выехали со двора, Сергей наклонился к Матвею, тревожно сказал:

— Беда, Матвей. Беда! Что делать, милый брат?

— Я о том только и думаю. Не лучше ли нам, Сережа, отправиться в Петербург с повинной? — осторожно спросил Матвей.

— Только не это! Все что угодно, но только не это. Зря тогда я тебя послушал, Матвей. Надо было выступить сразу после ареста Павла Ивановича, тогда было больше шансов на успех, а теперь…

Несколько минут ехали молча. Братья мучительно обдумывали создавшееся положение. Мысли путались. Чувствовалась растерянность.

Между Южным и Северным обществами существовала договоренность о совместном выступлении летом двадцать шестого года, и вдруг…

Когда 13 декабря был арестован Пестель, стало ясно, что общество раскрыто. Сухинов и Кузьмин настаивали начать восстание без промедления. Да и сам Сергей Иванович был склонен к этому, но вмешался брат Матвей, он буквально на коленях упросил его не начинать. Мольба брата и существующее соглашение с Северным обществом о совместном выступлении удержали Муравьева. Теперь он горько раскаивался в том.

— Что же у них произошло? Почему начали преждевременно? Как ты мыслишь, Матвей? — не успокаивался Сергей Иванович.

— Бог их знает. Может, нашли удобным воспользоваться случаем, пока новый император не вступил на престол.

— Да, теперь нам некогда гадать на кофейной гуще. Начнем немедленно действовать. Может быть, успеем еще помочь нашим северным братьям. Я вспомнил, что Артамон всегда торопил, просил дать ему самое ответственное задание и он немедля подымет полк. Сейчас мы окажем ему эту честь. Пусть ведет полк на Житомир и без промедления захватывает корпусную квартиру. Сегодня мы были гостями генерала Рота, а завтра он будет нашим пленником… Вот было бы прекрасно как-то сообщить в Васильков, пока там Сухинов, дабы подымал наш полк. Черниговцы всегда пойдут за мной…

Мела легкая поземка. Между черными тучками иногда выглядывали звезды. Из-под лошадиных копыт летела ледяная колючая пыль. Братья торопились. В голове Сергея Ивановича созревал план. Вначале Артамон двинется с полком на Житомир, захватит корпусную квартиру. Матвей отправится подымать артиллеристов — они рядом. Даст сигнал в Белую Церковь. Белоцерковский полк соединится с Черниговским и совместно пойдут на Киев…

В квартиру к Артамону вошли ночью. Он уже спал. После коротких приветствий, Артамон обрадовался:

— Вот прекрасно. Новый год будем встречать вместе, а сейчас велю самовар поставить. Замерзли, наверно?

— Обожди, Артамон, не до чаю, — сказал Сергей Иванович.

— Ничего не понимаю, что случилось? Почему вы взволнованы?

— В Петербурге восстали. Теперь пришел наш черед. Ты готов поднять свой полк?

Не отвечая на вопрос, Артамон приблизился к Сергею Ивановичу, спросил:

— Да ты толком расскажи, что в Петербурге?

Сергей Иванович торопливо начал рассказывать то, что услышал от генерала Рота, но в это время в квартиру ворвался Бестужев-Рюмин. Сильно запыхавшись, он не мог говорить, но как только пришел в себя, выпалил:

— Сергей Иванович, беда! У тебя на квартире жандармы сделали обыск. Забрали все бумаги, а сейчас вместе с Гебелем мчатся по твоим следам, дабы арестовать тебя. Я обогнал их в пути. Лошадь загнал. Упала перед Любаром. Больше двух верст бежал…

Брат Сергея Ивановича, Матвей, не отличавшийся стойкостью и мужеством, сразу впал в отчаяние.

— Мы погибли! — почти выкрикнул он, хватившись руками за голову. — Не лучше ли нам умереть? Давайте выпьем как следует и застрелимся весело. Артамон, вели подать шампанское…

— Умереть без боя — позор! — охладил горячую голову брата Сергей Иванович. — Артамон, поднимай полк и без промедления двигайся на Житомир!

Весть, принесенная Бестужевым-Рюминым, резко изменила решение Артамона Муравьева. Он хотя и выдавал себя за активного члена тайного общества, но в эту решающую минуту скис, заколебался. Боевой порыв исчез, и мысли его сейчас уже были заняты не тем, как поднять полк на восстание, а как уйти от предстоящей ответственности. Категорическое требование Сергея Ивановича немедленно выступать он отклонил, чем вызвал яростный гнев Сергея Ивановича. Энергично расхаживая по комнате, он вычитывал ему:

— Я жестоко обманулся в тебе, Артамон. Ты клялся сделать то, чего мы тебе и не предлагали, а теперь в критическую минуту, когда дело идет о жизни и смерти всех нас, ты подло предаешь.

— Зря горячишься, Сережа. Раз в Петербурге случилась неудача, нам нельзя идти на риск. Тем более, что среди нас нет Пестеля. Мы можем избавиться от преследования властей, пока не поздно, — спокойно рассуждал Артамон.

— Любопытно, любопытно, что там у тебя за идея, — сказал Сергей Иванович и приблизился к Артамону вплотную, а тот продолжал:

— Я могу немедленно отправиться в Петербург и все рассказать самому императору. Узнав добрые и патриотические намерения нашего общества, он оставит всех при своих местах…

— Ну, что ж, поезжай, но вначале расскажи ему, что ты сам неоднократно просил поручить тебе покончить с их величеством, имея самые добрые намерения…

Сергей Иванович обратился к брату и к Бестужеву-Рюмину, спросил:

— Скажите, правда мило? Мне только не понятно, как в голову почтенного полковника могла прийти такая нелепость. Детская наивность! Ты, Мишель, бери лошадей и мчись к артиллеристам. Подымай их. Я сейчас напишу им несколько слов.

Вмешался Артамон:

— Этого не следует делать. Да и лошадей дать сейчас не могу.

— Вот как! — Муравьевым-Апостолом овладел приступ ярости. — С этой минуты все мои сношения с тобой прерваны. Будь проклят, изменник!

Сергей Иванович поспешно надел шинель. Хлопнув дверью, выскочил на улицу. Следом за ним вышли Матвей и Бестужев-Рюмин.

— Всего я мог ждать, но только не этого. Как он смел? Какой позор! Что будем делать? Наши лошади загнаны, надо немедленно искать новых. Будем возвращаться в Васильков, и я подыму полк.

Сергей Иванович остался на улице, а Матвей и Бестужев-Рюмин кинулись искать лошадей. «Скорей бы в полк. Солдаты пойдут за мной, а если их уже увели куда-либо? Что тогда? Сдаваться на милость Гебеля? Может, действительно уже поздно и Артамон прав?» Эти и другие мысли путались в голове.

К дому на санях подъехали Матвей и Бестужев-Рюмин.

— Вот нашли, но он запросил по три рубля серебром за каждую версту и ни копейки меньше…

— Шкурники всегда умеют воспользоваться чьим-либо несчастьем, но нечего делать. Едем, — сказал Муравьев-Апостол, направляясь к саням.

Свои разного рода сомнения Сергей Иванович затаил в сердце и о них ничего пока не сказал ни брату, ни Бестужеву-Рюмину. Уже в пути, немного успокоившись и не обращая внимания на извозчика, он вслух рассуждал:

— Вы только подумайте, вокруг десятки тысяч солдат, которые пойдут за нами. — И перечислял полки: — Черниговский, Полтавский, Ахтырский, Саратовский, Тамбовский, Алексапольский… В каждом есть наши люди, готовые на все. Они только ждут сигнала к действию…

— Сергей Иванович, меня по-прежнему мучит вопрос: почему все же Павел Иванович не дал никакого сигнала к началу? Почему? Может, не мог найти способа аль по другим причинам?

— Полагаю, он был лишен такой возможности. Если бы сигнал был дан кому положено и вовремя, все было бы сейчас совершенно по-другому. Уверен, что по-другому…

— А не допускаете ли вы, господа, — вмешался в разговор Матвей, — что Павел Иванович сигнал все же отправил, но человек, получивший его для передачи, сжег или разорвал и выбросил? А может, передал властям.

— Это не исключено. Вот такой, скажем, как Артамон, — согласился Сергей Иванович и добавил: — Разумеется, нам будет очень недоставать Павла Ивановича, окроме того, некому поднять Вятский полк.

Разговор прервался. И хотя никто из них не знал подробностей того, что произошло в Петербурге, но в душе они чувствовали и понимали, что уже что-то безвозвратно потеряно, упущено. Что-то сделано не так, но говорить вслух об этом боялись. Единственная надежда была на свой, Черниговский полк. Он начнет первым, а за ним подымутся другие. Услышат, узнают, присоединятся.

Муравьеву-Апостолу показалось, что они едут слишком медленно, он сказал об этом извозчику.

— Быстрей может только птица, ваше благородие. Даже дети знают, что во всей губернии быстрей Шаевича никто не ездит, — ответил извозчик и все же поднял кнут, взмахнул им, лошади побежали быстрей. Легкие сани бросало из стороны в сторону, позади них, взбитый коваными копытами, вихрился снег.

— Я думаю, что нам ехать сразу в Васильков не следует. Поедем вначале в Трилесы, подготовим роту, которая там, а потом уже с ней двинемся на Васильков, — сказал Сергей Иванович. С его предложением все согласились, а Бестужев-Рюмин добавил:

— Черта с два Гебель обнаружит наши следы. А выгадать несколько часов нам сейчас очень важно. Да и устали мы уже изрядно.

В Трилесах была расквартирована рота Кузьмина, а в соседних селах — еще две. Кузьмина здесь не застали, он еще не возвратился из Василькова. В его квартире Сергей Иванович стукнул рукою по столу, сказал:

— Братцы, мы совершили огромную ошибку: от Любара до артиллеристов Борисова и Горбачевского всего двадцать верст, но Артамон закрутил нам головы и мы никого не послали, а сейчас туда, наверно, верст двести! Но делать нечего. Пожалуйста, Мишель, бери лошадей и без промедления отправляйся к артиллеристам… Да предупреди их об измене Артамона, ежели он будет препятствовать делу, немедленно арестовать…

Муравьев-Апостол сделал распоряжение насчет лошадей, присел к столу и написал записки Борисову и Горбачевскому, подав ее Бестужеву-Рюмину:

— Мишель, здесь я написал обоим, дабы без промедления подымали артиллеристов и двигались на Житомир для захвата корпусной квартиры. Это им первая задача. Действовать решительно и беспощадно. Доносить обо всем мне в Васильков. Ты, Мишель, сразу возвращайся в Васильков. Будь осторожен, не попадись в какую-либо ловушку…

Проводив Бестужева-Рюмина в путь, братья сразу снарядили гонца в Васильков.

В ночь с 28 на 29 декабря солдат, проскакавший сорок пять верст верхом, доставил записку Кузьмину в Васильков.

«Анастасий Дмитриевич!

Я приехал в Трилесы и остановился на Вашей квартире. Приезжайте и скажите Соловьеву, Щепилле и Сухинову, чтобы они тоже приехали как можно скорее. Ваш Сергей Муравьев».

Прочитав записку, Кузьмин от радости закричал «ура!» и сразу помчался на квартиры товарищей. Все они были безгранично рады, что мучившая их неизвестность кончилась. Значит, Сергей Иванович на свободе. Он не зря зовет! Значит, начало! Быстрей, быстрей к Сергею Ивановичу.

Окрыленные радостным известием, офицеры через несколько минут вскочили на лошадей, помчались в Трилесы. Впереди Кузьмин, он лучше других знает, где и как можно сократить путь, чтобы побыстрей добраться до села. Начавшаяся метель не помеха. Офицеры ехали молча, охваченные жаждой немедленных действий.

Полковник Гебель с жандармским офицером Лангом тоже спешит. За усердие его ждет награда. За промедление и оплошность… Но он не допускает такой мысли. Добравшись до губернского города Житомира, он сразу направляется в квартиру корпусного командира генерала Рота. Дорогой Гебель обдумывает, как, войдя в дом, он сразу объявит об аресте Муравьева-Апостола. Он уже видел удивленные лица генерала и его жены, но к большому огорчению преследователей, Муравьева-Апостола они не застали.

— Были, были. Прошло не более трех часов, как уехали в Любар, — ответил генерал Рот и полюбопытствовал: — А что случилось?

— Имеется высочайшее повеление арестовать Сергея Муравьева-Апостола и его брата Матвея.

— Помилуй бог! Да неужто Сергей Иванович причастен к петербургским делам? Совершенно непостижимо, непостижимо, — сокрушался генерал, припоминая реакцию Муравьева-Апостола на свой рассказ о событии на Сенатской площади. Был весел… Но разлитое вино, а затем внезапный и такой поспешный отъезд…

Генерал рассказывал Гебелю последние новости из Петербурга, при этом оба охали и ахали, и только Ланг, разморенный теплом и стаканом вина, развалившись в кресле, дремал.

Сменив лошадей, преследователи выехали из Житомира в Любар. Была ночь. Мела поземка, лунный свет серебрил все вокруг.

«А что, если Муравьев скроется? — размышлял Гебель. — А может быть, при задержании будет отстреливаться…»

— Муравьев, наверное, не пожелает добровольно сдаться, что тогда? — не сдержался Гебель.

— Велено взять живьем, но, ежели нельзя будет живьем… — Ланг недосказал, однако Гебель все понял, и теперь его воображение рисовало перестрелку, в которой он легко ранен, а Муравьев-Апостол и жандарм убиты…

В Любаре наскоро перекусили, опять сменили лошадей и, узнав от Артамона, что братья Муравьевы выехали в Васильков, двинулись по их следам.

— Во как петляет, точно заяц, — пробубнил Ланг.

— Если бы заяц. Я полагаю, что это зверь куда покрупнее… — заметил Гебель.

Лошади трусили мелкой рысцой, монотонно скрипели санные полозья, где-то в стороне выли голодные волки. До Василькова еще далеко, и Гебель, завернувшись в тулуп, начал дремать, но он то и дело просыпался от санных толчков. «Хотя бы он не сбежал в Киев. Там у него много друзей. Попробуй тогда найти», — думал, тревожась.

Началась метель. Ехать становилось все труднее. И вот сани остановились.

— Что случилось? — спросил Гебель у кучера.

— Постромка оборвалась… — Кучер долго возился с постромкой, Гебель бегал вокруг санок, досадовал:

— Надо же, это просто наказание какое-то. Хорошо, что до Трилес недалеко. А так что бы нам делать?

— На все воля божья, — стуча мерзлыми сапогами, возразил Ланг.

Наладить постромку не удалось. Пришлось ехать на одной лошади.

Спустя несколько минут преследователи оставили Киевский тракт и у ветряка, жалобно скрипевшего, вынуждены были повернуть в Трилесы…

Был четвертый час ночи, когда сани, тащимые одной лошадью, остановились у дома Кузьмина. И Гебель, и жандарм были в расстроенных чувствах: Муравьев-Апостол может далеко уйти.

— Сейчас здесь отогреемся, попьем чайку, возьмем свежих лошадей и опять в путь, — вслух рассуждал Гебель. Но когда они сошли с саней, их встретил начальник караула фельдфебель Шутов и доложил, что в доме отдыхают братья Муравьевы-Апостолы…

Приехавшие удивленно и радостно переглянулись.

— Правду вы сказали, во всем воля божья, — заметил Гебель и тут же распорядился: — Фельдфебель, поставьте к дому еще двух караульных и без нашего ведома из дома никого не выпускать!

— Слушаюсь, — ответил Шутов, не понимая, что происходит.

— Ну, что ж, пошли, — сказал Гебель жандарму и извлек из кобуры пистолет.

Осторожно шагнули в сени. Здесь зажгли свечу и тихо открыли двери в первую комнату, в которой только что уснул тревожным сном Сергей Иванович. Матвей спал в соседней комнате. Гебель, крадучись словно кошка, приблизился к Муравьеву и дрожащей рукой схватил пистолет, лежавший рядом на столе. В этот момент Сергей Иванович проснулся и, не понимая, что происходит, спросил:

— В чем дело?

— По высочайшему приказу вы арестованы!

Сергей Иванович только сейчас разглядел, что за спиной Гебеля стоит жандармский офицер также с пистолетом в руке.

— Раз приказано, исполняйте…

Матвей Иванович услышал разговор, поспешил в комнату брата, и, как только он открыл двери, Гебель объявил:

— Вы тоже арестованы.

В первую минуту Сергей Иванович хотел броситься на Гебеля, вырвать из его рук пистолет и попытаться убежать, но на лице брата увидел полную растерянность и решил покориться судьбе.

Близилось утро. Поставив караульного в комнате братьев, Гебель с жандармом, счастливые удачей, зашли в столовую, велели приготовить чай.

Поручик Кузьмин издалека заметил свет в окнах своего дома, обрадовался:

— Сергей Иванович, видимо, воззвание сочиняет…

Пришпорив лошадей, всадники поспешили к дому. Во дворе их встретил начальник караула фельдфебель Шутов и взволнованно рассказал о том, что произошло.

— Шутов, исполнять только мой приказ, — грозно предупредил Кузьмин. — Сейчас же уберите караульных от моего дома, оставьте лишь одного…

Вначале в дом тихо вошли Кузьмин и Сухинов. Увидев их, Сергей Иванович обрадованно вскочил.

— Сергей Иванович, что случилось? — встревоженно спросил Сухинов.

— Мы арестованы, — Муравьев-Апостол указал на двери столовой, в которой Гебель с жандармом пили чай. В комнату вошли Щепилло и Соловьев. Щепилло с ружьем встал к двери, за которой чаевали Гебель и Ланг.

— Что же нам делать? — спросил Кузьмин.

— Вначале избавить нас… — тихо ответил Сергей Иванович.

Сухинов выхватил пистолет, решительно заявил:

— Это делается очень просто. Сейчас я с ними разделаюсь, — шагнул к двери. Дорогу ему преградил Матвей, голос его дрожал:

— Не смей, зачем кровопролитие? Вы их лучше арестуйте.

Открылась дверь соседней комнаты, и на пороге появился высокий жандармский офицер Ланг.

— Стой! Ни с места! — приказал ему Щепилло и направил на Ланга ружье, нажал курок, но в последнюю секунду Соловьев ударом руки по ружью Щепилло отвел смертельный выстрел.

Первый выстрел восставших прошел мимо цели. Комната наполнилась пороховым дымом.

Насмерть перепуганный Ланг упал на колени перед Сергеем Муравьевым-Апостолом, заскулил:

— Ради бога, помилуйте! У меня маленькие дети…

К жандарму подошел Сухинов и отнял у него пистолет.

— Арестуйте его! — приказал Муравьев-Апостол.

В соседней комнате Гебель услышал выстрел, быстро сориентировался и через окно выпрыгнул во двор, подошел к караульному и начал его инструктировать. В это время из дома выходили Муравьев-Апостол, Сухинов и Щепилло. Гебель, указывая на Муравьева-Апостола, приказал караульному:

— Коли!

Солдат, не зная, что происходит, боясь ослушаться полкового командира, вскинул ружье, намереваясь выполнить приказ, но оказавшийся рядом фельдфебель Шутов остановил солдата крепкой пощечиной.

— Мерзавец! Вот кого надобно колоть, — Шутов махнул рукой в сторону Гебеля.

— Вот так! — крикнул Щепилло и вонзил штык Гебелю в грудь.

Гебель схватился рукою за рану, упал на снег.

— Надобно прикончить? — спросил Сухинов у Муравьева-Апостола.

— Нет, нам не нужны такие жертвы.

Истекая кровью, Гебель потянулся рукой к пистолету, это заметил Сухинов и тотчас бросился к нему. Но тот успел выстрелить в сторону Муравьева-Апостола.

— Ах ты ж гад! — крикнул Сухинов и нанес ему штыковой удар.

— Расстрелять его! — требовал Щепилло и рукояткой пистолета ударил его несколько раз по голове.

— Оставьте этого мерзавца, — распорядился Муравьев-Апостол.

— Сергей Иванович, он вас арестовал, а потом целился в вас, а вы говорите оставьте, — возмутился Сухинов. Но Муравьев-Апостол повторил свое распоряжение, направился к солдатам роты. За ним последовали другие.

Жандарма закрыли в подвал дома, а окровавленный Гебель так и остался на улице.

Пока офицеры были заняты своим делом, раненый Гебель выполз на дорогу, там его подобрали проходящие сани и отвезли в дом местного священника.

Рассвет наступал нехотя, медленно. Уже когда на улице стало почти светло, Сухинов спохватился:

— Сергей Иванович, а жандарма мы не обыскали, а у него бумаги ваши остались…

— Распорядитесь, Иван Иванович, немедля отобрать.

— Я сам, — ответил Сухинов и быстро направился к подпалу. На дверях замка не было. Рывком распахнул дверь, окликнул, но никто не ответил. Спустился вниз, присмотрелся и крепко выругался: жандарм бежал. «Кто же его выпустил?» — злился Сухинов, направляясь туда, где был оставлен Гебель. Здесь он узнал, что капитан Козлов не только помог бежать жандарму, но и укрыл где-то Гебеля. Хватился за голову: «Ах, мерзавцы!»

Раздосадованный Сухинов какую-то минуту молча стоял, глядя на хаты, все яснее выступавшие из утренней дымки.

Оплошность, допущенная Муравьевым-Апостолом и его товарищами в отношении Гебеля и жандарма, вскоре дала о себе знать. Ланг перехватил на дороге первые попавшиеся сани, умчался в Белую Церковь к командиру дивизии, а из квартиры местного священника, куда был переправлен раненный Гебель, умчался гонец в Васильков.

В Василькове Гебеля замещал майор Трухин. Вел он праздный образ жизни, постоянно пьянствовал. Когда к его дому прибыл гонец с тревожным известием, он еще спал, и жене с трудом удалось его разбудить. Накануне майор был у кого-то на свадьбе. Прочитав записку Гебеля, Трухин протрезвел, вслух сказал:

— Мать родная, Муравьев поднял бунт! Он и сюда может вскоре прийти. Нет, милейшие, я сейчас же выставлю заставы при въезде в город. Арестую, всех до единого арестую! А Сухинов, мерзавец, специально не отбыл к новому месту службы…

Муравьев-Апостол вместе с Кузьминым поговорили с солдатами, возвратились в квартиру Кузьмина, где их ждали товарищи. Из головы Сергея Ивановича не выходили слова Пестеля, сказанные им два года назад: «Весь смысл тайного общества — направить удар на самодержавие, чтобы свалить его как можно скорее». «Скорее, скорее, — повторял Муравьев-Апостол, — мы начнем, другие нас поддержат, а если погибнем, послужим примером для других».

В квартире, ожидая Сергея Ивановича, офицеры взволнованно обсуждали то, что произошло в Петербурге, и, еще не зная причин поражения восстания, делали различные предположения. Муравьев-Апостол снял шинель, с ходу начал:

— Ну-с, братья, пришел наш черед. Мосты сожжены. Отступать некуда. Победа или смерть. Я говорил с солдатами. Они готовы идти за нами. Всевышний указывает нам первым поднять знамя свободы, выбитое из рук наших братьев в Петербурге… Мы начнем…

Не успел он закончить фразу, как на улице прозвучало несколько оружейных выстрелов.

— Иван Иванович, — обратился Муравьев-Апостол к Сухинову, — поглядите, что там…

Сухинов вышел на улицу и не стал идти по утоптанной дорожке, а перемахнул ветхий плетень, побежал в расположение роты, откуда были слышны выстрелы.

— Что здесь происходит? — обратился он к группе весело хохочущих солдат.

— Козла попугали маленько… — ответил пожилой солдат.

— Зачем-то ротный командир капитан Козлов объявился, уговаривал не слушать Муравьева-Апостола, а идти за ним. Дак мы хотели его связать, но убег. Вот и пугнули малость…

Сухинов вернулся, доложил Сергею Ивановичу, потом спросил:

— Сергей Иванович, позвольте я возьму лошадь и задержу Козлова!

— Бог с ним! Пусть убегает, подлец, он нам не нужен. Здесь мы решили, Иван Иванович, что две роты составят авангард, который вы поведете немедля в Васильков. Наш план таков. В Василькове собираем все роты полка, забираем знамена и полковую кассу и после всем полком двинемся на Белую Церковь, где к нам присоединится 17-й егерский полк. Вадковский получил от меня соответствующие инструкции. Наша цель — как можно скорее захватить в Житомире корпусную квартиру…

Передовой отряд, возглавляемый Сухиновым, задолго до рассвета 30 декабря оставил село Трилесы, двинулся по направлению к Василькову. С восходом солнца взору солдат открылись необъятные снежные просторы. До Василькова отряду идти долго. Поднялся попутный ветер.

«И бог за нас», — отметил про себя фельдфебель Шутов. Шли молча. Слова Муравьева-Апостола «мы идем доброе дело делать» глубоко запали в души солдат, и сейчас они думали, как-то обернется это доброе дело.

Впереди, ярко выделяясь на снежной дороге, на вороном коне ехал Сухинов, но вскоре, передав коня вестовому, пошел пешком. Он понимал, что сейчас ему надо быть как можно ближе к своим солдатам. Они — его надежда и опора в возможной схватке там, в Василькове. Он знал, что о начавшемся восстании полка уже знают в Василькове и, конечно, майор Трухин, оставшийся там за Гебеля, постарается не пустить в город восставших солдат. Надо было быть готовому ко всему. Своими мыслями Сухинов решил поделиться с солдатами, идущими рядом с ним:

— Братцы, а ежели нас в Василькове встретят штыками?

— Неужто свои на своих руки подымут? — вопросом на ответил пожилой солдат, вытирая ладонью заиндевевшие усы, и тут же добавил: — Нет, не позволют, а ежели господа вздумают, так мы их враз…

Волнение нарастало и захватывало солдат по мере приближения к Василькову. Фельдфебель Шутов, ротный запевала, начал затягивать песню, которую солдаты пели еще на войне:

Сначала тихо, а потом все громче и громче звучали слова песни:

Сухинов вспомнил, что три дня назад он должен был уехать к новому месту службы в Александрийский полк. Достал из кармана подорожную, разорвал на мелкие кусочки и бросил на снег.

Солнце уже клонилось к закату, когда отряд приблизился к Василькову. Высокий фельдфебель Шутов первым заметил впереди толпившихся солдат на дороге.

— Ваше благородие, глядите, никак солдаты стоят на дороге…

— Вижу, вижу. Вышли нас встречать, — ответил Сухинов и тут же повернулся лицом к строю, скомандовал:

— Отряд, сто-ой! Ружья зарядить!

Солдаты поспешно заряжали ружья, тихо переговаривались, а Сухинов думал о том, что подходит решающая минута. «Сейчас нас разоружат и арестуют или мы беспрепятственно войдем в город». Дождавшись, когда все зарядили ружья, Сухинов обнажил саблю, предупредив, чтобы без его команды ничего не предпринимали, пошел впереди строя. Вскоре солдаты разглядели своих сослуживцев, повеселели: свои не подведут. Впереди группы солдат прохаживался офицер. В нем Сухинов сразу узнал майора Трухина. Никто из офицеров полка не был так безобразно толст, как он.

Отряд Сухинова подошел к солдатам, стоящим на дороге, остановился.

— Солдаты! — с ходу начал Сухинов. — Мы выполняем приказ нашего любимого командира подполковника Муравьева-Апостола, которого власти хотели арестовать за то, что он требовал сокращения срока солдатской службы…

— Взять его! — прозвучал хриплый голос Трухина, но в этот момент впереди Сухинова, прикрывая его, встали фельдфебель Шутов и солдат Манин.

— Ну-ка, посмей! — грозно предупредил Шутов.

Силу Шутова знали во всем полку. Это он подымал на перекладине четырех солдат. Перекладину ложил на плечи, затем свободно крутил ею в воздухе.

Трухин свой приказ повторил еще раз и, видя, что его никто не пытается выполнить, побагровел, повернулся к прапорщику Чижову:

— Чижов, приказываю вам арестовать поручика Сухинова!

Чижов неестественно улыбнулся и, не говоря ни слова, сделал несколько шагов, встал в строй восставших. Сухинов ободрился.

— Солдат Манин, отберите у майора пистолет, — приказал он.

Манин, под одобрительные возгласы солдат, подошел, протянул руку, сказал:

— Извольте, ваше благородие…

— Как ты смеешь, мразь! — огрызнулся Трухин, посылая еще какие-то бранные слова.

Солдаты мигом окружили майора, зло выговаривая ему за подлость. Трухин понял, что поддержки ни от кого не получить, растерянно вынул из кобуры пистолет, протянул солдату. Сухинов оказался рядом. Он протянул руки к плечам Трухина и с треском сорвал погоны, бросил в снег со словами:

— Ты недостоин носить их! — Затем повернулся к Шутову, добавил: — Отправьте его на гауптвахту!

Трухина, как и Гебеля, в полку ненавидели за их жестокость и самодурство. Не раз бывало, что Трухин приходил на службу в пьяном виде и издевался над солдатами. Бить их было его излюбленным делом. И теперь, когда все повернулось против него, ему никто не сочувствовал, более того, злоба, накопившаяся в солдатских сердцах за многие годы, искала выход.

Когда Трухина увели, Сухинов продолжал свое обращение к солдатам:

— Подполковник Муравьев-Апостол, которого вы все хорошо знаете, сказал, что, во имя установления справедливости и ликвидации рабства, не пожалеет живота своего. Все мы должны следовать за ним. Не бойтесь никого. Отныне за все содеянное нами мы ответим только перед господом богом…

— Ура! Ура! — прокричали солдаты, а потом кто-то громко спросил:

— А где их высокоблагородие подполковник Муравьев?

Васильковская квартира Муравьева-Апостола стала штабом восставших. Отсюда шли самые различные указания, имевшие силу закона для всего населения Василькова. На дорогах, ведущих к городу, Сухинов поставил караульных. Выйти из города или войти в него можно было, только имея специальное на то разрешение. Сухинов, сопровождаемый несколькими солдатами, не слезает с коня. Его видят у городской управы, а затем у тюрьмы, из которой он выпускает всех заключенных, кроме уголовников. Его имя все чаще и чаще упоминается в Василькове. Вот он скачет к тому дому, где он совсем недавно в паре с Ольгой танцевал вальс, — к дому Гебеля. Насмерть перепуганная жена Гебеля спрашивает у Сухинова, где ее муж. Сухинов вежливо отвечает, что ее мужу ничто не угрожает, и забирает знамена и полковую казну, возвращается в дом Муравьева-Апостола. Здесь он увидел, что караульный не допускает в дом какого-то крестьянина, который настойчиво пытается туда пройти. Сухинов соскочил с коня, спросил:

— В чем дело?

Но ответ не потребовался. Перед Сухиновым стоял Бестужев-Рюмин, переодетый в гражданское платье.

— Мишель, ты ли это? Что случилось?

— Плохо дело, Иван Иванович. К артиллеристам я не попал. По дороге от добрых людей узнал, что жандармы и меня уже разыскивают. Не проехать теперь туда. Везде заставы. Обратно еле пробрался.

— Не унывай! Переодевайся и включайся в дело. Надо распорядиться о сборе провизии на дорогу. А я сейчас подскочу на гауптвахту, сказывают, там более десятка солдат, которых вчера успел посадить Трухин, надобно выпустить…

Сухинов, пришпорив коня, помчался. Настроение его ухудшилось: Бестужев-Рюмин не попал к артиллеристам, и там ничего не знают.

На гауптвахте в одной камере сидели майор Трухин и полковой адъютант. Когда Сухинов зашел к ним, Трухин опустился перед ним на колени и жалобным голосом завопил:

— Батюшка Иван Иванович, сделайте милость, велите разрешить передать мне бутылку рома…

— Мерзавец! — в сердцах сказал Сухинов и, повернувшись к начальнику караула, приказал: — Никаких передач для арестованных не принимать…

Молва о том, что Сухинов забрал полковую казну на квартире Гебеля, придала азарта некоторым озлобленным солдатам, истолковавшим это известие, как сигнал к грабежу. Кое-где появились бесчинства. К вечеру стало известно, что группа солдат ушла грабить квартиру Гебеля, к тому же кто-то похвалился уничтожить его семью. Вскочив на коня, Сухинов через несколько минут подъехал к дому Гебеля. Окна были выбиты. Солдаты считали, что настал их черед сполна рассчитаться за оскорбления и унижения. Заперли жену и детей Гебеля в кладовую, пригрозив им, что, если начнут шуметь, прикончат.

— Остановитесь! Что вы делаете? — крикнул Сухинов двум солдатам, которые выносили чемоданы.

Те вначале не вняли его голосу, тогда Сухинов выхватил из ножен саблю и бросился на них. Озлобленные солдаты сделали попытку возразить ему, но Сухинов грозно предупредил:

— Любого, кто будет действовать без приказа, зарублю на месте!

Потом он открыл кладовую, выпустил насмерть перепуганных пленников, сказал:

— Извините, мадам, произошло недоразумение. Это не повторится. У вашего дома я поставил караульного.

К ночи большинство рот Черниговского полка были в сборе. Последним в Васильков привел свою мушкетерскую роту поручик Быстрицкий, который не состоял в тайном обществе.

Сухинов проверил караулы на всех дорогах к Василькову и возвратился на квартиру Муравьева-Апостола в то время, когда там обсуждался вопрос о воззвании к солдатам и местному населению. Возбужденный Сергей Иванович ходил по комнате и вслух рассуждал:

— А ты, Мишель, пожалуй, прав, — обратился он к Бестужеву-Рюмину. — Солдат наш настолько невежествен, что не поймет предлагаемое ему государственное устройство без царя. Как же без посланника бога на земле? Давайте объявим единым царем на всей земле Иисуса Христа.

— С этим, пожалуй, можно согласиться, — сказал Бестужев-Рюмин, подымаясь от стола.

— А ты как думаешь, Матвей? — спросил Сергей Иванович брата.

— Я мыслю так, что надо написать катехизис[3] и зачитать завтра на площади.

В разговор вмешался Кузьмин:

— И зачитать его должен не кто иной, как полковой священник.

— Вряд ли он согласится, — высказал сомнение Матвей.

Командир 9-й дивизии генерал-майор Тихановский в сопровождении адъютанта и двух офицеров спешил в Васильков. Весть, что восстал подчиненный ему Черниговский полк, сильно встревожила его. Всю дорогу генерал негодовал:

— Я разгоню эту шайку бунтовщиков. Кто бы мог подумать, что Муравьев-Апостол такой мерзавец. А еще сын сенатора…

При въезде в Васильков, преградив дорогу, перед санями генерала встали два солдата с ружьями на изготовку.

— Стой! — громко крикнул один из них. Сани остановились. Соскочил генерал, а следом за ним — адъютант. Генерал приблизился к солдатам, грозно потребовал:

— Прочь с дороги, мерзавцы. Не видите, кто едет? Объявляю вас арестованными.

Солдаты, не меняя позы, продолжали молча стоять. В это время от костра, что дымился в стороне от дороги и возле которого толпилась группа вооруженных солдат, отделился высокий, могучего телосложения фельдфебель. Он в развалочку подошел к генералу, остановился, приложил руку к головному убору и четко представился:

— Начальник караула фельдфебель Шутов!

Генерал подал Шутову руку, чего он по отношению к нижним чинам никогда не делал, спросил:

— Что за маскарад, фельдфебель? Немедленно уведи солдат в казарму, а сам явишься ко мне.

— Ваше превосходительство, для въезда в город надобно иметь пропуск. Покуда у вас оного не имеется, соизвольте поворачивать оглобли назад. Ноне у нас на гауптвахте все места заняты…

Генерал не ожидал такой дерзости, побагровел от злобы, не мог найти слов. Вмешался адъютант:

— Как ты смеешь, фельдфебель! Перед тобой командир дивизии.

— Извините, но без пропуска даже императора не пропущу…

Генерал немного пришел в себя, ехидно спросил:

— Позволительно знать, фельдфебель, у кого мне следует испрашивать сей пропуск?

— У поручика Сухинова, ваше превосходительство.

— Вот оно что, у поручика, говоришь, — протянул он и, видя, что разговор с упрямым фельдфебелем ни к чему не приведет, повернулся к подошедшим офицерам: — Возвратимся домой, господа. Да пришлем сюда роту солдат, пусть образумят этих безумцев.

Генерал и его спутники уселись в сани, повернули обратно. Несколько минут до их слуха доносился громкий солдатский хохот.

Фельдфебель Михей Шутов не знал и никогда не узнает, что 23 декабря приказом его императорского величества ему присвоен чин подпоручика. Но об этом ему не объявят и осудят в прежнем звании.

К трем часам ночи «Православный катехизис» был готов. Без минуты отдыха трудились над его составлением Муравьев-Апостол Сергей Иванович и молодой подпоручик Михаил Бестужев-Рюмин, недавно окончивший Московский университет.

— Иван Иванович, распорядитесь позвать всех писарей, а также священника, — сказал Сергей Иванович Сухинову, успевшему вздремнуть на кушетке в соседней комнате.

— А священник сейчас зачем?

— Уговаривать будем, чтобы прочитал. А потом, может, он найдет что-либо не сходное со святым писанием, исправим.

В то время, когда курьеры из Белой Церкви мчались в полки с приказом командира дивизии «Под видом учений срочно вывести полки из мест постоянной дислокации», пять рот Черниговского полка выстроились на центральной площади Василькова. У импровизированной трибуны полыхали на ветру полковые знамена. Монотонно звонили колокола, зазывая православных на площадь. Внимание Муравьева-Апостола привлекла группа солдат, четким строем подходившая к площади. Он вопросительно посмотрел на Сухинова.

— Это я собрал всех музыкантов и вместо инструментов выдал им ружья, — сказал Сухинов и тут же добавил: — Как-никак шестьдесят штыков…

— Спасибо, Иван Иванович, это вы неплохо придумали.

Когда подошедшие солдаты присоединились к общему строю, Муравьев-Апостол взял под руку священника Кейзера:

— Ваше степенство, пожалуйте, батюшка, на помост, будем начинать.

Полковой священник приподнял полы рясы, чинно поднялся на помост. Он дрожащими руками развернул листы «Катехизиса», срывающимся голосом начал читать:

— «Какое правление сходно с законом божим? Такое, где нет царей…»

— Не слышно! — крикнул кто-то из последних рядов.

Кейзер, передохнув, продолжил:

— «Бог создал нас всех равными и, сошедши на землю, избрал апостолов из простого народа, а не из знатных царей. Стало быть, бог не любит царей? Нет! Они прокляты суть от него, яко притеснители народа…»

До слуха Муравьева-Апостола долетели слова одного старого солдата: «Братцы, как энто без царя?»

Священник закончил чтение, сошел с помоста. Муравьев-Апостол в парадной форме, при орденах, подтянутый и строгий, окинув взором собравшихся, начал свое обращение, его голос звучал спокойно и уверенно:

— На всей земле есть царь, посланный господом богом, — Иисус Христос. Мы признаем его нашим единственным царем и присягаем ему сегодня.

Чем дальше говорил Сергей Иванович, тем сильнее звучал его голос. Закончил выступление словами:

— Наше дело так велико и благородно, что не должно быть запятнано никаким принуждением, и потому, кто чувствует себя неспособным к такому предприятию, тот пускай немедленно оставит ряды, он может без страха остаться в городе, если совесть не будет его упрекать за то, что он оставил своих товарищей…

Громкое троекратное «ура» покрывает слова Муравьева-Апостола, но через минуту он заговорил вновь спокойным и ровным голосом, окрашенным легкой тревогой:

— Мы, братцы, идем доброе дело делать и смело пойдем на смерть во имя освобождения нашего отечества от деспотизма…

Никто не оставил рядов. Те офицеры, которые были не согласны с действиями Муравьева-Апостола, уже давно разбежались, их не было на площади, а может, и были некоторые, но, переодетые в гражданское платье, присматривались, что из всего этого получится.

Муравьев-Апостол видел, как на площадь непрерывно вливался людской поток. До слуха его доносились отдельные одобрительные слова в его адрес, и это придавало ему мужества, уверенности.

Пока Муравьев-Апостол говорил, к группе офицеров, стоявших у трибуны, подошел его младший брат Ипполит, только что приехавший из Петербурга. Ипполит был самый младший в семье Муравьевых-Апостолов. Он только что получил офицерское звание и направлялся на службу в Тульчин. По пути заехал в Васильков с намерением уведомить братьев Сергея и Матвея о том, что произошло на Сенатской площади и предупредить, что гнев нового императора может дойти и сюда.

Старшие братья еще раньше, и не раз, отговаривали Ипполита от вступления в общество. И каждый раз самым убедительным доводом были слова: «Ты должен остаться для папы». Но Ипполит был неумолим и вступил в Северное общество. Вся его юная душа рвалась к чему-то неизведанному, возвышенному. Не только доводы, но и устрашения не имели силы.

О том, что Черниговский полк восстал, Ипполит узнал при въезде в Васильков, и теперь, у трибуны, пока брат говорил, он оживленно беседовал с командиром роты поручиком Кузьминым. Оба патриота, охваченные революционным порывом, молодые и сильные, поклялись бороться до конца.

— Свобода или смерть! — энергично поклялся Кузьмин.

— Свобода или смерть! — повторил Ипполит.

Свою клятву они скрепили тем, что обменялись пистолетами.

…Возбужденный Сергей Иванович сошел с помоста и к своему большому удивлению увидел Ипполита в офицерской форме. Удивился и обрадовался одновременно. Братья обнялись.

— Сергей, ты знаешь, что стряслось в Петербурге? — спросил Ипполит.

— Подробностей не знаю, но о трагическом конце слыхал. Сейчас наш святой долг поднять революционный флаг, вырванный из рук наших братьев. Ты, Ипполит, немедля должен отправиться в Петербург и, пока там еще не всех взяли, сообщить им о нашем выступлении…

— Этого я не смогу сделать, Сергей.

— Отчего же? — озадаченно спросил Сергей Иванович.

— Я должен быть здесь, вместе с вами, с тобой, Сережа, и любой приговор судьбы мне не страшен…

— Ипполит, дорогой, здесь ты ничего не добавишь. Вспомни нашего больного отца. Ты должен остаться для него…

В разговор братьев вмешался Кузьмин:

— Сергей Иванович, пусть Ипполит остается с нами. Я беру его в свою роту. Мы уже клятву дали и пистолетами обменялись.

Видя бесполезность дальнейших уговоров, Сергей Иванович махнул рукой, приблизился к Ипполиту, по-отцовски прижал его к своей груди.

— Ну, с богом, Ипполит! Подбирай себе коня! — сказал Сергей Иванович и сам вскочил на поданную ему лошадь.

Над речкой Стугной клубился туман. Из-под разорванных ветром туч проглядывало солнце. С развернутыми знаменами полк уходил в морозную степь… Сотни жителей Василькова молча провожали черниговцев. Стояли за плетнями, смотрели и крестились им вслед.

Неслыханное дело предпринял Муравьев-Апостол. Такого еще не знала русская история. Нужно было иметь необыкновенное мужество, железную волю, особенно после того, как друзья в Петербурге потерпели поражение.

Еще задолго до выхода полка прапорщик Мозалевский получил из рук подполковника пять экземпляров «Катехизиса». В сопровождении четырех солдат отправился в Киев. Припрятав «Катехизис» на груди, Мозалевский мысленно повторял адреса тех воинских частей, для которых он предназначается. «Главное, вы должны любой ценой попасть к генералу Раевскому и сказать ему, что полк поднят», — напутствовал Мозалевского Муравьев-Апостол.

До Киева добирались по глухим дорогам, но при въезде в город напоролись на заставу.

— Стой! Всех обыскать! — приказал жандармский поручик.

— Ваше превосходительство, у меня срочный приказ, я должен доставить его без малейшего промедления, — попытался избежать обыска Мозалевский, но напрасно. Офицер имел категорический приказ останавливать и обыскивать всех без исключения. Когда же был обнаружен «Катехизис», жандарм иронически переспросил Мозалевского:

— Срочный, говоришь, приказ? Вот в комендатуре и расскажешь, кому ты его вез…

Мозалевского и его солдат обезоружили и под усиленной охраной отправили к коменданту города. По дороге Мозалевский делал попытку бежать, помня приказ Муравьева-Апостола: «Одна нога там, другая здесь». Бессильный что-либо сделать, он переживал самые горестные минуты в своей жизни. В комендатуре их еще раз тщательно обыскали.

На все вопросы коменданта Мозалевский отвечал словами: «Не знаю. Мне ничего не ведомо». Каково же было удивление Мозалевского, когда в комнату, где его допрашивали, зашли майор Трухин и полковой адъютант, бежавшие из Васильковской гауптвахты. И первое, что пронеслось в голове: «Какой же подлец выпустил их? Это же они успели предупредить власти». Трухин подошел к Мозалевскому, выдавил:

— Рассказывай все, как на духу. Лгать теперь тебе бесполезно.

Гонцы, посланные Муравьевым-Апостолом, возвращались один за другим с печальной вестью. Везде заставы со строгим режимом. «Никого не впускать и никого не выпускать», — такой приказ. Ранее бежавшие Гебель и Ланг первыми известили власти о начавшемся возмущении Черниговского полка. Из Белой Церкви командир 9-й дивизии срочно шлет своих гонцов во все полки, предупреждает, настораживает, требует. Маховик предупреждения, пущенный в ход властями, увеличивал обороты. Время работало против восставших.

Весь день двадцать девятого декабря Катя ждала Сухинова. Ждала и тридцатого. Несколько раз перечитывала его письмо, в котором он сообщил, что приедет в канун праздника и Новый год они встретят вместе. Часто выбегала на дорогу, глядела вдаль: не едет ли.

Сама не знала почему, но на душе было тревожно и тоскливо. Уже под вечер зашла к Шалацким. Станислава дома не было, а Вера возилась с сыном. Катя хотела поделиться с ней своей тревогой, но Вера упредила ее:

— Знаешь, Катенька, у нас большое несчастье…

— Что случилось?

— Вчера к нам приходил дядя Трофим и рассказал, что помещик Калюжный намедни проиграл в карты какому-то купцу младшего сына дяди — Петьку, двоюродного брата Станислава. Сейчас Стасик ходит сам не свой. А что поделаешь? Может, ему, бедняжке, у того купца будет и лучше, но несчастная мать Петеньки рвет на себе волосы.

Выслушав печальную новость, Катя уже не хотела говорить о своем деле, но Вера сама спросила:

— Что же твой Ваня не едет? Может, захворал? Стасик его очень ждет, хочет с ним поговорить, посоветоваться.

— Ума не приложу, что стряслось. Хоть самой иди в Васильков… — грустно ответила Катя.

В первый день восставший полк, в колонне которого было около тысячи человек, пришел в село Мотовиловку и остановился на ночлег. Здесь к ним присоединились еще две роты, брошенные их командирами Вульфертом и Козловым. Сухинов и Кузьмин по-прежнему настаивали на изменении маршрута и вместо Белой Церкви предлагали идти на Киев. Они верили, что гарнизон Киева присоединится к восставшим, потому что почти все командиры тамошних частей принадлежали к обществу. Важным их аргументом было и то, что в Киеве много оружейных складов, захват которых даст возможность превратить город в неприступный бастион. Муравьев-Апостол был неумолим. Какая-то роковая сила влекла его в Белую Церковь. Он был совершенно уверен, что расквартированный там 17-й егерский полк незамедлительно присоединится к ним и силы восставших удвоятся. Сейчас он с нетерпением ждал возвращения прапорщика Вадковского, посланного в Белую Церковь. Уже далеко за полночь Сухинов зашел к Муравьеву-Апостолу и застал его в мрачной задумчивости.

— Почему же нет Вадковского? Куда он запропастился? — задал Муравьев-Апостол вопрос, который мучил его.

— Сергей Иванович, позвольте мне взять несколько солдат и разведать путь на Белую. Если спокойно, я сам попытаюсь пробраться в полк.

— С богом, Иван Иванович. Но, пожалуйста, не рискуйте. Вы нам очень нужны.

…Еще не оборвалось эхо, катившееся от Сенатской площади, запятнанной кровью борцов за свободу, как всполохи свободы, поднявшиеся над восставшими черниговцами, волнующими вестями разносились по заснеженным селениям и городам Украины, вызывая у одних радость и сочувствие, у других — страх и гнев.

Власти не дремали. Боясь, что вспыхнувшее пламя может перекинуться на новые воинские части, во все концы послали строгие приказы о предупредительных мерах. Арестовывались неблагонадежные. Устраивались заставы на дорогах, задерживались и допрашивались лица, вызывающие малейшее подозрение.

Командир 3-го корпуса, расквартированного в Житомире, получил из главного штаба первой армии категорический приказ: любой ценой остановить движение Черниговского полка, арестовать зачинщиков возмущения. Но не каждой части можно это поручить. Генерал-лейтенант Рот предупреждает: «Его сиятельство находит однако ж за нужное быть весьма осторожным в назначении войск к сему употреблению и выбрать только те, в коих верности и преданности вы совершенно уверены…»

Выбор пал на командира 2-й гусарской бригады генерал-майора Гейсмара, немца по происхождению. «Он наверняка не состоит в заговоре», — рассуждали в штабе армии.

Прапорщик Вадковский, спешивший передать сигнал 17-му егерскому полку о начале восстания, был задержан при входе в Белую Церковь и после короткого допроса доставлен командиру бригады генералу Гейсмару. По дороге Вадковский попытался бежать, но неудачно. Гейсмар вначале лаской, а затем угрозой ничего не смог от него добиться, приказал отправить на гауптвахту. Однако преданнейший генерал-чужеземец почуял недоброе, срочно, по тревоге, поднял подозреваемый 17-й егерский полк и вывел его из Белой Церкви в Сквиру. Подальше от греха. Гейсмар лихорадочно думал, как выполнить приказ, и решил, что, кроме артиллерии, для усмирения черниговцев надо двинуть несколько эскадронов гусар. Вскоре заснеженную базарную площадь и прилегающие к ней улицы заполнили четыреста кавалеристов. Гейсмар пуще огня боялся, чтобы его гусары не узнали истинной правды о черниговцах. Подозреваемых в неблагонадежности офицеров бригады под различными предлогами отозвал от подразделений и установил за ними слежку. Вскоре его лазутчики донесли, что Муравьев-Апостол движется в сторону Белой Церкви. Гейсмар вскочил на своего коня и в сопровождении трех офицеров предстал перед гусарами:

— Гусары! Уже несколько суток, как вышедшая из повиновения кучка вооруженных солдат под водительством взбунтовавшихся офицеров грабит ни в чем не повинных людей. Сейчас они движутся к Белой Церкви с намерением захватить и разграбить имение графини Браницкой. По высочайшему приказу всем вам выпала честь остановить, разбить и пленить грабителей…

Метель, бушевавшая всю ночь, затихла только к утру. Ночью возвратился из разведки Сухинов и доложил, что 17-й егерский полк выведен из Белой Церкви в неизвестном направлении. Муравьев-Апостол заволновался: он так надеялся на этот полк! «Надо было безостановочно идти к Белой Церкви, наверняка застали бы», — с горечью вслух корил он себя. Но, как говорят, беда не ходит в одиночку. Утром возвратились другие гонцы и доложили, что везде на дорогах заставы. Они не выполнили поручения.

Муравьев-Апостол становился мрачнее тучи. «Неужели мы опоздали?» — думал он и, взвесив новые обстоятельства, решил изменить ранее намеченный маршрут: вместо Белой Церкви идти на Житомир, где — в этом он был уверен — его ждет Горбачевский и другие единомышленники-артиллеристы.

А между тем около тысячи его солдат томились в ожидании. Неопределенность и бездеятельность не придавали им бодрости.

— Почто стоим? Почто медлим? — роптали бывалые солдаты, они словно чуяли неладное.

Утром Муравьев-Апостол вызвал к себе в хату офицеров.

— Я должен сообщить вам прискорбную весть, господа, — сказал он. — Из Белой Церкви 17-й егерский полк выведен в неизвестном направлении. Обстоятельства вынуждают меня идти сейчас на Житомир. В Житомире мы захватим корпусную квартиру, арестуем командира корпуса, его офицеров и присоединим к себе другие части, в которых имеются наши люди… Итак, с богом!

Офицеры поднялись со своих мест.

— Иван Иванович, — обратился Муравьев-Апостол к Сухинову, — берите две роты и следуйте в авангарде…

Весть о том, что черниговцы восстали против существующего режима, быстро разносилась вокруг. Крестьяне, радушно принимавшие солдат, решили предложить свои услуги восставшим. Муравьев-Апостол еще разговаривал с офицерами, когда караульный у его дома остановил двух мужиков:

— Сюда нельзя!

— Нам надобно с главным свидеться, — настаивали мужики.

Ипполит, сидевший у окна, заметил, что караульный безуспешно пытается отогнать от дома двух крестьян, вышел на улицу.

— Ваше благородие, — бросились к нему крестьяне, — сказывают, вы идете супротив господ помещиков, дак сделайте милость взять с собой наших ратников…

Ипполит улыбнулся.

— Покорнейше благодарим. Ваше благородное стремление зачтется вам господом богом, — сказал он и возвратился в квартиру.

— Зачем пожаловали? — спросил у брата Сергей Иванович.

— Просились в полк, — ответил Ипполит.

— А что? — оживился Сухинов. — Разве плохо взять с собой несколько сот озлобленных крестьян? Сомкнемся и сразу сильней…

— Нет, любезный Иван Иванович, может начаться резня. Погибнут невиновные. Кармелюк он сколько времени все сжигает, а что толку? То же самое было на Волге, когда Пугачев замыслил… Одно кровопролитие…

Сухинов хотя и согласился с доводом Муравьева-Апостола, но про себя думал: «А ведь в военных поселениях крестьяне вооружены. Много крестьян. Вот их бы и присовокупить… Почему никогда мы не брали оных в расчет? Помнится, Сергей Иванович ни разу даже не упоминал об этом? А если крестьянам еще земельку посулить, тогда… Наши солдаты Наполеона разбили только с надеждой, что выйдет какое-то послабление и крестьяне получат землю…»

Пройдет немного времени, и Сухинов найдет подтверждение правильности своим мыслям, а пока он верил, что Пестель и Муравьев-Апостол умнейшие люди и они знают, как вести дело.

Члены Южного и Северного обществ состояли в большинстве своем из людей высшего сословия; богатство и чины считались необходимым условием вступления в общество. Они намеревались произвести переворот одной военной силой, без участия народа. И только члены Славянского общества считали необходимым содействие всех сословий; в народе искали они помощи, без которой всякое изменение считали непрочным. Не случайно «славяне» приняли в члены общества сына бедного крестьянина канцеляриста Выгодовского. Судьба Выгодовского была необычной. Он был единственный из декабристов, который провел в тюрьмах и ссылке беспрерывно пятьдесят пять лет!

В правилах «славян» был записан такой пункт: «Никакой переворот не может быть успешным без согласия и содействия целой нации; посему прежде всего должно приготовить народ к новому образу гражданского существования и потом уже дать ему оный».

…Восставший полк выходил из села Ковалевки. Солнце, ранее закрытое облаками, вдруг ослепило землю, покрытую снегом, да так ярко, что солдаты повеселели, видя в этом хорошее предзнаменование. И здесь, как и в Василькове, проводить полк вышли все те, кто сердцем и душой был на стороне восставших.

А тем временем в Киеве, после допроса прапорщика Мозалевского и отправки его в камеру-одиночку, военный комендант, охая и ахая, все еще продолжал читать «Катехизис»: «Вопрос: Каким же образом ополчиться всем чистым сердцем? Ответ: Взять оружие и следовать за глаголящим во имя господне… и, низложив неправду и несчастия тиранства, восстановить правление, сходное с законом божиим».

— Ах, мерзавцы! Призывают к возмущению с оружием в руках! — воскликнул комендант, пряча «Катехизис» подальше в сейф.

Уже потом, вместе со следственными материалами на Мозалевского, Соловьева и Быстрицкого, командующий первой армией отправил в Петербург шесть обнаруженных экземпляров «Катехизиса», распорядился разыскать переписчиков, узнать, сколько экземпляров было написано, и принять меры к розыску остальных.

Писарей разыскали, допросили и установили, что экземпляров было одиннадцать. Писарей высекли и отправили в тюрьму. Позже нашли еще три экземпляра, а два словно в воду канули. Не помогло даже грозное требование самого императора: разыскать любой ценой.

Ветер был северный, пронизывающий. Под его порывами тревожно колыхались знамена. Темнели обжигаемые стужей лица солдат. Полк, сомкнутый в полувзводную колонну, шел вперед. Когда стало известно, что навстречу черниговцам движутся гусары, Сухинов со своим отрядом присоединился к основным силам. Полк сошел с дороги, раздалась команда:

— Ружья зарядить! Без команды не стрелять!

Прошли еще полверсты. Уже хорошо было видно стоящих впереди всадников. Вдруг оттуда громыхнуло, солдаты насторожились.

— Нас хотят запугать. Стреляют, видимо, холостыми, — сказал Сухинов.

Муравьев-Апостол приказал ускорить движение и, если гусары не присоединятся, смять их в рукопашной схватке и захватить орудия.

Вновь прозвучал пушечный выстрел. Картечь вырвала из рядов наступающих несколько солдат. Черниговцы изготовились для стрельбы, но опять поступила команда: «Не стрелять».

Стиснув зубы, Сухинов шел впереди цепи, подбадривая солдат. А когда по рядам пробежала горестная весть — убит ротный Щепилло, решимость солдат начала таять, хотя его место в строю тут же занял Ипполит. Они продолжали идти вперед, не понимая, почему им запрещают стрелять.

При очередном пушечном выстреле Ипполит схватился рукой за левое плечо. Через минуту рука была в крови, а красивое, почти пунцовое лицо его побледнело. Кто-то из раненных солдат вскрикнул, оставил строй, бросился в сторону. За ним сразу устремились другие. Солдат охватывала паника. Ряды черниговцев дрогнули.

Ипполит сделал несколько шагов в сторону, остановился, будто отыскивая кого-то, окинув взором заснеженную даль. Мысленно обнял все, что увидел. «Нет, живым… нет…» — достал пистолет, выстрелил себе в висок, упал к ногам подскочившего к нему гусара.

Ушел из жизни самый юный из декабристов… Он не мог пережить поражение и выполнил клятву.

Правый фланг черниговцев оторвался от колонны, скрылся за косогором. Муравьев-Апостол устремился туда, и там его догнала ужасная весть: погиб Ипполит. Сергей Иванович резко развернул коня: он что-то хотел сказать Кузьмину, но в это время картечь зацепила ему голову. Обливаясь кровью, Муравьев-Апостол упал с коня. С двух сторон к нему мчались гусары, но, опережая их, к нему подскочил на своем коне Бестужев-Рюмин, спрыгнул на снег, закричал:

— Сергей Иванович, вот вам конь, уходите! Уходите!

Муравьев-Апостол чуть приподнялся, горестно выдавил:

— Ипполит убит… Бедный папа, прости. Не уберегли мы его…

Гибель любимого, совсем юного брата для Сергея Ивановича была страшнее собственной смерти. Бестужеву казалось, что он уговорил Муравьева-Апостола взять его лошадь, но было уже поздно. Сопровождаемый гусарами, на полном скаку к ним подлетел генерал Гейсмар и громко приказал:

— Взять их!

Гусары схватили обоих, разоружили.

— Разрешите попрощаться с братом, — попросил Муравьев.

Гусары подвели Муравьева-Апостола к мертвому брату. Упал на колени и не сдержал слез.

Стрельба продолжалась.

Быстро набегали сумерки. Темнело, и в этом мраке, пораженный картечью в левую руку, упал Кузьмин.

— Ваше благородие, ваше благородие! — над Кузьминым склонился солдат.

— Не надо. Мне уже все равно, — проговорил Кузьмин, пряча пистолет в рукав. А через несколько минут и его схватили.

Сухинов увидел, как по полю, напуганная выстрелами и запахом крови, неслась лошадь без всадника.

— Братцы, да это же Воронок Сергея Ивановича! — тревожно произнес он. Сердце подсказало ему, что случилась беда.

Желая подать пример и воодушевить солдат своей храбростью, Сухинов появляется в самых опасных местах. С лихорадочным блеском в глазах, с обнаженным клинком, мчится впереди солдат. От участившихся выстрелов поле затянула серая пелена. Ряды черниговцев расстроились. Сухинов еще раз принимает отчаянную попытку приблизиться и захватить пушку. Опять с призывом: «За мной, братцы!» — вырвался вперед, но его порыва уже никто не поддержал. А тем временем гусары, разделавшись с черниговцами на правом фланге, обрушились на левый. Завидя мчавшихся гусаров, солдаты разбегались в стороны. Понимая, что полк постигла неудача, Сухинов решил не сдаваться на милость победителя, бросился в сторону села. Два гусара, устремившихся за ним, к счастью, угодили в огромный овраг, занесенный снегом, и, пока они выбирались оттуда, потеряли Сухинова из виду, а он тем временем достиг села. Минуя несколько дворов, задыхаясь, он вскочил в маленькую крестьянскую хату, насмерть перепугав ее хозяев.

— Ради бога, помогите укрыться! Меня преследуют…

Не понимая, что случилось, крестьянин хотел что-то сказать, но, услышав топот во дворе, упрятал Сухинова в сенях за дверями.

— Не заметили, куда побежал офицер? — спросили у хозяина гусары.

У Сухинова пересохло все во рту. Его бросало то в холод, то в жар.

— Побег, побег туда, за село кудысь, — ответил крестьянин. И гусары побежали в ту сторону, куда он указал.

Быстро надвигалась ночь.

— Идите, пане, до хаты. Москали побежали дали, — пригласил хозяин Сухинова, которого трепала нервная лихорадка, не давала успокоиться. «Все погибло. Что же делать?» — спрашивал себя Сухинов и не находил ответа, продолжал стоять за дверьми.

Связанных братьев Муравьевых-Апостолов Сергея и Матвея, а также Бестужева-Рюмина на санях привезли к корчме села Трилесы и заперли в холодной комнате, выставив усиленный караул.

Спустя некоторое время, туда привезли Кузьмина и Соловьева. Сергей Иванович потерял много крови, и теперь его лихорадило. Матвей прижался к брату, стараясь своим телом обогреть его. Бестужев-Рюмин снял шинель, прикрыл ею стонущего Сергея Ивановича. В углу на лавке молчаливо сидел Кузьмин. Штабс-капитан Соловьев стоял у окна, из его глаз непрерывно лились слезы. К нему подошел Бестужев-Рюмин, положил руку на плечо, тихо сказал:

— Что уж теперь печалиться? Не вернешь… — после его слов Соловьев еще пуще разрыдался. Бестужев-Рюмин еще что-то хотел сказать ему, но в это время послышался голос Сергея Ивановича: «Остановите его, остановите!» У Муравьева-Апостола был сильный жар, он в горячке продолжал отдавать какие-то команды. В комнате было темно. Матвей оставил брата, приоткрыл дверь, чтобы попросить доктора.

— Стой! — выросла перед ним фигура караульного.

— Позовите доктора, раненому плохо…

— Не велено, — выдавил караульный и с силой захлопнул дверь. Кузьмин, до сих пор молчавший и скрывавший свое ранение, порывисто поднялся, достал из рукава припрятанный там пистолет, направился к двери со словами:

— Сейчас я его, мерзавца, проучу…

— Не смей! — схватил его за руку Бестужев-Рюмин и уже совсем тихо спросил: — Откуда у тебя пистолет?

Кузьмин ничего не ответил, он молча возвратился на старое место.

Бестужев-Рюмин оживился, он лихорадочно обдумывал план побега, используя оружие Кузьмина. Он приблизился к Матвею и что-то шептал ему.

По-иному думал Кузьмин. Он вспомнил клятву, данную в Василькове, и решил, что настало время исполнить ее, но прежде он хотел еще что-то предпринять, чтобы дороже отдать жизнь.

Услышав топот конских копыт, Кузьмин прислонился к окну, увидел несколько всадников — впереди генерал Гейсмар. Решение пришло мгновенно. Когда Гейсмар соскочил с коня, Кузьмин, почти не целясь, послал в его сторону пулю, он не видел как, вздрогнув, упала лошадь, но услышал панический крик караульных, бежавших от дома, кисло улыбнулся. Через выбитое стекло в комнату, клубясь, врывался холодный воздух, рассеивая пороховой дым. Кузьмин отошел от окна, выпрямился, громко сказал:

— Прощайте, братья! — И в ту же секунду, приставив к виску пистолет, нажал курок. Когда к нему подбежали товарищи, он был мертв.

Окружив дом плотным кольцом, несколько гусар ворвались в избу, зажгли свечу, увидели в луже крови Кузьмина, намертво зажавшего в руке еще дымящий пистолет…

Вслед за гусарами в сопровождении свиты переступил порог генерал Гейсмар, он дрожал, как в лихорадке. Подошел к мертвому, брезгливо пнул его ногою, распорядился:

— Отнесите его к тем двоим, остальных тщательно обыскать…

К генералу обратился Матвей с просьбой:

— Ваше превосходительство, брату плохо. Велите прислать доктора.

— На виселице всем вам будет хорошо, — злобно ответил генерал, оставляя комнату.

Генерал Гейсмар, после того как по нему стрелял Кузьмин, несколько часов был в сильном потрясении. Он отдавал и тут же отменял нелепые распоряжения касательно солдат Черниговского полка, которых пленили его гусары. «Как поступить с солдатами? — задавал он себе вопрос. — Возвратить в Васильков нельзя, оставить на ночь в селе тоже нельзя: могут разбежаться. Куда же мне их девать?»

Обезоруженные черниговцы, плотно окруженные гусарами, уже второй час стояли на окраине села, на снегу, и тихо между собою переговаривались. Многие из них до конца еще не поняли, что произошло. «Мы ведь не стреляли. Стреляли-то по нас…» — недоумевали они.

От командира дивизии прискакал гонец с приказом: всех солдат доставить к дивизионной квартире. Многочисленный конвой тотчас вывел черниговцев на белоцерковскую дорогу, но как только колонна двинулась, прозвучала команда: «Стой!» Офицер, ехавший впереди колонны, осадил коня, повторил команду.

— Видимо, перекличку забыли сделать, — предположил фельдфебель Шутов, стоящий впереди колонны.

В сопровождении свиты, к солдатам подъехал генерал Гейсмар. Он прикинул, что, пока их доведут до Белой Церкви, наступит ночь, а ночью попробуй удержать почти тысячу человек, если они вздумают бежать…

Сидя на коне, стремясь, чтобы его услышали все солдаты, генерал громко приказал конвою:

— Всех бандитов, которые попытаются бежать, расстреливать на месте! Продолжайте движение, — и ускакал в село, а солдат, убитых его словами, повели дальше.

— Теперь, братцы, мы бандиты, а с бандитами разговор короткий: пуля или виселица, — сказал Шутов.

— А о шпицрутенах и плетях ты забыл? — спросил Шутова сосед.

Ни тюрьмы, ни каторга так не страшили солдат, как шпицрутены и плети, которыми уже не раз убивали за малейшую провинность их товарищей. Мучительная и позорная казнь.

Гейсмар подъехал к дому, в котором содержались арестованные офицеры. Там уже стояла санная упряжка, а конвой выводил арестованных. Сергея Ивановича с окровавленной повязкой на голове под руку вел брат Матвей. Следом за ними вывели Соловьева и Бестужева-Рюмина. Совсем юное лицо Бестужева-Рюмина сильно осунулось, побледнело.

Сергей Иванович увидел Гейсмара, который его хорошо знал, слабым голосом попросил:

— Ваше превосходительство, ради бога, не откажите нам проститься с телом погибшего брата.

Генерал нахмурил брови, молча что-то обдумывал. Он пуще огня боялся сейчас что-либо опрометчиво предпринять, что могло уронить его перед старшим начальством. Он разбил, пленил мятежников и в душе вынашивал мысль, что сам император отметит его подвиг. Гейсмар повернул голову к рядом стоящему офицеру, но тот с чувством сострадания глядел на Сергея Ивановича, молчал.

— По закону, ваше превосходительство, с усопшим позволительно проститься любому, а мы ведь братья, — наседал Матвей.

— Начальник караула! — Гейсмар повернулся к тучному майору с оттопыренными седыми усами. — Отведите Муравьевых к погибшему брату.

— Слушаюсь, — прохрипел майор и, назначив двух караульных, сам шагнул впереди Муравьевых.

Сергею Ивановичу стоило многих усилий пройти несколько шагов: болела и кружилась голова, к горлу подступала тошнота. Ему хотелось пить. Он уже несколько раз просил Матвея, и тот нагибался, брал горсть снега, комкал его в руке и подавал ему. Сергей Иванович пересохшими губами с жадностью захватывал комочки снега, проглатывал его.

Братья вскоре увидели пустую, заброшенную хату с ободранной крышей. Вместо окон торчали ничем не прикрытые дыры. У дверей хаты стоял караульный, а два других — прохаживались немного в стороне.

Гейсмар боялся, что украинские крестьяне могут выкрасть погибших страдальцев, чтобы похоронить по издавна заведенному православному обряду, на кладбище. Этого допустить он не мог. На кладбище для них не будет места. Об этом позаботится сам император.

— Пропусти, — приказал майор караульному, а сам отошел в сторону, начал закуривать.

Матвей, одной рукой придерживая брата, другою толкнул наполовину прогнившую дверь, и они оказались в хате. На полу лицами вверх лежали совершенно голые тела. Братья перекрестились. Тело Ипполита было крайним слева. Лицо его казалось гордым, спокойным.

Матвей помог раненому Сергею встать на колени, сам опустился рядом.

— Милый братец, — сказал Сергей Иванович, дальше разобрать его слов было невозможно…

В открытую дверь просунул голову майор:

— Время закончилось, господа.

Братья, не сговариваясь, подошли к телам Щепилло и Кузьмина, перекрестили их и только тогда направились к выходу.

Николай I еще не знал, что на юге все уже было кончено, с тревогой ждал оттуда известия. «А если пламя от Черниговского полка перекинется на другие части, что тогда?» — думал император. Предусматривая такую возможность, он сел писать письмо брату Константину в Варшаву.

«Только что получено мною известие о возмущении Черниговского полка Муравьевым-Апостолом в момент, когда его должны были арестовать, заставляет меня, не откладывая, сообщить Вам, дорогой Константин, что я отдал 3-й корпус под Ваше командование, о чем я уже написал Сакену. Я уполномачиваю Вас принимать все меры, чтобы помешать развитию этого зародыша мятежа, Вы можете, следовательно, двинуть все войска Ваших двух корпусов, которые сочтете необходимым употребить в дело, уведомив главнокомандующего, дабы он со своей стороны мог урегулировать движение своей армии. Я, принимая во внимание направление, взятое Муравьевым, не могу не опасаться, как бы Полтавский полк, командуемый Тизенгаузеном, который еще не арестован, а также Ахтырский гусарский и конная батарея, командиры которых тоже должны были быть арестованы, не присоединились к восставшим. Князь Волконский, который поблизости, если он еще не арестован, вероятно присоединится к ним. Таким образом, наберется от 6000 до 7000 человек, если не окажется честных людей, которые сумеют удержать порядок».

Николай ошибался в своих расчетах. Только в дивизии генерала Волконского, которой он временно командовал, было свыше десяти тысяч человек. Но Волконского, как и других заговорщиков, ждет арест. Он так и не получит сигнала от Муравьева-Апостола.

Сколько прошло времени, как Сухинов простоял за дверью, он не знал и, только когда уменьшилась нервная горячка, почувствовал запах гнилой картошки и чего-то кислого. На душе было невыносимо тяжело. Перед ним неотступно стоял вопрос: если дальше бороться невозможно, так зачем жить? Все равно расстреляют или, того хуже, повесят, но перед тем закуют в железо, посадят в тюрьму, проведут через все унижения и оскорбления. «А что добавлю я к нашему неудавшемуся делу? Ничего. Как „государственный преступник“ принесу невыносимую боль родной Катюше. Да не лучше ли сразу покончить со всем, самому? Избавить императорских палачей от лишнего труда». Рука потянулась к пистолету, но тут же опустилась. «Нет, еще рано».

Порывисто застегнул шинель. Зашел в комнату. Здесь было тепло, пахло восковой свечкой и копотью от лампады, мигающей в углу перед иконой. На кучке соломы, недалеко от печки, свернувшись калачиком, лежал маленький черный ягненок.

Хозяйка, пожилая и очень худая, подложила солому в печку и вышла из хаты, но вскоре возвратилась с ведром, полным воды, поставила его на деревянную подкладку, опять подошла к печке, извлекла оттуда горшок с картошкой и поставила на стол. Хозяин возвратился с улицы, объявил:

— Пошарили, пошарили служивые по домам и пишлы соби. Главный какой-то подъехал на санях, дак велел всем отправляться в соседние села искать…

Хозяйка поставила миску с солеными огурцами. Пригласила Сухинова к столу:

— Не панський це харч, не осудите…

Хозяин подошел к иконе, перекрестился, сел за стол. Сухинов только сейчас заметил, что у хозяина нет левой руки. Отказавшись от ужина, осторожно спросил:

— Ежели бы стакан чаю, поставьте, пожалуйста, самовар.

Хозяева переглянулись.

— Да у нас, мил человек, самовара сроду не было, сахара и чая також, — сказал хозяин и предложил испить водицы.

В хате наступила тишина. Хозяева, сидя за столом, тихо ели, время от времени кося глазами на красивое и задумчивое лицо Сухинова, уныло глядевшего в одну точку.

Хозяйка не удержалась:

— Це ж такого ще не було, щоб свои в своих стреляли. Кажуть, москали шли грабить Браницкую…

— Замолчи ты! — цыкнул на жену хозяин.

Сухинов поднялся, тяжело вздохнул, лицо его вмиг посуровело, большие черные глаза загорелись гневом:

— Нет, — возбужденно начал Сухинов, — вас обманывают. Не Браницкую грабить шли, нет. Мы хотели покончить с властью всех браницких над вами. Свободу хотели вам дать.

Хозяйка, услышав слова, показавшиеся ей страшными, мало понимая их смысл, несколько раз испуганно перекрестилась.

— Хранцузов коль разбили, так сказывали, царь петицию подписал, значит, свободу всем даровать чтобы, но почему-то не вышла, — сожалея, вставил хозяин.

— Это ложь. После изгнания Наполеона царь объявил манифест, в котором сказал, что народу нашему вознаграждение воздастся от бога. Вот и ждите теперь. Вы сами-то воевали? — спросил Сухинов у хозяина.

— А как же. Под Лейпцигом левая рука отчего оставлена?

Хозяин поднялся из-за стола, повернулся к иконе, вновь перекрестился. Затем добавил:

— В тамошних государствах тоже господа имеются, но продавать крестьянина не смей…

Сухинов подошел к замерзшему окну, подул на него, отогрел маленький глазок, взглянул на улицу.

— Никак метель поднялась.

— Ночью воронье сильно кричало, считай к буре, — сказал хозяин, доставая кисет с табаком.

— Не желаете? — протянул его Сухинову.

— Благодарю. Будьте любезны, у вас не найдется чего-либо для меня переодеться? Я заплачу.

Хозяин подошел к печке и где-то там из-за угла достал старую свитку, развернул ее.

— Оце все, що маемо…

— Спасибо. Она мне мала. Премного кланяюсь вам за то, что спасли мне жизнь, и хотя все равно меня ее лишат, но быть может, я еще успею сделать что-либо полезное отечеству…

При этих словах Сухинов сунул руку в карман, достал деньги, протянул их хозяину:

— Здесь десять рублей серебром…

— Господь с вами! — хозяин отстранил руку Сухинова. — За что же нам такое благодеяние…

Сухинов положил деньги на стол, порывисто обнял хозяина, поклонился его жене, вышел на улицу. Вскоре он затерялся в снежной мгле.

Командир корпуса генерал Рот примчался в Белую Церковь в то время, когда с черниговцами было покончено. Он сильно разгневался на командира бригады генерала Гейсмара за то, что тот не обождал его, и теперь боялся, что его обойдут славой.

Узнав, что один из зачинщиков бежал, он долго распекал Гейсмара.

— Как же вы могли упустить Сухинова? Вам ведомо, генерал, что с оружием в руках Сухинов чрезвычайно опасен? — грозно спрашивал Рот.

— Полагаю, что он далеко не уйдет. Сейчас зима, — оправдывался Гейсмар.

В тот же день генерал Рот отправил донесение в штаб 1-й армии. В донесении указывалось, что войска вверенного ему, Роту, корпуса усмирили бунтовщиков, а главных зачинщиков, кроме одного, поручика Сухинова, пленили. Донесение повез капитан Стих. В армии прочитали донесение и тут же отправили его прямо в Петербург. Повез донесение тот же капитан Стих.

В Петербурге военный министр Татищев так обрадовался донесению, что не стал надевать шинель, в одном мундире выбежал на улицу и, вскочив в свой экипаж, помчался в Зимний дворец. Через несколько минут он предстал перед самым императором.

— Превосходно, превосходно, — радовался Николай, — Велите незамедлительно разыскать сбежавшего Сухинова…

Татищев вышел из кабинета императора с его указом в руке, согласно которому генерал Рот награждался лентой Александра Невского, а капитану Стиху присваивалось воинское звание подполковника.

Снег косыми сугробами перемел дорогу. Идти становилось все труднее. От нервного перенапряжения давали о себе знать старые раны. Сухинов шел долго, и только глубокой ночью, словно копны сена, покрытые снегом, показались хатки села Гребенки. Село это было дорого сердцу Сухинова. Здесь жила его любовь — Катенька — и кумовья Шалацкие. Здесь он собирался встречать Новый год. Здесь его ждали.

«К Кате не зайду. Зачем тревожить ее доброе сердце? Только к Шалацким, дабы переодеться». Дом бывшего эконома Браницкого стоял на противоположном конце села. Сухинов вспомнил, как три года назад он крестил младшего сына Шалацких — Владислава. Тогда и познакомился с Катюшей. Вскоре знакомство переросло в любовь. С тех пор он нигде не чувствовал себя так хорошо, как здесь.

В доме Шалацких, несмотря на поздний час, Сухинов заметил свет, пробивающийся через щели ставень. «Может, у них гости?»

Подошел поближе к окну, прислушался. Тихо. Осторожно постучался в дверь:

— Кто там? — послышался знакомый голос хозяйки.

— Я, Верочка.

— Ой, Иван Иванович…

Вера узнала голос своего кума, поспешно открыла дверь.

— Входите, пожалуйста. Что так поздно? Сбегать за Катенькой? Она уже вас заждалась… — В квартире, не раздеваясь, Сухинов тяжело опустился на стул.

— Да что с вами? На вас лица нет, Иван Иванович, да раздевайтесь, пожалуйста. Сейчас Станислава позову, он в детской, что-то наш Владик нездоров.

В комнату вошел Станислав Антонович, поздоровался с Сухиновым, спросил:

— Вы никак заболели? У вас жар?

— Пустое. Пройдет. Вы слышали, наверно, стрельбу пушек? Это стреляли по нас…

Сухинов попросил воды. Залпом выпил целую кружку и вкратце рассказал о том, что произошло.

— Милейший Иван Иванович, что же вы наделали… — почти шепотом произнес Станислав.

Сухинов долго молчал, а потом сдавленным голосом ответил:

— Теперь не вернешь. Пошли мы на верную гибель. Предполагали, что может быть неудача, но только не то, что случилось…

— И что же теперь? — осторожно поинтересовался Шалацкий. Сухинова занимало сейчас другое, и он сказал об этом.

— Я понимаю, что подвергаю вас опасности, но другого выхода у меня не было. Дайте, пожалуйста, мне гражданское платье, и я немедля оставлю вас, пока ночь. Ну, а ежели хотите, я открою вам свой план. Знаю, что теперь мне все равно погибать, но, чтобы не зря, проберусь я в Петербург и ухлопаю новоиспеченного императора. Это должны были сделать другие, но что-то не получилось…

— Верочка! — вскрикнул Станислав, обращаясь к жене. — В своем ли уме наш кум? — Потом повернулся к Сухинову: — Иван Иванович, после всего, что случилось, как вы можете? Мы упадем на колени и будем молить вас, ради бога, не идите на этот безумный шаг. Ради нас. Ради вашей милой Катеньки. Мы не выпустим вас из квартиры, пока не дадите слово, что отказываетесь от этой страшной затеи.

Мольба Станислава и Веры подействовала на Сухинова.

— Что же прикажете мне делать? — примирительно спросил он. — Мне ведь все равно погибать, и надобно подороже отдать жизнь…

— Пробирайтесь на юг, а оттуда за границу, и вы будете спасены. Мы дадим вам сани и лошадь. Доберетесь быстро, пока розыск еще не дан.

Несколько раз Вера порывалась пойти позвать Катеньку, но Сухинов решительно возражал:

— Не надо. Не хочу и не могу видеть ее рыдающей… Пусть в памяти моей она останется такой, как есть… Дайте мне, пожалуйста, перо и бумагу, оставлю ей письмо, но чтобы она никому об этом не проговорилась, а то и ей беда будет… Государь начнет рубить лес, и щепок много будет…

— Плохо знаете вы свою Катю. Она не из тех, которые могут сделать такую глупость, — сказала Вера.

Пока Сухинов писал письмо, хозяева оставили его одного, а потом подали ему одежду, чтобы переоделся.

Уже далеко за полночь Шалацкий, накинув на плечи пальто, одел шапку.

— Вы куда? — удивленно поднял брови Сухинов.

— Пойду приготовлю вам сани и лошадь.

— Нет, этого я принять не могу. Вы и без того много сделали для меня.

— Ах, дорогой Иван Иванович, мы не обеднеем. Это такая малость, но она может вам помочь, — сказал Станислав, выходя из дома, и пока его не было, Сухинов попросил разрешения зайти в детскую, попрощаться с Владиком. Ему хотелось в последний раз взглянуть на своего крестника, который был очень привязан к нему.

Вера зажгла свечу, приоткрыла дверь в детскую, попросила зайти. Широко раскинув руки, Владислав спал. Минуту постояв у его кроватки, Сухинов повернулся к Вере, взял ее руку, опустился на колени, прошептал:

— Прощайте, милая и незабвенная. Больше не свидимся, — горячо целовал ей руку. Вера не выдержала и, рыдая, быстро вышла из детской, чтобы не разбудить сына. Сухинову хотелось сказать ей какие-то слова утешения, и он сказал, сам не веря им:

— Ничего, все будет хорошо…

Знал, что навсегда покидает этих милых людей. Покидает здесь свою любовь и надежду, и все же находил в себе силы держаться.

Возвратился Станислав. Смахнув снежинки с шапки, сказал:

— Все готово, Иван Иванович!

Сухинов обнял Веру, а затем друга, вышел во двор. У крыльца стояла запряженная в небольшие двухместные сани гнедая лошадь, нетерпеливо стучала копытами.

Накинув платок на плечи, следом за мужчинами на порог вышла Вера.

— Иван Иванович, а это? — Она показала на сверток его военной одежды и саблю.

— Одежду бросайте в сани, а саблю, пожалуйста, оставьте себе на память. Она серебряная, досталась мне за пролитую кровь. Спрячьте.

Вера с грустью сказала:

— Пуговицы от мундира я срезала, отдам на память бедняжке Катеньке. Милый наш Иван Иванович, неужто это все? — спросила она и, не дождавшись ответа, перекрестила его, закрыла ладонью лицо и ушла в дом.

Сытая лошадь легко вынесла сани из распахнутых ворот, и перед Сухиновым вновь встал вопрос: «Что делать? Куда ехать?» Но вскоре бурное волнение уступило место апатии.